ЧЕЛОВЕК С ЯПОНСКОЙ СОБАЧКОЙ (рассказ) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/23045/index.shtml'>Дмитрий Агалаков</a></h1> <span class="date"><span>09 апреля 2008 10:15</span></span> <h3><i>Автор:</i> Дмитрий Агалаков</h3> <h2>ЧЕЛОВЕК С ЯПОНСКОЙ СОБАЧКОЙ (рассказ)</h2> <P>Мы жили в одном подъезде большого старого дома. Я на четвертом этаже. Сосед, коренастый, уже немолодой человек с тонкими усиками-стрелочками, на втором. Мальчишкой, пролетая по лестничным маршам вниз, я едва ли не каждый день видел его, начищавшего на площадке обувь почти до неприличного блеска. И не важно, что это было: остроносые туфли-лодочки или солидные осенние башмаки, — черные, рыжие или коричневые с подпалинами. Сосед выходил на площадку, одетый, как на парад: в отглаженных брюках с девственными стрелочками, в белоснежной рубашке, всегда при галстуке. От него пахло хорошим одеколоном. Он чистил обувь по-всякому: выставляя ногу на ступеньку, согнувшись, размашисто и очень ловко нанося удары щеткой по коже; запустив руку в элегантный ботинок, отводя его подальше, а вернее, сам подаваясь назад, прищуривая глаза, точно перед ним стоял холст, а сам он был художником. Священнодействие продолжалось долго. Иногда я спускался с четвертого этажа мимо занятого любимым делом соседа, шел в булочную, стоял в очереди, возвращался, болтал с мальчишками во дворе, вновь забегал в подъезд. А сосед все еще наводил глянец на свои изысканные ботинки... </P> <P>Мы здоровались. Я первым говорил: «Здрасьте», сосед чинно отвечал: «Добрый день». Я знал его фамилию — Петровский.</P> <P>Когда я подрос, то узнал, что коренастый человек был профессором, едва ли не изобретателем, одним словом — ученым. Его сын, Эдуард, был старше меня и учился в английской школе. Эдик слыл заносчивым молодым человеком, и во дворе ни с кем дела не имел, за что его не любили и придумали ему некрасивое прозвище — одно из тех, с которым не справиться даже времени. Жена соседа работала главным врачом в местной поликлинике и пользовалась в доме большим уважением. Моложавая статная женщина, размеренная в движениях. Независимо от того, возвращалась ли она с работы или поливала цветы на балконе, она всегда держала голову высоко. Здоровалась она так, точно одаривала особой милостью, впрочем, благожелательной. В нашей семье ее звали «Елизавета», и никак иначе. Я очень редко видел эту семью вместе. Было такое ощущение, что отец, мать, сын — каждый живет своей жизнью. </P> <P>Главной достопримечательностью семьи профессора была японская собачка. Рыжая, низкорослая, плосконосая. Я однажды встретился с точной копией этой собачки на выставке японского искусства. Та была вышита золотыми нитями по шелку — казалось, улучи момент, тронь ее за нос, и она лизнет твою ладонь, а может быть, тяпнет за палец... Никогда я не видел, чтобы собаку выгуливала соседка или их сын. Только сам сосед. Он важно выходил с ней из двора, она семенила впереди, под одним из кустов прилегавшего к дому лысого парка делала свое собачье дельце, а потом останавливалась и, чуть подавшись вперед, смотрела куда-то. Смотрела подолгу, целиком оправдывая свое восточное происхождение. </P> <P>И вместе с ней вдаль смотрел сосед... </P> <P> </P> <P>Я вырос. Мы продолжали здороваться с Петровским, но никогда не разговаривали. Я до сих пор не знал, как соседа по имени-отчеству, и был уверен, что это взаимно. </P> <P>Со временем я присмотрелся к нему. Несмотря на внешнюю крепость, было что-то в Петровском хрупкое, отстраненное ото всех и вся. Он напоминал большую китайскую вазу — дорогую, стоящую в углу. Эта ваза огромна, она внушает уважение, даже почтение, от одного взгляда на нее охватывает трепет. Но ты знаешь: лучше не играть рядом с этой вазой в мяч, от одного удара она запросто может гулко охнуть и расколоться... Я вообще не понимал, откуда в Петровском эта внешняя солидность, собранность в плечах, которую на первый взгляд можно было принять за сутулость. Наверное, именно так природа защитила его от уличных хулиганов. Встретьтесь вы с игуанодоном, этим несчастным доисторическим произведением искусства, обалдеете от страха, побежите без оглядки. А ведь он, травоядный, и сам вас испугается! Вот и с Петровским так же. Посмотрят на него хулиганы и еще подумают, требовать кошелек или нет. Главное, чтобы он не заговорил. А вот если раскроет рот, скажет ровным голосом: «Простите, как это вы сказали, кошелек или жизнь? Позвольте...»