МОЯ ПРОФЕССИЯ — ДЕД МОРОЗ (рассказ) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/23045/index.shtml'>Дмитрий Агалаков</a></h1> <span class="date"><span>21 апреля 2008 11:39</span></span> <h3><i>Автор:</i> Дмитрий Агалаков</h3> <h2>МОЯ ПРОФЕССИЯ — ДЕД МОРОЗ (рассказ)</h2> <P>Мне сказали: это золотое дно. Валяй себе дурака в бороде и усах — и еще деньги получай. Разве плохо? «По-моему, очень даже хорошо», — подумал я и согласился…</P> <P>Так повелось, что культурный центр «Досуг» перед каждым Новым годом вербовал из «массовиков-затейников», студентов института культуры, «дедморозов» и «снегурочек», которые проводили предпраздничные елки в ЖКО, библиотеках, детских садах и «на дому».</P> <P>В «Досуг» я пришел не один: со мной было еще шестеро ребят — таких же, как и я, новичков. Экзаменовал нас нагловатый парень с бобриком сивых волос, представившийся Гришей Курочкиным. Он рассадил нас, небрежно бросил: </P> <P>— Сейчас каждый из вас встанет и повторит то, что я скажу. Ясно?</P> <P>Первый встал — и не прошел по росту. Третьего отвергли за высокий голосок, срывавшийся на фальцет. Четвертым был я.</P> <P>— Скажи с выражением, — повелительно проговорил сивый. — Ну-ка, елочка, зажгись! Все, кто рядом, веселись!</P> <P>В компании я любил произносить тосты не своим, низким, хорошо поставленным баритоном. Вдохнув побольше воздуха, имитируя застольный тембр, я без труда повторил заклинание.</P> <P>Сивый кивнул:</P> <P>— Прирожденный Дед Мороз.</P> <P>Со мной пообещали подписать контракт на тридцать публичных выступлений и двадцать пять «на дому». Заплатить грозились около тысячи рублей — четыре месячных жалованья моих родителей, врачей-невропатологов. Снегурочку я должен был выбрать из девушек-победительниц такого же конкурса.</P> <P>У Даши были стройные ноги, вздернутый нос, покладистый характер и исключительная добросовестность. Исключительная для очень веселых глаз. Я знал Дашу по институтским вечерам. Мы здоровались, она была со мною особенно приветлива. Следующей степенью знакомства могло быть только приглашение в кино.</P> <P>И тут — такая встреча. Мы выбрали друг друга, не задумываясь. После занятий уединялись в пустой институтской аудитории. Даша читала мне наизусть вызубренную роль из плотного, звенящего на одной мажорной ноте, новогоднего сценария. Читала с выражением, зажигательно. Разглядывая очаровательную напарницу, я только почесывал нос: кроме зевоты перлы на тридцати шести печатных листах у меня ничего не вызывали...</P> <P> </P> <P>— Ну как, тебе уже страшно? — спросила Даша, когда мы после заключительной репетиции вечером выходили из института.</P> <P>— Завтра будет страшно, — беспечно ответил я, в эту минуту думая о том, как ладно сидит на Даше ее коротенькая дубленка.</P> <P>Иногда автобусы имеют свойство появляться мгновенно, даже самые редкие номера. Едва мы оказались на остановке, как две огромные фары обернулись стальным айсбергом, двери распахнулись, и Даша с залепленными снегом ресницами, бросив: «Это мой», — вскочила на подножку. И только когда она повернулась, едва успев махнуть рукой в варежке, я сообразил, что мне надо было туда же — в темный салон уже прочь улетающего автобуса. </P> <P> </P> <P>Ночью, дома, я смотрел в темный потолок и вспоминал. Что это были за воспоминания? Горькие и счастливые, полные драматизма и трагикомедии. Я пятился назад и наступал в свои же следы. Я чувствовал, что они мне малы, но шел. Мне хотелось добраться до самых крошечных из них...