Агалаков Дмитрий Валентинович : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/23045/index.shtml'>Дмитрий Агалаков</a></h1> <img id='mainimg' src="/files/23046/1.jpg" width="145" height="113" alt="Агалаков Дмитрий Валентинович"></a> <span class="date"><span>03 апреля 2008 12:09</span></span> <h3><i>Автор:</i> Дмитрий Агалаков</h3> <h2>Агалаков Дмитрий Валентинович</h2> <P><STRONG>Агалаков Дмитрий Валентинович, родился в 1966 году в Самаре, окончил Самарское художественное училище и Высшие Литературные курсы при Литературном институте им.Горького в Москве. Член Союза писателей России и Международной Ассоциации писателей фантастов.</STRONG></P> <P><STRONG>Автор романов: «Серебряная пуля для волка из Жеводана», «Подсолнух», «Империя Черной Королевы», «Сокровище князей Белецких», «Утопленница»; романа в двух книгах о Жанне д,Арк: «Принцесса крови» и «Полет Орлицы». Автор ряда повестей и рассказов, публиковавшихся в российской периодике, а так же многих очерков по истории Самарского края.</STRONG></P> <P><STRONG>Работая в прозе, Дмитрий Агалаков не ограничивает себя одним жанром — будь то традиционно реалистическая, авантюрная или научно-фантастическая литература. </STRONG></P> <P><STRONG>Историко-приключенческим детективом Дмитрия Агалакова «Сокровище князей Белецких» издательство «Вече» в 2002 году открыло новую рубрику — «Госпожа удача». По-настоящему стали этапными такие романы, как психологическая драма «Подсолнух» и фантастическая антиутопия «Империя Черной Королевы». И конечно же, вышедшая в том же издательстве «Вече», в 2006 – 2007 гг., героическая эпопея о Жанне д,Арк в двух томах: «Принцесса крови» и «Полет Орлицы».</STRONG></P> <P><STRONG>Но, выбрав путь романиста, автор искренне влюблен в малую прозу. И неважно, представляет она литературу аллегорическую, как повесть-притча «Город аттракционов», рассказ «Флейта в его саду», или это остросюжетная новеллистика, как «Зечка» и «Райские кущи». </STRONG></P> <P><STRONG>«Книга «Город аттракционов» - это проза моих тридцати лет, - говорит Дмитрий Агалаков. – Почти все эти произведения в разное время выходили в российской периодике. Некоторые я назвал бы сейчас очень романтичными, другие – просто хулиганскими. Для меня же особенно дорогими являются те небольшие зарисовки, герои которых — реальные люди. С которыми я встречался, дружил, делил хлеб и вино. И конечно, любовь». </STRONG></P> <P><STRONG>Почти все рассказы Дмитрия Агалакова написаны, если говорить языком изобразительного искусства, буквально «с натуры». Сюда можно отнести повесть «Птица в зимнем небе», рассказы «Кепка Вождя, или Парадный портрет ко Всесоюзному коммунистическому субботнику», «Ксения», «Шура, Лефон и затонувший «Титаник», «Человек с японской собачкой», «Праздник», «Моя профессия – Дед Мороз». </STRONG></P> <P><STRONG>«В романах необходимо быть концептуалистом, - признается Дмитрий Агалаков. – Работая над рассказами, я отдыхал. Всю жизнь я мечтал вести дневник, но лень и временами накатывающая несобранность мешали этому, как могли. Мои рассказы - это и есть часть ненаписанного дневника. Вспоминая близких мне людей, я не стараюсь навести глянец на их характеры. Они мне дороги такими, какими были когда-то. И каким, вместе с ними, был я. Надеюсь, эта книга найдет отклик в сердцах всех любителей современной русской литературы».</STRONG></P> <P><STRONG>Сейчас Дмитрий Агалаков, на средства, выделенные в рамках «Губернских грантов в области культуры и искусства», готовит к изданию роман «Князь Григорий Засекин» - о легендарном строителе крепости Самара Григории Осиповиче Засекине.