</P> <P>А потом я повзрослел. И однажды во дворе человек с японской собачкой спросил меня:</P> <P>— Как у вас дела, молодой человек?</P> <P>— Неплохо, — немного удивленный, отозвался я.</P> <P>— Учитесь? </P> <P>— Да.</P> <P>— И где же?</P> <P>— В институте культуры на режиссуре.</P> <P>— Очень интересно, — заметил сосед. — Высшее образование нужно иметь обязательно. (Только сейчас я разглядел, что зубы Петровского — и верхние, и нижние — были золотыми). Без высшего образования сейчас никуда. </P> <P>...Прошел еще год. И сосед, выгуливая собачку, становившуюся все более медлительной, вновь спросил:</P> <P>— Как у вас продвигаются дела, молодой человек?</P> <P>Разговор повторился. Но неожиданно вышел на новую тему. </P> <P>— Не женились? — спросил сосед.</P> <P>— Нет пока, — ответил я.</P> <P>— Правильно, — одобрил сосед. — Жениться раньше тридцати глупо. И обязательно нужно выбирать молодую жену, как минимум лет на десять моложе. Вот моя жена моложе меня на четырнадцать лет и три месяца. </P> <P>Я понимающе кивнул.</P> <P>— Всего наилучшего, — попрощался сосед.</P> <P> </P> <P>Однажды моя мать поставила Петровского в пример моему отцу: «Посмотри, у Елизаветы муж совсем не пьет». «И что в этом хорошего? — ответил вопросом отец. — Может быть, у него язва?» «У него не язва, — осведомленно опровергла мать предположения отца. — Просто это потому, что он ее любит и не хочет расстраивать. И еще потому, что Петровский — интеллигентный человек». На что отец весьма решительно пожал плечами: «Значит, все приличные люди в России были неинтеллигентными людьми». </P> <P>Нет, по этому вопросу согласия мои родители найти не могли.</P> <P> </P> <P>Я вел весьма разудалую жизнь. Институт культуры бросил. Писал статьи и репортажи для одной из городских газет. Поступил в университет на филфак. Слыл молодым талантом. В моем доме собирались фантастические компании. Один из друзей назвал мою квартиру «Римом». Что и говорить: все дороги вели в этот дом. У меня оставались до утра девушки — до того самого часа, пока дом не начинал медленно просыпаться. Я сумел убедить папу и маму, что это самые обыкновенные посиделки за полночь. (Чай, сухое вино, в крайнем случае — портвейн.) Родители, врачи-шестидесятники, старые добрые идеалисты, согласились с моим аргументом. Я сам этому долго не мог поверить, а потом привык. </P> <P>После одной вечеринки с друзьями, проснувшись часов в девять, я вышел на улицу с единственным стремлением — купить бутылку пива. До киоска оставалось шагов десять, когда я нос к носу столкнулся с Петровским. Мы поздоровались, и Петровский сразу уставился на мои башмаки. </P> <P>— А вот за обувью, молодой человек, необходимо следить каждый день. Обувь — это первый показатель интеллигентности. Помните, если ваши башмаки грязные и пыльные, в приличном обществе с вами и разговаривать не станут. </P> <P>Я равнодушно кивал. Никогда еще тонкие светлые щеточки над верхней губой соседа не вызывали у меня такого презрения, тем более — два ряда золотых зубов. Нет, мне совсем не было стыдно за мои башмаки. Очень хотелось пива. В голове сидела фраза: «Не учи жить, Мойдодыр, без тебя разберемся». </P> <P>— И еще запомните, молодой человек, — наставительно проговорил сосед, когда я уже трогался с места, — что бы с вами ни случилось, даже добрый вечерок накануне, ваш внешний вид всегда должен быть на высоте. </P> <P> </P> <P>И вот настал день, когда отец сказал маме и бабушке: «Кажется, наш сын взрослый, хоть и не любит работать. Правда, учиться он тоже не любит. Я не был счастлив, когда он поступил