</P> <P>Когда мне было пять лет, меня отдали в детский сад. Через три дня моей матушке сказали: «Ваш ребенок лишен духа коллективизма — воспитывайте его дома». И меня стала воспитывать бабушка. В школе, вместо того, чтобы смотреть на доску, я читал спрятанные под партой книги. Или рисовал. За что получал двойки. После восьмого класса мои педагоги страшно обрадовались, узнав, что я поступил в художественное училище; учительский состав нового заведения еще не ведал, с чем им предстоит столкнуться. За что я ни брался, все заканчивалось не то что неудачей — катастрофой. На втором курсе меня едва не выгнали за фальшивые медицинские справки — мне очень не хотелось посещать общеобразовательные предметы, а у мамы в сумке было столько соблазнительных бланков! Ради такого случая я даже овладел латинской терминологией. На третьем курсе, во время учебной практики в полиграфическом училище, я изобразил масштабное полотно — «Ленин на субботнике» — гуашью; о том, что нужно добавить в краску клей ПВА, я вспомнил в последний момент, когда оставался заключительный элемент рисунка — кепка вождя. Мой труд был приурочен ко всесоюзному коммунистическому субботнику. Стоило вынести стенд на фасад здания — как тут же пошел ливень. Через пять минут, затаив дыхание, улица смотрела на потоки грязи, сходившие с полотна, и царственно воспарившую над головами прохожих гигантскую черную кепку. Я вновь едва избежал исключения. Педагог рисунка, некто Рябцев, говорил: «Если бы Праздниковых было трое, я бы повесился в учительской». Обидно, правда? </P> <P>О том, как я служил в армии, можно написать книгу. Достаточно вспомнить, как однажды меня посадили за руль БМП. Была метель. Очки я забыл в части. Уже через полминуты я сшиб — наповал — столб с проводами высокого напряжения. В этот день командир полка перед всем строем отчеканил: «Курсант Праздников, два шага вперед!» Я сделал эти два шага. Командир полка, став пунцовым, выдохнул: «За преступное отношения к воинской дисциплине — расстрелять!.. (плац замер, можно было услышать, как падает снег) — И спустя паузу, разочарованно, сквозь зубы. — Отставить! Трое суток ареста». Правда, иногда мне и везло. На гауптвахте не было света. Столб-то с высоким напряжением надо было еще восстанавливать. И я вернулся в казарму... </P> <P>Потом, на гражданке, было частное предпринимательство: об этом лучше не вспоминать. Хотя очень хочется. Например, о поездке в Польшу челноком. Один мой знакомый, комсомольский работник, дока по части такого рода путешествий, сказал: «В Польше берут нарасхват фонарики и точилки для карандашей. И прихвати что-нибудь из русской народной музыки — для немцев». Я сразу представил поляков, мечущихся в потемках, тянущих руки к советским людям, желая получить по фонарику на брата. И едва они получают эти фонарики, как сразу же берутся точить карандаши. А рядом, как говорится, «на огонек», уже собираются меломаны-немцы, фанаты русской народной музыки, и млеют от первых громовых аккордов «Калинки-малинки». Я приобрел загранпаспорт и визу. Купил полсотни симпатичных фонариков, и сто не менее симпатичных точилок — для поляков. Немцам — двадцать пластинок русской фольклорной музыки, где тон задавала «Камаринская». В мою удачу мама почему-то не верила. «Тебя там разденут, приедешь голым», — сказала она, и голос ее дрогнул. «Главное, чтобы вообще вернулся», — скептически заметил отец. Отпустили меня только потому, что на перспективу разбогатеть купился и мой друг детства Сергей, сосед