</STRONG></P> <P><STRONG></STRONG> </P> <P><STRONG>АЛМАЗНАЯ СКАЛА</STRONG></P> <P><STRONG>рассказ</STRONG></P> <P><I><STRONG>Алёне</STRONG></I></P> <P> </P> <P>Однажды на землю пришел прекрасный месяц август. И мы со старым приятелем, как это случалось каждое лето, приехали отдыхать на турбазу с ласковым названием, от которого веяло пряным, терпким привкусом летних трав и цветов. Скорее, это был даже не приезд, а возвращение. В первый же день после обеда он застрял в бильярдной, по своему обыкновению, а я отправился к озеру...</P> <P>Она сидела на скамейке в открытом белом платье, совсем коротком, вытянув вперед загорелые ноги, распустив по круглым плечам темные волосы, прогнувшись естественно и нежно. Подперев голову рукой с цветными пластмассовыми кольцами на запястье, она смотрела на воду. </P> <P>Через минуту я знал ее имя...</P> <P>Наверное, это и можно было назвать счастливым кругом. Заливаясь горючими слезами, мы выпорхнули на белый свет в одном роддоме, с той лишь разницей, что я проделал это на шесть лет раньше. Учились в одной школе. Всю эту жизнь мы ходили рядом: в одни и те же кинотеатры и на дискотеку - в городской парк. Стоило ей выбраться из очередного кафе, как там появлялся я; на концертах, кажется, наши места были через одно; мы предпочитали одни и те же блюда; одно и то же вино. Она любила те книги, о которых я еще не успел забыть. Мы прожили в нашем городе всю жизнь, ничего не зная друг о друге. Встречали людей, называли их близкими, потом с ними расставались. Грустили, плакали, радовались, но всегда надеялись, что это случится. </P> <P>Мне было двадцать пять, ей - девятнадцать. Чем не пара? Мы не стали дожидаться условных сроков. Зачем? Хватило первого взгляда. Она отправила двух подружек, с которыми отдыхала в «Лугах», на дискотеку; мы заперлись в ее домике... Она была прекрасной женщиной: не от большого опыта, - по наитию, от желания отдать себя целиком нежданно-негаданно встретившемуся ей любимому... </P> <P>Прошло две недели, нам пора было уезжать. И тут администрация турбазы предложила отдыхающим остаться еще на пару дней. За дополнительную плату, разумеется. Об этом торжественно объявили в столовой во время прощального обеда. Так, блажь: заезд-то последний. Осень на носу. Есть смельчаки? Да, есть. Я, мой приятель и еще десятка полтора романтиков. А вот она и ее подружки отказались. Для них все было уже решено. За одной из девушек приезжал отец, большой начальник, на личной черной «Волге». Родители ждут не дождутся. Я был не против: счастливый круг на самом деле замыкался как нельзя успешнее. И мне предоставлялось время почти в полном одиночестве осмыслить наконец свалившуюся на мою голову благодать. А через два дня, когда по дорожкам турбазы уже не летний ветер будет перегонять редкие, раньше других пожелтевшие и опавшие листья, я уеду в город. Дальнейшее мы расписали буквально по часам. Я знал, что приму ванну, высплюсь, а вечером... открою своей гостье дверь. У нас намечался торжественный ужин, - она грозилась устроить мне настоящее пиршество, - а потом все будет точно так же, как было в эти пролетевшие здесь полмесяца... </P> <P>И, возможно, продлится долго.</P> <P>Всю жизнь? </P> <P>Если бы меня спросили об этом, я бы решился сразу - не усомнился бы ни на минуту.</P> <P> </P> <P>...Завелся автомобиль, на пыльной крыше его ожили два скрюченных ореховых листа. Рука Лены потянулась к дверце, она взялась за ручку - мутное зеркальце с полоской неба, отдернула пальцы, обернулась. Ее глаза смотрели терпеливо, но улыбка торопила. Я потянулся к ней - неловко, стесняясь темнеющего силуэта водителя в салоне... Подружки хихикали. Обыкновенная женская зависть.