в этот странный институт на этот странный факультет, я говорю о клубной режиссуре, но бросать его было еще более глупо. Хочет писать — пожалуйста, совмещай. Теперь университет. Но если уж оказался в таком серьезном заведении, так надо учиться, а не протирать штаны в академических отпусках. Ему уже двадцать пять. Время, когда пора становиться самостоятельным. И потом, его посиделки с друзьями и подругами до утра мне порядком надоели. (Мама внимательно смотрела на папу, ожидая самых решительных мер. Но случилось совсем уже непредсказуемое). Нам стоит разменяться, — выдохнул отец. — И лучше это сделать раньше, чем он женится. (Кажется, папа хотел сказать «на ком-нибудь», но сдержался). Пусть лучше уменьшится жилплощадь, чем дом превратится в ад кромешный. До этого и так уже недалеко».</P> <P>Мама неожиданно согласилась. Бабушка промолчала. </P> <P>И начался размен. Долгая изнурительная процедура, связанная с подачей объявлений в газеты, со всеми этими невероятными сокращениями, для которых требовался как минимум профессиональный дешифровщик, походами в маклерские конторы, с осмотрами квартир по всему городу. С претензиями мамы на счет «нашей хорошей квартиры» и других «плохих квартир». Или, наоборот, «таких хороших», рядом с которыми «наша квартира» выглядела весьма убого. С суетой, от которой наступало безразличие ко всему, даже к будущей свободной жизни. С вечно плохим настроением мамы и стоическим спокойствием папы. И выговорами бабушки, что не дадут в своей старой квартире, в доме, где она прожила полвека, помереть спокойно. И еще со многим-многим другим. </P> <P>Через год размен нашелся. Маме, папе и бабушке доставалась двухкомнатная квартира в старом городе, мне — однокомнатная в отдаленном микрорайоне.</P> <P>За день до отъезда я вышел из своего двора, где носился еще мальчишкой, зацепил губами сигарету, закурил. Большая квартира неожиданно стала чужой. Тюки, чемоданы. Стопки книг. Одинокие шкафы. Очень важная часть жизни уходила — и ничего уже с этим нельзя было поделать. Даже не верилось. Теперь одному только Богу было известно, что ожидало впереди моих родных и меня самого. </P> <P>Я выстрелил бычком в кусты, когда увидел широкую серую тень, стоявшую недалеко у дерева. Присмотрелся: кажется, тень тоже смотрела на меня. Потом она двинулась в мою сторону, — приобретая силуэт крепкого человека, пожилого, медлительного, — шагнула в неяркий свет фонаря. Но прежде из темноты, семеня, выкатился рыжий клубок. Как и всегда, японская собачка не обратила на меня никакого внимания. Даже не обнюхала моих брюк, как это делали другие собаки. Просто посмотрела через соседа, уже почти бывшего, и тут же потеряла ко мне всякий интерес. </P> <P>— Добрый вечер, молодой человек, — вежливо проговорил интеллигентный сосед. — Слышал, вы меняетесь?</P> <P>— Да, — нехотя ответил я. </P> <P>Мне отчего-то было стыдно в этом признаться. Прожить семье в одном доме добрых пятьдесят лет — не шутка. Здесь выросла моя мать, умер дед, боевой подполковник, состарилась бабушка. Наконец, этот старый двор был первым моим миром, казавшимся огромным, необъятным. </P> <P>— Собрались жениться? — понимающе спросил сосед.</P> <P>Я пожал плечами:</P> <P>— Да нет. Просто так.</P> <P>И мне еще больше стало стыдно: получалось, что по моей прихоти (а по чьей же еще?) рассыпается семья. Может быть, я просто невероятный эгоист? Избалованный мальчишка? И таким останусь навсегда, даже когда поседею?</P> <P>— А вы знаете, это правильно, — неожиданно одобрил меня сосед. — Молодым нужно жить отдельно. — Он сделал кислую мину, покачал головой. — Плохо жить со стариками. Наш Эдуард, как только выдалась возможность, сразу сбежал. Но ему легче: у его жены маленькая квартирка в центре Москвы. Он ведь у нас нейрохирург, уже доцент, работает в столичной клинике при институте... А как ваша учеба, позвольте спросить? </P> <P>«Господи, — подумал я, — начинается...»</P> <P>И сказал:</P> <P>— Ничего, потихоньку.</P> <P>— На каком вы сейчас курсе?