по подъезду. А он слыл прагматиком. Комплект коробейника у нас совпадал полностью. Слава Богу, мы не успели купить билеты — на занятые накануне у родителей деньги. За день до этой возможной роковой оплошности мы узнали, что поляки предпочитают фонарики, работающие не на батарейках, а на электрической подзарядке, которые и в перестроечной России были немалым дефицитом. А симпатичные точилки просто тупили карандаши. Только в пластинках мы не ошиблись. Но из-за одной «Камаринской» с «Калинкой-малинкой» ехать в Польшу было бы крайне легкомысленно. </P> <P>Далее — Институт культуры, факультет режиссуры, первый курс. Мне, человеку от природы доброму, в нелепых междусобойчиках предлагали исключительно роли подонков: я должен был грабить стариков, воровать и совершать прочие преступления. Я сбежал с этого факультета. Стал «массовиком-затейником» — зачем, до сих пор не знаю. Но я не унывал. Надеялся, что откроется и мне поприще, где меня обязательно ожидает блестящая карьера. В то время я как раз задумывался, не купить ли мне печатную машинку?</P> <P>И вот теперь у меня новая профессия — Дед Мороз...</P> <P> </P> <P>В «Досуге», где мы встретились с Дашей на следующий день, была сутолока. Мелькали красные подолы, шапки, розовые колготки Снегурочек, их накрашенные лица, бутафорские физиономии Дедморозов. В актовом зале, где происходило то же предновогоднее движение и где я попытался найти Гришу Курочкина, за канцелярским столом сидел популярный местный композитор — кучерявый седеющий брюнет — и что-то писал. Рядом с его столом восседала дама с добротно отштукатуренным лицом, похожая на старую, давно вышедшую в тираж куртизанку. Обкуривая одну из Снегурочек, она хрипловатым контральто говорила: </P> <P>— Я профессиональная актриса, девушка, и лучше вас знаю, какой должна быть внучка Деда Мороза. Понятно?</P> <P>Я легкомысленно поинтересовался у композитора и профессиональной актрисы, не видели ли они Гришу Курочкина. Дама не обратила на меня внимания. Композитор, прекратив писать, поднял глаза, и мне показалось, что сейчас он в меня плюнет.</P> <P>Нужный кабинет отыскала Даша. Я уже хотел постучаться, как за дверью услышал приглушенный женский голос: «Да иди ты знаешь куда?! Кретины вы...» Тут же дверь распахнулась, едва не сбив Дашу с ног, и оттуда вылетела красивая молодая женщина с гневным напомаженным ртом. Вслед за ней выскочил сивый — Гриша Курочкин.</P> <P>— Ну откуда я знаю, где он? Бухает, наверное. Новый год через неделю! Вадик сейчас тоже не поедет. А Серега будет через час, не раньше.</P> <P>И тут Гриша оглянулся: свидетели перепалки — мы с Дашей — с любопытством наблюдали за сценой. Он мгновение что-то обдумывал, а потом показал на меня пальцем:</P> <P>— Вот с ним поедешь.</P> <P>— С кем, с этим? — подозрительно спросила женщина. — А что он может?</P> <P>— Все может, — заверил ее Гриша. — Только у вас сценарии разные. А ты ему свою пьеску дашь... Ну, Вика, детка...</P> <P>— Но у меня вот Снегурочка, — чувствуя недоброе, попытался возразить я, кивая на Дашу. </P> <P>— Нет, — отрезал Гриша, — вот твоя Снегурочка. — А с этой, — он нагло подмигнул Даше, — еще наездишься. Надоесть успеет.</P> <P>Вика-детка без симпатий оглядела меня.</P> <P>— Пусть у Вадика возьмет костюм и — в машину. Побыстрее. Через двадцать минут начало.</P> <P>Развернулась и пошла по коридору — к выходу. Даша стояла молча. Я растерянно улыбался. Заключительная фраза: «Через двадцать минут начало», — наконец дошла и до меня. Сразу заныло в животе. Снисходительно оглядев нас, Гриша зашел в кабинет; дверь осталась открытой.