</P> <P>Устроившись на заднем сиденье, она махала мне рукой через стекло, пока на повороте машину не захлестнул кустарник...</P> <P> </P> <P>Точно волны, мы разбиваемся у подножия вечности. У алмазной скалы. Самой грозной изо всех скал. Самой крепкой. Миллионы, - мы грозно накатываем, штурмуя ее - и разбиваемся в пену. В мельчайшие, сверкающие на солнце брызги. А потом нам приходят на смену другие волны. А мы - забыты. Нас больше нет. Так было и так будет всегда. </P> <P>Но даже зная наперед, чем все закончится, не остановимся. Мы желаем одного - разрушить твердь, преодолеть ее, проникнуть, просочиться, узнать. Однажды поймав чью-то руку, почувствовав ее тепло, мы не хотим с ним расстаться, не верим, что такое возможно. Однажды взяв это тепло себе, присвоив его с нежностью, согревшись им, в нем искупавшись, пропитав им все свое существо, мы не желаем отпустить его, думая, что теперь оно с нами - навсегда. </P> <P>Алмазная скала, - каждому живущему на земле столкнуться с ней. Подножие вечности, у которой все волны превращаются в прозрачную пыль...</P> <P> </P> <P>Ежегодно мы приезжали на одну и ту же турбазу неподалеку от села Царевщина. Здесь летних городков было с излишком. Но оставаться едва ли не одним - среди наступающей осени - нам раньше не приходилось. После шумного трехмесячного пиршества перемена во всем была слишком разительна. Пляж, непривычно голый, казался брошенным. Еще вчера я так хотел одинокого неба, желтеющих крон под торопливыми облаками, тишины и покоя. Не прошло и часа, как я понял, что ошибся. Все это было мне не нужно. И я не понимал - почему. А знакомый пейзаж по ходу нашей прогулки менялся, открываясь по-новому. Во всем было неожиданное одиночество. В синей волнообразной полосе Жигулей на той стороне Волги; в спокойных, с легкой рябью, ухвативших по куску ускользающего неба озер; в извилистой дороге, ведущей к побережью; в дугообразном мостике над протокой, даже в гравии (сейчас - сером, но ослепительно белом в солнечные дни); в нитях камышей, и - дальше: в густом серебристом осиннике, гудевшем, - стоило добраться до него, оказаться в ветреные дни под его крышей, - что есть мочи...</P> <P>Воздух остывал. </P> <P>Мы все чаще замедляли шаг, брели наобум, пока я не остановился у облезлого, криво вкопанного в песок турника. У самой дорожки. По окрасу, под стать ему были качели, чья скамеечка потеряла одну из трех досок – Бог знает когда... Сидя на крайней доске, каждый день здесь раскачивалась девочка лет десяти с глянцевой кожей цвета какао, с копной расчесанных пшеничных волос, в красных трусиках с белой бабочкой на бедре. Казалось, для нее ничего и никого не существовало, даже редких купальщиков и их отважных детей, визжавших тут же, неподалеку, в брызгах озерной пены. Медленно качаясь, она наблюдала с завидным вниманием одну и ту же картину, как пальчики ее вытянутой ступни оставляют на песке зигзагообразные волны. Как-то я проходил мимо, и она подняла голову. Я остановился и посмотрел в глаза переростка-Дюймовочки – наверное, слишком внимательно. Нахмурив брови, она опустила ресницы; ее нога поднялась и тут же неуклюже ткнулась в песок. Я зашагал прочь...</P> <P>Качели пустовали. Хозяйки их, созерцавшей изменчивость песка, не было. Пляж, покрытый холодными барханами, спал. Озеро - с толикой изменчивого неба - казалось холодным. </P> <P>Где-то уже недалеко притаился вечер. И еще немного, и он готов будет залить серебро дальних осин - целых лесных массивов - алым светом. Облака тянулись, ползли прочь за синие перевалы гор. Многое уходило за ними, и я теперь жалел, что сегодня утром поддался настоянию своего приятеля, заядлого бильярдиста, продлить путевки.