</P> <P>Еще один нелепый вопрос. </P> <P>— Сейчас я в академическом отпуске.</P> <P>Сосед неодобрительно откашлялся.</P> <P>— Высшее образование необходимо, без него — никуда, — вынес он все тот же приговор. — Ладно, моя профессорская кафедра. Эти кафедры получают и полные бездари. Но если бы в свое время я не проявлял усердия в учебе, разве бы я изобрел свой снегоход?</P> <P>— А вы изобрели снегоход?</P> <P>— Да. Аналогов нет во всем мире. О нем писали многие западные журналы. — Он вновь откашлялся, на этот раз куда более милостиво. — Вообще, у меня более ста изобретений. Если быть точным — сто три. Только при нашем бардаке в стране разве кому-нибудь нужны изобретатели? Вот и со снегоходом то же самое. Правда, у меня хотели его купить американцы. Профессор, мой коллега, Билл Джеферсон с Аляски, даже приезжал в Москву ради этого. Мы там с ним встречались, коньяк пили, Эдуард был с нами. Так вот, по поводу снегохода, — я отказался. Хочу, чтобы мое творение осталось в России. Сын меня ругал последними словами, а я не сдался. На житье, слава Богу, хватает. Один архангельский завод взялся за мой проект. Вот теперь раз в два месяца катаюсь туда. Не знаю, что из этого получится. — Он замолчал, следя за пасущейся рядом собачкой. И вдруг, точно вспомнив о чем-то необыкновенно важном, спросил. — Вы сегодня бокс смотрели? </P> <P>— Бокс?</P> <P>— Да, чемпионат мира? — Глаза соседа как-то странно, лихорадочно заблестели. — Сегодня были тяжеловесы...</P> <P>Я вспомнил, что два часа назад, когда переключал программы в поисках одного французского фильма из серии «интеллектуальных», наткнулся на двух здоровенных жлобов, месивших друг друга на ринге. Еще отметил, что жлобы (негр и белый — классическое сочетание) были настоящими великанами, сам ринг — просто загляденье. Это для тех, у кого фантазия дальше полета кулаков не идет. Наверняка, престижный мордобой! Бокс я не любил, а французский кинематограф, наоборот, — очень любил, и поэтому боксеры, едва появившись, сразу же были отправлены мною обратно — в сумрачную утробу телевизора.</P> <P>На лице вопрошавшего соседа все еще была надежда, что его собеседник хотя бы чуть-чуть разделяет восторг от недавнего телевизионного зрелища.</P> <P>— Так, краем глаза, — смущенно ответил я.</P> <P>— Ну, что вы, — сочувственно протянул сосед, — это же были такие поединки! — И следом он назвал с десяток различных фамилий, не говоривших мне ровным счетом ничего, перечислил достоинства спортсменов, их вес (который можно было сравнить с весом племенных быков), вкратце пересказал «блестящие» биографии. </P> <P>Я смотрел на говорившего взахлеб соседа, как на сумасшедшего.</P> <P>— Значит, бокс вы не любите, — разочарованно проговорил сосед. </P> <P>— Знаете, — постепенно приходя в себя, честно признался я, — не очень...</P> <P>Я уже хотел было сказать соседу, что этот вид спорта — откровенное варварство, что сами боксеры — все, как один, травматики. Много чего еще я хотел наговорить этому странному и немного смешному человеку, но не успел.</P> <P>— Как вы не правы, — покачал головой сосед. — Это же — искусство! Я вам это говорю как мастер спорта.</P> <P>— Кто? — переспросил я.</P> <P>— Я вам это говорю, как мастер спорта по боксу, молодой человек. Бокс, это — великое искусство! </P> <P>«Все это — форменное издевательство, — думал я. — По-другому не скажешь...»</P> <P>— А вы знаете, каким я был боксером, — о-го-го! — Сосед неожиданно браво выпятил грудь. — Был такой популярный фильм — «Первая перчатка». Помните?</P> <P>Конечно, я помнил этот фильм. В общих чертах. Как и многие другие старые ленты. Все потому, что бабушка, начнись по телевизору что-нибудь из ее молодости, всегда сажала меня рядом. И комментировала, почти всегда предвосхищая события. Например, еще в начале фильма она обязательно должна была кивнуть на отрицательного персонажа: «А этот-то — предателем окажется». Или: «А председатель-то ее бросит».</P> <P>Я кивнул: мол, не лыком шиты.