</P> <P>— Сейчас получишь свою шкурку, Дед Мороз, — сказал он оттуда. — И посмелее будь, посмелее — детки это любят.</P> <P>— Ладно, Дмитрий, — Даша сжала мою руку, улыбнулась с особым пониманием. — Не дрейфь.</P> <P>Когда я сел на заднее сиденье машины, мне уже хотелось домой. «Вот если бы наливали стакан перед каждым выходом, — вяло пронеслось в моей голове. — Дедушка рассказывал, что перед атакой...»</P> <P>Снегурочка протянула мне кипу листов, похожих на те, что носила с собой Даша. Начало было в стихах. Первое четверостишие гласило:</P> <P>«Из-за гор, лесов и дол,</P> <P>мимо городов и сел,</P> <P>к вам на праздник новогодний</P> <P>я с подарками пришел...»</P> <P>— Прочти все. Выучи первую страницу, — сказала Снегурочка.</P> <P>«С ума сошла», — подумал я, сразу решив ограничиться первыми двумя-тремя четверостишиями.</P> <P>Начинались сумерки. Зажигались огни в домах и учреждениях. Зимний город оживал по вечернему. По тротуарам топали в шубах и пальто пешеходы. Мимо нашей «Волги» по грязному дорожному снегу лениво ползли машины.</P> <P>В салоне было тепло и уютно. На коленях у меня расползался огромный мешок с тряпьем. У моей Снегурочки был мешок не меньше — с подарками, перевязанный голубой лентой.</P> <P>Машина завернула в коридоры городского микрорайона и скоро остановилась у одной из коробок.</P> <P>— Приехали, — сказала напарница. — Выходи.</P> <P>Выкарабкавшись, хлебнув морозного воздуха, я покорно проследовал за Викой в подъезд. Хлопнула дверь. Темный коридор. Ступени. Бубня злосчастное — первое — четверостишие, я споткнулся, едва не растянувшись. Слабо выругался.</P> <P>В комнате ЖКО было натоплено и тесно. С потолка спускалась лампочка на черном шнуре. На одном из столов я с грустью развернул мешок. Там были красный балахон, такая же шапка, рукавицы, пояс, борода и усы — все для стремительного перевоплощения. </P> <P>— Скорее одевайся, — раздражено бросила Вика, скидывая куртку и облачаясь в голубую шубку. — Когда третий раз крикнут: «Дедушка Мороз!» — выходи. Понял?</P> <P>Я кивнул, натягивая шубу. Она была мне слишком длинна. В бороде, шапке и усах я дышал, как больной астмой. Вновь появилось желание убежать.</P> <P>— Что делать-то? — безжизненно спросил я, покрываясь потом под зарослями седых искусственных волос.</P> <P>— Ты прочитал сценарий?</P> <P>— Кое-что.</P> <P>— Ты на елках раньше работал?</P> <P>— Ну, — промямлил я, думая, сколько боевых вылетов приписать своей несуществующей практике, — пару раз было...</P> <P>В глазах Снегурочки читались холод и презрение.</P> <P>— Будешь делать все, что я скажу. Подарки раздашь в самом конце. Понял?</P> <P>— Угу, — промычал я.</P> <P>Она брезгливо поправила мне усы и бороду.</P> <P>Где-то в самом конце коридора взорвались детские голоса, потом стихли. И следом: «Сне-гу-роо-очка-а!!!» И еще раз: «Сне-гу-роо-очка-а!!!»</P> <P>В дверь заглянула лысая мужская голова.</P> <P>— Пора, — сказала она торопливо и улыбнулась.</P> <P>— Мешок не забудь, — сказала Снегурочка и вышла.</P> <P>Я остался один. Вспомнился анекдот про Штирлица: «Это конец. А где же пистолет?»</P> <P>Где-то очень далеко звонко и радостно полилась рифмованная речь внучки Деда Мороза. Все бы отдал, зайди сейчас кто-нибудь и скажи: «Слушай, давай-ка сюда шубу и бороду. Иди с Богом...»</P> <P>Из того же дальнего далека донеслось:</P> <P>«Дедушка Мо-роо-оз!!» Второй раз: «Дедушка Мо-роо-оз!!» Взяв мешок, я вышел в коридор. Сердце бешено колотилось.