</P> <P>Странное чувство преследовало меня: опустошения, тоски и вдруг открывшегося обмана...</P> <P> </P> <P>Она любила мои руки. Лена говорила, что они - нежные, послушные, понятливые. Признавалась, что если могла бы, то воспела бы их. Посвятила бы им стихотворение. Очень красивое. Но ее слова и были лучшим стихотворением. Их могло превзойти только другое поэтическое произведение - губы Лены. Там, в этих лесах, куда мы уходили с ней после завтрака, - уходили с казенными одеялами и снедью, купленной в турбазном павильончике, - она могла целовать мои пальцы и ладони часами. Пока я говорил, что-то рассказывал. Ей нравилось меня слушать. В этих поцелуях не было ничего порочного, излишне открытого, просто желание узнать меня: на ощупь, всего; почувствовать, ощутить все тепло, которое было во мне, которым я делился с ней... Но то же происходило и со мной. Я точно так же изучал ее. И подспорьем в этом служило бесконечное разнообразие прикосновений, - руками, коленями, языком. Вокруг не было никого. Разве что комары. Я хорошо знал здешние места, тайные тропки, ведущие на крохотные зеленые островки, окруженные озерами и болотцами. Там можно было укрыться, не боясь, что тебя нечаянно обнаружат. Зато над головой, если опрокинуться навзничь, обязательно раскинув руки, текли летние облака и шумели осины. Здесь они росли кругом. Везде слышался их сбивчивый шепот, их шелест...</P> <P>Из четырех одеял мы выстилали целый ковер. Он служил нам постелью, столом, это был наш маленький дом, шатер, наша колыбель. Мы учились любить друг друга в этой колыбели, забыв обо всех других, когда-то принимавших нас. Их не существовало. И не должно было существовать никогда. Я знал, что кожа Лены – шелк, какого не было ни у одной из самых прекрасных и нежных принцесс, когда-либо живших на земле. А линия ее тела (что начинается где-то в волосах, в этом душистом водопаде, мягко касается брови, рисует подбородок, неторопливо бежит через плечо и ключицу, туго очерчивает грудь, делает нежный овал на животе, круто перетекает из талии в бедро и уходит к колену и дальше - к ступне) совершенна, и ни один художник не запечатлеет этого, ни одна фотография не сможет сохранить ее движение. Только я смогу понять ее, постичь, с трепетом и любовью раствориться в ней... И в тысячах других ее линий - о которых, возможно, не подозревала она сама и которые так отчетливо были видны мне. </P> <P>Однажды она прихватила на один из наших островков книгу. Она читала ее, лежа на животе, подняв ноги так, что передо мной были ее ступни, розовые, с прилипшими к ним золотыми песчинками. Волосы Лены были переброшены через одно плечо. Я видел ее щеку, ушную раковину. Ее лопатки и плечи иногда приходили в движение, когда она перелистывала страницу или сдувала легкую прядь; пятки время от времени беззаботно натыкались друг на друга, попадая в неровную солнечную полосу, вырывавшуюся из листвы и бегущую по земле. Наконец, Лена обернулась и, встретив мой взгляд, улыбнулась мне. «Как это хорошо, что в моих руках нет кисти или карандаша, - думал я, когда она продолжала чтение, - что вовсе не они цель моей жизни. Иначе бы я умер от ярости и собственного бессилия, или сошел с ума...» Вся живопись, пришедшая из прошлого, все разнообразие красок, когда-либо найденных, открытых самыми великими мастерами, не смогли бы стать для нее сетью, поймать ее, наполнить доверху. Она была тем сосудом, который мог вместить в себя весь мир без остатка. </P> <P>Не иначе...</P> <P> </P> <P>...Мы прошатались до темноты. Скоро хриплый голос в динамиках, развешанных по всей турбазе, оповестил оставшихся об ужине.