</P> <P>— А помните главного героя? </P> <P>Еще бы не помнить — воплощение мужественности тех лет! Я даже могу процитировать многозначительную фразу бабушки, брошенную с упоением во время одного из просмотров: «Переверзев, молодой еще!» Подобный комментарий, впрочем, касался почти всех состарившихся, когда-то архипопулярных и любимых бабушкой актеров.</P> <P>Я опять кивнул.</P> <P>— А другого, — одобрительно и азартно продолжал сосед, — с кем он дрался на ринге, в заключительной сцене? </P> <P>Тут я сдался:</P> <P>— Не то чтобы очень...</P> <P>— Так вот, Юрий Рогов — настоящий профессиональный боксер. По тем временам — заметная фигура. Я встречался с ним на ринге в Ленинграде, в шестьдесят первом году. Выиграл он. Правда, без нокаутов, по очкам. Но многие эксперты считали, что я дрался не хуже. </P> <P>На моих глазах все тело «хрупкого» соседа наливалось силой, от этого ощущения невозможно было избавиться. И, в первую очередь, вся эта нежданно-негаданно явившаяся мощь сходилась в его крепко сбитых плечах, в этой профессиональной для драчунов в перчатках сутулости. Что ж, думал, опешивший, я, это по-английски: быть джентльменом с виду и иметь хорошие кулаки. Тем временем, японская собачка остановилась у брючины хозяина, насторожилась, глядя в темноту ближних кустов. </P> <P>— Да я и сейчас еще в хорошей форме, — продолжал сосед. — Чуть что — сразу в лоб.</P> <P>— То есть?</P> <P>— Если вам встретится хулиган, что вы будете делать? </P> <P>Вопрос был серьезный: и впрямь, что буду делать? Я пожал плечами: </P> <P>— Это все зависит от хулигана. С одним можно подраться, а от другого лучше и убежать. </P> <P>— А вот я без разговоров: апперкот — и в нокдаун. Под нижнюю челюсть, — просто пояснил сосед, стремительно выбросил кулак, и тот оказался ровнехонько под моей челюстью. — Самый хороший удар. Запомните. Но применять только в крайних случаях. Челюсть вылетает сразу. Или лбом — в переносицу. — Петровский резко качнулся в мою сторону, и я едва успел отступить. — Опасный удар, ломает нос — запросто.</P> <P>Я попытался поймать запах алкоголя. Наверное, Петровский вдрызг пьян. Потянул носом. Нет, спиртным от него не пахло. Кажется, сосед и впрямь был трезвенником.</P> <P>— Помните, в начале перестройки кругом очереди были — за спиртным? — неожиданно спросил сосед.</P> <P>— Помню, — отчего-то уже сконфужено признался я. </P> <P>— Вот было времечко. — Лицо соседа повеселело, в глазах появилось что-то охотничье, точно он был волком, вышедшим на долгожданный заячий след. — Я бывало очередь займу, а сам к продавцу. И вот тут по-левому уже никто не пройдет, а если кто решится, тому несдобровать. Как уж меня только люди не называли! Даже те, из очереди, которых я и пытался защитить. Говорили, старик, а настоящий бандит. Жена давно перестала со мной ходить, — с мальчишеской гордостью добавил он. — Говорит, гулять с хулиганом не буду. Ты, мол, только драк и ищешь. — И он усмехнулся, показав золотые зубы. — А что, я в свои-то семьдесят два могу за себя постоять! И не только за себя... </P> <P>— А вам столько не дашь...</P> <P>— Знаю, — просто ответил Петровский. — Дайте-ка мне вашу руку. </P> <P>— Зачем? — осторожно спросил я.</P> <P>— Дайте-дайте.</P> <P>— Нет, не стоит. </P> <P>— Давайте руку, говорю. Померимся силами. </P> <P>— Я верю, вы — сильнее. Я же на ринг не выходил...</P> <P>Но сосед, недолго думая, уже схватил мою руку... Я вспомнил, как лет восемь назад отдыхал на одной турбазе и там познакомился с компанией волейболистов. Один из них, Миша Краюшкин, верста коломенская, говорил, что встретиться с его кулаком — то же самое, что встретиться с летящим навстречу локомотивом. Это была точно такая же рука, если не крепче...</P> <P>— Сжимайте, — приказал сосед. </P> <P>Я сжал.