</P> <P>— Вон туда и сразу налево, — сказали мне и, подхватив под руки, потащили.</P> <P>В машине я наивно рассчитывал выучить хотя бы полстранички; в костюмерной надеялся не забыть первое четверостишие. Теперь, точно молитву, от которой зависело мое спасение, я твердил первую строчку вверенного мне монолога.</P> <P>...Яркий свет позолотил мне бороду. Света было так много, что я даже прищурился. Обступив комнату, у стен стояли люди. На меня смотрели их лица — детские и взрослые. У густо наряженной елки, стройная, ладная, стояла внучка, растянув губы в нежной улыбке, глядя на своего благообразного, убеленного сединами и немного разбитого параличом дедушку.</P> <P>С порога я сказал:</P> <P>— Из-за гор, лесов и дол... к вам, детишки, я пришел... мимо городов, деревень, на новогодний праздник, с этим мешком... </P> <P>— Ну-ка, поздороваемся с Дедом Морозом! — звонко перебила меня Снегурочка.</P> <P>— Здравствуй, Дедушка Мороз! — дружно заголосили дети.</P> <P>— Здравствуйте, — басовито ответил я, озираясь по сторонам. — А что у меня в мешке? </P> <P>— Подарки!!! — хором закричали дети.</P> <P>— Правильно, — ласково ответил я.</P> <P>— А теперь встанем в хоровод, — деловито предложила Снегурочка, — и вместе с Дедушкой Морозом споем песенку про елочку.</P> <P>Не выпуская мешка из рук, я встал в образовавшийся круг и забасил: «Ма-аленькой е-елочке холодно зимо-ой...»</P> <P>Мы шагали вокруг елки и пели. Огибая елку, я то и дело встречался взглядом с хитрым прищуром Ильича на большом золотистом портрете. От сердца отлегло. Все выходило очень славно. Я чувствовал себя настоящим профи. Когда песенка закончилась, мимо меня проплыла Снегурочка и прошипела:</P> <P>— Мешок поставь!</P> <P>Опустив свою поклажу, я гордо встал у стены, выпятив бороду, наблюдая за действом. К сожалению, обо мне вспомнили.</P> <P>— А сейчас Дедушка Мороз загадает вам загадки. Ну-ка, Дедушка Мороз!</P> <P>Предложение внучки застало меня врасплох. Я напрягся.</P> <P>— Зимой и летом одним цветом?</P> <P>— Елка! — быстро прокричал конопатый мальчик лет двенадцати в матросской майке. </P> <P>Ох и наглющая мордуленция была у него! </P> <P>— Правильно... Два конца, два кольца, посредине гвоздик, а?</P> <P>Мальчик стушевался. Уличное воспитание уже действовало.</P> <P>— Ножницы! — тоненьким голоском пропищала кареглазая девочка лет пяти с большим алым бантом на макушке.</P> <P>— Молодец! — похвалил я ее.</P> <P>— Хватит, Дедушка Мороз, — пропела Снегурочка, — пусть теперь детки загадают тебе загадки.</P> <P>«Змея ты подколодная, а не внучка», — подумал я, расплываясь в доброжелательной улыбке.</P> <P>— Можно, я?! — выкрикнул конопатый мальчик в матроске, напугав всех, кто стоял рядом, особенно меня.</P> <P>— Сидит девица в темнице, а коса на улице?</P> <P>Это была болезнь — иногда малейшее волнение делало из меня непроходимого тупицу. Что касалось загадок — я не любил их с детства. Не умел их отгадывать. Тем более, если кто-то среди гробовой тишины передергивал передо мной затвор... Я отчего-то представил глупейшую картину: пухлую девицу, сидящую на табурете у окна и зачем-то выбросившую косу наружу — за решетку. Все ждали — ответа не было.</P> <P>— Не зна-ает Дедушка Мороз, — покачала головой Снегурочка. — Это — морковь.</P> <P>— А можно еще одну? — опять выкрикнул мальчик в матроске.</P> <P>— Ну, давай, — услышал я голос Снегурочки.