</P> <P>После незатейливой трапезы приятель мой остался, как и всегда, в бильярдной, где был признан королем, и не один год подряд. К его несчастью - настоящие противники сегодня уехали, остались жалкие дилетанты. Я же, посидев на берегу, у черной воды, на той самой лавочке, где двумя неделями раньше встретил Лену, направился к своему домику. Дорога к нему вела через недавнее Ленино обиталище, покинутое тремя хозяйками так недавно. Пройти мимо я не смог, да и не хотел этого делать. Я уселся за столик у их веранды... Но и здесь все оказалось по-другому, не так, как хотелось мне. Вокруг была пустота. Вот когда явилась расплата за две безмятежные, счастливо прожитые недели. </P> <P>Уже поздний вечер. Я с удивлением рассматриваю веранду, освещенную прожектором. Он – местное светило, с темнотой принимающее у солнца эстафету. Конкурент Луне, и не из слабого десятка. Каждый раз, когда я провожал Лену домой, мы выныривали из темноты в его широкое световое поле. Свет разливается по веранде, вызолотив четыре ее столбика, подпирающие крышу; пробирается в самые дальние углы, даже до коварной паутины. Ее хозяина, сейчас - спрятавшегося, я, когда пребывал в хорошем расположении духа, подкармливал древесными гусеницами. Разбросав тени, свет прожектора застыл в литровой банке из под клубничного компота, - его вкус, кажется, еще у меня на языке, - выхватил несколько прищепок на обвислой веревке, где в солнечные дни сушились три купальника; он даже дотянулся до самодельного веника, лежащего на полу веранды... А вот веник этот - чужой. Он появился сегодня, когда матрацы, простыни, негреющие одеяла, мутный официальный графин, ведерко и прочие казенные предметы перекочевали на складскую. Покинув домик, они превратили жилище в запустелое, необетованное. Но дверь закрыта, и мне кажется, что там внутри просто легли спать, - чуть раньше, без чаепитий, бесед за полночь, ночных гуляний. И если я сейчас встану и постучусь, то несомненно услышу шуршание и возню, скрип пружин. А потом на мой голос, наскоро запахнув коротенький халат, приставив к губам палец, выйдет она...</P> <P>Я ощущаю утрату. Чувствую ее так близко, как вчера ночью осязал своим плечом – плечо Лены. Когда она, в джинсах и теплом бардовом свитере, прильнула ко мне. И молчание не угнетало нас. Наоборот. Хватало того, что она держала меня за руку... Эта утрата – почти физическая боль. Она рядом, я хочу понять ее. Но не могу этого сделать, и неумение раздражает и злит меня. Так ползут минуты. Я закрываю глаза, плотно сжимаю веки, - и только тогда, из темноты, появляется светлый абрис; он наливается ярким светом, обретает плоть; это – лицо; позади него – пляж, полоса озера, растянутый на столбах невод волейбольной сетки. Там, на песке, мы касаемся друг друга носами; зажмуривая один глаз, я вижу прозрачный пух на загорелой щеке Лены; различаю каждый волосок – мягкий, послушный. Лена чуть подается назад, улыбаясь, прищуривает глаза. «А я думала, что у тебя ресницы длинные, - тихо, почти шепотом, говорит она. – Оказывается, нет…» Да, все было именно так. Теплый песок, заползающий куда ему вздумается. Сплющенные носы. Подвижная шелковистая гусеница – бровь моей девушки. Голос Лены и запах абрикосов: ее теплое дыхание на моих губах...</P> <P>Открываю глаза – вокруг меня ночь. С соседней турбазы слышны басы. Наверное, там дискотека. Для поварих и грузчиков. Но это - далеко. Почти на другом конце света... </P> <P>Свежесть, ее так много, что можно захлебнуться, потерять сознание...