</P> <P>— Сильнее... Еще сильнее... Ну же... Нет, молодой человек, это никуда не годится. Никуда. Вам нужно брать эспандер и тренироваться. Каждый день... Микки, ты еще не спишь? — обратился он к собаке, тронув поводок. </P> <P>Та подняла к нему голову, обратив к хозяину приплюснутую мордочку, и... ничего не ответила. </P> <P>— А боксировать я стал еще до войны, — проговорил сосед, — в Московском авиационном институте. Хороший учитель мне попался. Из дореволюционных стариков. Он как раз и был консультантом в том самом фильме, в «Первой перчатке». Да мне и на фронте бокс не раз помогал.</P> <P>— Так вы... воевали? (Я едва не сказал «еще»).</P> <P>— Конечно. Я же говорил вам, мне сейчас семьдесят два. Как раз закончил первый курс института — а тут война. Ушел рядовым, под Берлином был уже капитаном. Там меня и ранило — осколочным. До сих пор шрам — через обе лопатки. Врачи думали, не выживу — выжил. В институт вернулся с орденом Красной Звезды. Уже через два года был мастером спорта по боксу. И кандидатом по легкой атлетике. Потом в своем же институте вел секцию бокса. А когда его окончил, меня отправили в Самару — на авиационный завод. В конструкторское бюро. Тут я и женился... Елизавета, — едва он произнес это имя, глаза его потеплели, — моя жена, как только увидела меня, сразу влюбилась. Я был мужиком, что надо! – Он похвалился — вновь по-мальчишески, и улыбнулся чему-то, что собеседника его совсем не касалось. — А вы, молодой человек, еще не женились? </P> <P>— Нет, — отозвался я.</P> <P>— И не торопитесь. А жену обязательно выбирайте моложе себя лет на десять. А то и побольше. Мне было тридцать четыре, Лизавете — двадцать. Самое то. И мой вам совет: бросайте курить. Зачем вам это нужно? Одышка, закупорка сосудов. Зубы желтеют...</P> <P>И он улыбнулся мне двумя рядами золотых зубов. </P> <P>— Мне-то все на ринге повыбивали, — в заключение сказал он. — А когда-то у меня были превосходные зубы!.. Микки, идем домой. Доброй ночи! </P> <P>Что же случилось? Да, собственно, ничего. Фарфоровая ваза на самом деле оказалась из дамасской стали. Просто искусно расписана красками, добротно покрыта лазурью. Цинично? Может быть. Зато верно. </P> <P> </P> <P>А на следующий день моя семья уехала из этого дома. Бросила старую большую квартиру. Но я никак не мог привыкнуть к своему новому жилищу. Спальный микрорайон на краю города, похожий на лабиринт. По ночам — сумрачный, затаившийся, где то и дело бранятся собаки, вышедшие с хозяевами на прогулку. И если там гуляет ветер, вдруг пришедший с Волги, то сразу превращает каждого пешехода в маленький парусник, раздувая одежду, полоща все — до самого крохотного лоскутка. Того и гляди, унесет. А если сорвет кепку — то за ней не угнаться. И каждый божий день я ездил через весь город к своим, на обед или ужин. И мне казалось странным, что они — там, а я — здесь. И как это можно: прожить день и не увидеть свою мать, отца, старенькую бабушку, которая после первой ложки сваренного ею супа непременно ждет от тебя похвалы. </P> <P> </P> <P>Прошло года два, может быть, чуть больше. Я не появлялся в своем старом доме. Он почему-то стал для меня чужим. А мать все ездила туда — к подругам, а потом возвращалась и была печальной, расстроенной, хотя и тщательно скрывала это. Я понимал, что ничем не могу помочь ей. И рад был бы повернуть время вспять, да поздно...</P> <P>На новой квартире редко собирались мои друзья. Это уже был не Рим, куда ведут все дороги, — окраина империи. Приезжая в город, я однажды увидел его другим. Понял, что совсем не знал его. Что этот город жил уже за столетия до меня, моего рождения. Я точно шагнул в другое измерение. И вот это была настоящая тема.</P> <P>— Я вчера была в нашем доме, — как-то за обедом сказала мать. — У Петровских собачка умерла, эта их, японская. (Петровский, японская собачка: тени из прошлой жизни!) Старенькая уже была, — пояснила мать. — Хотели взять точно такую же. А потом передумали. Трудно с животными расставаться...