</P> <P>Теперь я уже ненавидел загадки лютой ненавистью. Конечно, если в эту минуту я мог что-нибудь соображать, я бы постарался разыграть спектакль. Например, обратиться за помощью к девочке с алым бантом. «Девочка, девочка, помоги Дедушке Морозу отгадать загадку». И девочка обязательно пришла бы ко мне на помощь. Но меня точно парализовало. </P> <P>А мальчик, недолго думая, тут же выпалил еще что-то из запасников «Мурзилки». </P> <P>«Вот гаденыш», — подумал я про мальчика. Он был уже взрослым. В его наглых глазках было написано все: он знал, что я — это не я, а чужой дяденька в накладной бороде. Теперь он меня сажал. Я осторожно огляделся. Родители меня не любили. В глазах одних уже закипал справедливый гнев. Другие злобно посмеивались.</P> <P>— Ты что ж это, Мороз, я? — хрипло, но посочувствовал мне краснолицый мужичок в расстегнутой телогрейке, похожий на истопника.</P> <P>Снегурочка молчала. Мальчик в матросской майке, показывая все зубы сразу, радостно огляделся и вдруг завопил:</P> <P>— А я еще, еще хочу!</P> <P>Это было форменным издевательством. В лица родителей я смотреть уже боялся. «Сейчас будут бить», — думал я.</P> <P>И тут конопатый любитель загадок, не дождавшись разрешения, выпалил что-то новенькое... Это было последней каплей. </P> <P>— Я сюда зачем пришел, — зависая над мальчиком, почти касаясь бородой его физиономии, вкрадчиво спросил я, — загадки отгадывать? — Свое «лицо», как сказал бы китаец, я уже потерял. Больше терять мне было нечего. В эту минуту я больше не был добрым Дедушкой Морозом — я был злым и страшным Дедом Морозом, грозным, высеченным изо льда. — Я из леса пришел, мальчик. Меня в лесу этому не учили... Ты понял?</P> <P>Мальчик оторопел и ретировался. А Снегурочка уже что-то говорила, кого-то брала за руки, шутила нервным голоском, раздаривала улыбки. А потом объявила игру в «заморозил». Смысл оказался таков: все встают в круг и протягивают ладони. А Дед Мороз ходит в центре и кого шлепнет по рукам, — кто не успеет их убрать, — тот и выполняет его желание: читает стихи, например, или что-то еще. </P> <P>Я прошел мимо ладоней конопатого мальчика, даже не посмотрев на них. Он был разочарован. Я остановился у маленькой девочки, его соседки. Посмотрел ей в глаза. Она съежилась от страха и удовольствия. Я замахнулся — девочка отдернула ручки, и моя рукавица шлепнула по руке конопатого. Злой мальчик скис. Я не скрывал своей радости — теперь он был мой. </P> <P>— Обежать вокруг елки двадцать пять раз.</P> <P>В комнате воцарилось молчание. </P> <P>— А не многовато, Дедушка Мороз? — спросила Снегурочка.</P> <P>Злой мальчик сам объявил мне войну. А на войне: око за око, зуб за зуб. И не иначе. </P> <P>— Нет, — ответил мстительный «Дедушка Мороз», — в самый раз.</P> <P>А слово Деда Мороза — закон.</P> <P>На двадцать первом кругу конопатый любитель загадок сшиб с елки игрушку из папье-маше. После двадцать четвертого он был мне не соперник.</P> <P> </P> <P>...Вечер близился к торжественному завершению. Я сидел на стуле. Передо мной был развязанный мешок. Кряхтя, я раздавал образовавшим очередь детям подарки: не глядя, запускал руку в холщовый кратер. На свет появлялась всякая всячина. Если подходила девочка, из мешка появлялась машина или пистолет, если подходил мальчик, я выуживал кастрюльку или куклу. Дети были заинтригованы.</P> <P>— Девочкам пистолеты не суй! — зашипела над моим ухом Снегурочка.</P> <P>Но дальше из мешка стали появляться совсем удивительные предметы: цветные кегли, пластмассовые кубы и нелепые запчасти для безымянных роботов. </P> <P>Снегурочка стояла рядом и фальшиво улыбалась. Дети отходили довольные.