</P> <P>Желание курить поднимает меня со скамейки. Домик мой – через один, но с другой стороны дорожки. Беру новую пачку, усаживаюсь на своей веранде – на облезлый стул. Веранда Лены, попавшая в свет прожектора, хорошо видна мне – я с волнением рассматриваю ее из кромешной темноты. Около домика любимой множество теней. Я с волнением раскуриваю сигарету. Ветер едва шевелит деревья, кусты – и оттого все наполнено едва уловимым движением. Но сами стволы – неподвижны, и незыблемы бегущие к моему домику по асфальтовой дорожке их черные тени... Вихрь воспоминаний закручивает меня с новой силой, я не могу найти опору, и вдруг оказываюсь там, где, наверное, и должен был оказаться рано или поздно. Вчерашняя ночь... Я подглядывал за Леной из темноты. Как и сейчас, сидел на том же облезлом стуле. Точно на сцене, мне открывались четыре золотых столбика. А Лена – она стояла в центре своей веранды. К тому времени мы уже попрощались. Я даже потушил сигарету, чтобы Лена не заметила меня, не открыла моего шпионства. Ее волосы, днем - темные, золотились в огне прожектора. Опершись ладонями о перила, она смотрела вверх. Там были обрывки ночного неба. Что же она увидела? Какое из созвездий? Ее подбородок был высоко поднят. Горели золотым шаром волосы. И ночной ветер шевелил этот невесомый шар. Лицо - профиль - было предельно точным рисунком. Хотя, что она могла увидеть из-за этого прожектора?.. И все-таки мне показалось, что в эти минуты она жила здесь и - где-то очень далеко. За много веков до нашего. И я случайно увидел эту связь, понял ее. Может быть, сама Лена не могла понять, что сейчас с ней происходит. Что она ищет. Что хочет увидеть. Но я обо всем знал наверняка! Мне даже показалось, что она встала на цыпочки. Ей хотелось лучше рассмотреть нечто, что вот-вот может открыться ей. Я был уверен: сейчас она протянет руку, и на ладонь ее упадет звезда... Но она стояла без движения. Не двигался и я, затаившись, боясь пропустить хотя бы одно мгновение вдруг случившейся картины. В эти минуты я уже не думал о времени. То ли оно остановилось, то ли его не было вовсе... Потом Лена разом обмякла - внезапно; опустив голову, она повернулась, открыла дверь и... веранда опустела.</P> <P>Вот она - утрата: я потерял девушку, наблюдавшую за ночным небосводом. И эта же утрата - обман. Лучшее мгновение жизни осталось воспоминанием... Я все еще вижу Лену - она стоит у меня перед глазами, - но на самом деле ее нет. Веранда пуста... </P> <P>Я катапультирую окурок в ближайшие кусты и встаю со стула, - он с грохотом отодвигается, открываю дверь в свой домик. И меня сразу же обволакивает комнатная духота...</P> <P> </P> <P>Почему все случается так, а не иначе? </P> <P>Целый год мы встречались, выслушивая всяческие намеки от родителей о будущей женитьбе. И от друзей, желавших погулять на свадьбе. Что было потом?.. Я упросил Лену заказать для торжества роскошную мини-юбку. То, что сверху, тоже было «мини». Она оказалась под фатой почти нагишом. Лена была волшебной бабочкой, ангелом. Мы танцевали - одни в середине залы. Лена была белым пером, дрожавшим на моей ладони. В нее влюбились все, кто был на этом представлении. А кто не влюбился бы, тот перестал бы для меня существовать. Только родители Лены взяли и обиделись на меня. Но моя мать была рада, потому что считала: если у женщины красивая фигура, то нечего ее прятать. Тем более - на собственной свадьбе: пусть позавидуют жениху. </P> <P>Иногда у нас были очень счастливые дни. Этого счастья хватило бы на многих. Но мы бы никогда не поделились им. Ни единой каплей. Все это было - наше. Когда-нибудь, уходя насовсем, если это действительно должно было случиться с нами, расставаясь со всем, что было дорого или ненавистно, стоит иметь в памяти такие дни... </P> <P> </P> <P>...