</P> <P> </P> <P>Университет меня тяготил. Я увяз в академических отпусках. Мне вдруг стало скучно учить те предметы, которые были обречены на забвение сразу после очередной сессии. Зато во всех газетах для меня были открыты двери. Я больше не писал репортажи, но слыл даровитым публицистом. Меня увлекали исторические вехи края — земли, на которой я вырос. За каждым старым особняком некогда купеческого русского города я старался увидеть его обитателей, строивших этот город. Дворяне, купцы, архитекторы и художники. Чьи имена создавали его историю. Я уже всерьез задумывался о книге, где смог бы проложить для своего читателя увлекательный путь — назад через столетия.</P> <P>Членам семьи, вдруг неожиданно постаревшим, оставалось только следить за тем, как очередное увлечение поглощает их сына и внука, - «непутевого», как однажды сказал отец. </P> <P>Череда событий, важных и незначительных, проходила мимо, радостью или печалью касалась нашу разлетевшуюся по разным квартирам семью. И среди этих событий неожиданно прозвучало еще одно.</P> <P>— А ты знаешь, что у Петровских несчастье? — так же за обедом, когда я пришел в гости к своим, спросила мать. </P> <P>Я сразу представил профессора-боксера — невысокого, но могучего старика с усиками-стрелками, в начищенных до блеска башмаках. Семьдесят пять (или сколько там?) лет, — это не мало. Тем более в стране, где мужчины в среднем не доживают и до шестидесяти. Мне было откровенно жаль его. Очень жаль...</P> <P>Я вопросительно посмотрел на мать.</P> <P>— Елизавета Константиновна умерла, — первый раз она назвала ее по имени-отчеству. — Сердце. — Мать покачала головой. — Каково теперь ее мужу? Эдик с женой в Москве. — Вздохнула. — Однажды она мне сказала, что первые несколько лет после их свадьбы ее муж каждый раз, возвращаясь с работы, приносил ей цветы. И только потом, когда она повзрослела, взяла дом в свои руки, запретила ему это делать. Чтобы деньги зря не тратил. Последнее слово всегда оставалось за ней... Теперь он совсем один. Даже их японской собачки больше нет.</P> <P> </P> <P>Полгода спустя, осенью, я проезжал на трамвае мимо своего дома. Решил выйти, побродить по окрестностям, зайти к друзьям детства. Я уже шел вдоль дома, приближаясь к арке, когда оттуда вышел грузный, но крепкий старик. Впереди него семенила низкорослая японская собачка — еще подросток, настоящее вислоухое солнышко. Они остановились недалеко, как обычно, у первых деревьев парка — в двадцати шагах от дома. Я пригляделся: на старике был с иголочки костюм, не самой последней моды, но тем не менее; в его начищенных башмаках, как в лужах, сверкало осеннее солнце.</P> <P>Сбавив шаг, я полез за сигаретами и зажигалкой. Закурил. Хотел подойти, но передумал. Зачем? Заветов Петровского я не выполнил: жил, не расписавшись, со сверстницей; один институт бросил, другой не закончил. А вот курить, напротив, продолжал. Постоянной работы не имел: жил на гонорары от разных изданий. И даже ничего не изобрел. А рассказывать старому боксеру о будущей книге, которая еще неизвестно когда напишется, вряд ли имело смысл. Я опустил голову, взглянул на ботинки. Сегодня утром я протирал их мокрой тряпкой, но сейчас они выглядели пыльными, неухоженными... Да и Петровский вряд ли захотел бы мне что-нибудь рассказать, тем более посоветовать. </P> <P>Я уже твердо решил пройти мимо, но остановился... Японская собачка натянула поводок чуть влево, хозяин неспешно шагнул за ней. И тут рыжий клубок обернулся — на того подозрительного типа, что растерянно врос в землю у стены дома. (И глаз не мог отвести от симпатичного четвероногого существа). Я подумал, что сейчас она тявкнет, хозяин обернется — и увидит меня. И тогда случится то, чему лучше не быть. Я не понимал почему, просто чувствовал это. Но собака не тявкнула. Забыв о случайном пешеходе, она уже смотрела в сторону остановки – так же внимательно, как и ее предшественница. Там подходили трамваи, из них высыпали люди. Другие занимали их места. Туда же смотрел ее хозяин, ссутулившийся, ставший, казалось, ниже ростом... </P> <P>И я завернул за угол — мне в другую сторону...</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?23365'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=23365'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]