</P> <P>«В этом «Досуге» все сумасшедшие, — думал я, одаривая детей содержимым своего мешка. — Невероятно!»</P> <P>— Реквизит оставь в покое, скотина, — нагнувшись ко мне, вновь зашипела Снегурочка, пока я выдавал подошедшей девочке, отчего-то смущавшейся, уже вытянутый из мешка огромный пластмассовый шар. </P> <P>Лица родителей я не видел: я сидел к ним спиной.</P> <P>Потом мы фотографировались: нас щелкнул толстенький дяденька — «Зенитом» со вспышкой. Слева от меня была елка, справа Снегурочка, на коленях сидела кареглазая девочка с розовым бантом.</P> <P>Уже на выходе я услышал грозный, обращенный мне в спину, мужской голос: «Из леса он, видите ли, пришел!» — и следом — ласковый щебет Снегурочки.</P> <P> </P> <P>О том, чтобы пойти в «Досуг» за причитавшимися мне пятнадцатью рублями, не могло быть и речи. Равно как и о том, чтобы продолжать практику Деда Мороза.</P> <P>Раза два я встретил в институте Дашу, она рассказывала мне о своих удачах — Даша оказалась прирожденной Снегурочкой, — о новых вечерах, и очень жалела, что мы так и не стали «дедушкой» и «внучкой». </P> <P>В кино Дашу я почему-то так и не пригласил.</P> <P> </P> <P>. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . </P> <P> </P> <P>Я успел раз пять отрастить бороду и столько же раз сбрить ее, поменять три квартиры, бросить Институт культуры, расставшись с возможной карьерой «массовика-затейника»; я продавал свои живописные работы на центральной улице города — местном «Арбате»; протрубил несколько лет репортером в разных газетах; поступил в университет и безнадежно застрял в академических отпусках. И наконец, нигде не работая, существуя на иждивении родителей, едва сносивших мои причуды, продолжал заниматься литературным трудом. Заниматься с таким завидным упорством, что очень часто по вечерам меня поджидала дома только пишущая машинка «Ятрань».</P> <P>Как-то в конце декабря я возвращался от родителей и, устав от валившего в лицо снега, решил дождаться трамвая. В филармонии закончился концерт, народ выбирался на улицу. На фасаде висел плакат — «Владимир Кузьмин». Я вспомнил, как давным-давно с друзьями мы плясали под его песенки в городском парке, за решеткой, почти как в зверинце...</P> <P>Кто-то шлепнул меня по плечу:</P> <P>— Привет, Дед Мороз.</P> <P>Я оглянулся — это была Даша. Она куталась в белую шубку, пряча нос в пушистом воротнике. Даша расцвела, повзрослела, стала настоящей молодой женщиной. Только глаза ее по-прежнему были как у той Снегурочки. Я был рад этой встрече, пригласил ее к себе — на чашку чая, — но она, улыбнувшись мне совсем как раньше, сказала, что давно уже замужем, что сыну ее три года, и что супруг, с которым она была на концерте, здесь, рядом, на этой же остановке. А она вот решила подойти. </P> <P>Выжигая фарами снег, громыхая, к взволнованной толпе подползал трамвай. Даша торопливо обернулась.</P> <P>— Слушай, Дед Мороз, это мой. Пока.</P> <P>Она уехала. И тогда я подумал, что стал забывать не самую грустную изо всех приключившихся со мной историй. И что, возможно, история эта стоит того, чтобы о ней вспомнить... Тем временем шел снег, взрываясь у фонарей золотой пылью, и до Нового года оставалось чуть больше недели...</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?24040'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=24040'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]