Я выхожу из домика с полотенцем через плечо, спускаюсь по ступеням, сворачиваю по дорожке - в темноту. Свежесть, грохот далекой музыки. Листья тянутся ко мне из этой темноты, касаются лица. Я пригибаюсь и уже впереди вижу свет. Это - лампочка над шестью умывальниками, там обязательно кружится мошкара и поджидают меня комары... Вот я и на месте. Окатываю себя ледяной водой из под крана. Это - блаженство. Вокруг ночь. Тишина. Только пение комара, лихорадочно рыщущего в поисках аэродрома. Кажется, он выбирает мое плечо. Точно. Жало уже занесено, но я успеваю положить мыло и замахнуться. Хлопок - комар улетает. Надолго ли...</P> <P> </P> <P>Почему все случается так, а не иначе...</P> <P>Мы взрослели. Лена из милой девчонки стала прекрасной женщиной. Я заметил это в тот день, когда увидел на улице даму, выпорхнувшую из такси. Быстро, на шпильках, она шагала под зонтом к подъезду, - лил сумасшедший дождь. Я просто не сразу узнал ее...</P> <P>Может быть, кому-то удается просочиться через алмазную скалу, за которой вечность? Не разбиться, не пропасть. Я много прочел романов, и знаю, что такое случается. Сколько имен, прекрасных имен... Но где же мое имя, ее?</P> <P>Однажды Лена спросила: «Ты меня любишь по-прежнему?» «Да, - ответил я. - Но почему ты спрашиваешь?» Она в ответ только пожала плечами. Я вспомнил, как очень давно, летом, мы шли по старому городскому бульвару, денег оставалось на одно мороженое; Лена кусала эскимо и через раз передавала его мне - из губ в губы. Это ли было не счастьем?.. </P> <P>Только, что ни говори, а шесть пролетевших лет – тоже не шутка. </P> <P>Вначале я все реже вспоминал девушку, стоявшую на веранде, смотревшую в ночное небо. (За все эти годы я так и не спросил Лену, что она видела там, наверху, какая звезда должна была упасть в ее ладонь. Может быть, я боялся нежданного ответа - что не было никакой звезды и в помине?) Потом все линии и краски, из которых была создана Лена, потускнели. Но только для меня. Для других, наверное, все это было еще большей загадкой, свежестью, волшебством! Ко мне же приходила уверенность, что будь я художником, возьми карандаш, в двух штрихах смог бы нарисовать ее... Вспоминая свою жизнь, мне кажется, я вспоминаю жизнь мало знакомых мне людей. Так, документальная кинопленка, и чем дальше, тем больше она покрыта трещинами, надломами. Тем больше в ней неясностей, пустот. Темных пятен. Черных дыр. И разглядывая тот или иной сюжет, я уже мало что понимаю. Кто это был там – очень далеко, за тридевять земель, на другой планете, - я или нет? И была ли она? А если была, то, встреть я на улице ее, узнаю ли? Или пройду мимо, ничего не вспомнив… </P> <P> </P> <P>…Отхожу от умывальника, куда уже потянулась вся комариная рать, иду по тропинке обратно, ныряю в ту же темноту. Я размышляю о том, как мы встретимся в городе… Я высплюсь, приму ванну. А потом открою Лене дверь. Она собиралась устроить мне настоящий пир; а еще - отпроситься у мамы в этот день на ночь. Даже придумала фантастический предлог: кажется, поездку с курсом на загородное мероприятие. И это - среди недели?!</P> <P>Выбираюсь из кустов, подхожу к нашему домику. А может быть, думаю я, бросить эту турбазу и уехать завтра же утром? Тогда на целые сутки раньше я смогу увидеть Лену. Держать ее в руках – загорелую, гибкую, с двумя молочными ленточками - вдоль бедер и груди; буду вдыхать аромат неизвестных мне духов в ее темных, рассыпающихся волосах; буду целовать ее мягкие ладони, брать губами мочки ушей с крохотными дырочками для сережек, которые она непременно снимала, прежде чем обнимать меня... </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?23046'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=23046'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]