ЛЕНКА : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/23744/index.shtml'>Виктор Рубцов</a></h1> <span class="date"><span>23 апреля 2008 10:20</span></span> <h3><i>Автор:</i> Виктор Рубцов</h3> <h2>ЛЕНКА</h2> <P>Море, обласканное легким ветром, уже не безумствовало. Но грудь его еще волновалась в упоительных наплывах утренней послештормовой страсти. Солнце взошло довольно высоко, и заря поблекла. Но, словно ее легкие и невесомые обрывки, распустившиеся от заоблачного дуновения, стояли на мелководье, а кое-где лежали на червонной морской глади божественные фламинго. <BR>Ленка опьянела от такой внезапной и естественной красоты. А ведь это было только видимое на поверхности. Сколько прекрасного, живого и неподдельного осталось спрятанным под пучиной, затерянным в многочисленных гротах и расщелинах, укрывшихся от человеческих глаз! <BR>Неведомое манило, звало, как запретный плод ребенка, неслышными уху, но приятно волновавшими воображение голосами и какой-то тайной силой тянуло к себе свежую, еще не успевшую завянуть душу девушки. Ленка спонтанно вскрикнула от очарования и восторга - так ей сейчас было хорошо от всего, что с пронзительным солнечным ветерком двигалось и выплывало навстречу, словно из другого, недоступного нам, смертным, почти нереального мира. <BR>Не зря люди на протяжении тысячелетий верили и верят в него. Душа человеческая мертва без движения, вызываемого такой красотой мира. Нагая и распахнутая, душа покоряется ее великому гению и владыке, отдавая себя грешную на вечную муку и блаженство. <BR>Ленка всего этого еще ясно не осознавала, но ощутила какой-то неясный позыв и внезапно возникшую в себе тягу и интерес ко всему, в чем билась и волновалась в ласковых переливах бирюзово-золотистой воды и солнечного света жизнь. Ленка смотрела на нее и видела то распускающиеся невиданным ранее фейерверком морские водоросли, отдаленно напоминающие яркие тундровые лишайники, то вспыхивающие под солнцем серебристо-золотистые рыбьи чешуйки и широко раскрытые, словно от бесконечного удивления, и в то же время внимательные глаза морских рыб. Все это и многое другое было ничто иное, как многообразная и замысловатая и в тоже время естественная земная жизнь и природа. Соединяясь с ними, Ленка почувствовала невиданный ранее прилив сил и бодрости и одновременно - девического счастья в груди. В легком сиреневом бикини из трех "лепестков", облитая золотым светом, разбрызгивая еще пенившуюся и пузырящуюся воду, девушка побежала к ржавым и беспомощным, застывшим, как старцы, плешивым валунам, за которыми царственно и невесомо плавали, отпугнутые с мелководья и теперь уверенные в собственной безопасности, фламинго. Отражаясь в воде, они окрашивали наплывавшие волны своим розовым оперением. <BR>- Ленка! Ты куда? Там опасно! Утонешь!- попытался остановить ее с берега, покрытого еще прохладным белесым песком и фиолетовыми ракушками, Вовка. - Остановись! За грядой сильно крутит, там течение и ключи! Да куда ты!...- только и услышала она за спиной вначале тревожный, а потом испуганный и недовольный голос своего друга. <BR>Но Ленка не обращала на эти слова внимания умышленно, думая, - пусть поволнуется немножко, проснется, а то разлегся на песке, как тюлень, и уже целый час лежит лежмя, только молчит или что-то бормочет себе под нос, будто ей, ожидающей его важных слов, нечего сказать. Фу, какой недогадливый и противный!... <BR>Девушка добежала до гряды, взобралась на макушку одного из огромных валунов, облитых накатывавшимися волнами, и вдруг поскользнулась и шлепнулась о его могучий лоб упругими бронзовыми бедрами, полетела с него вниз, где обходя вонзенный в море огромным каменным клином мыс, закручиваясь в буруны, проносилось быстрое морское течение. С берега за валунами его трудно было сразу разглядеть и насторожиться, понять таящуюся в нем опасность для людей. Особенно для тех, кто впервые попал на это место. <BR>А Ленка вообще раньше никогда не видела Каспия и не знала его коварного характера. Ей во что бы то ни стало, захотелось добежать до царственных птиц, коснуться их своей ладошкой, как осязаемого и близкого счастья, вернее, его предвкушения, пока почему-то неизвестного ее другу. Он накануне ни о чем подобном не делился. А только и говорил о скором призыве в армию. Словно это обстоятельство почему-то больше всего беспокоило и мучило его... Похоже, предстоящая служба пугала и настораживала, а ожидание ее даже терзало и нервировало парня, будто тому нужно было пройти километры над глубокой пропастью по тоненьким дощечкам неверного настила или по веревке с шестом в руках. Ленку такое поведение Владимира даже обижало. Словно не того, кого стоило, полюбила и вот теперь приходится разочаровываться. Малодушный какой-то или недоверчивый и ревнивый к тому же, поживи с таким после: замучит своими подозрениями и страхами. Жуть! Еще не расписывались, а уже страдает и переживает, как меня одну на два года оставит... Правда, прямо об этом не говорит, но по лицу видно, о чем думает. Пришлось его успокаивать и даже поклясться в верности!- вот дурак, потребовал такое, как будто я ему жена уже. Не знаю, поверил или нет, но вчера к вечеру вроде успокоился, слава Богу! Наверно, поверил. И сегодня с утра у него и нее было жизнерадостное настроение, хотелось простора и воздуха, свежести и чистоты, дикой, не прирученной стихии. И, похоже, здесь, на пустынном морском берегу, вдали от города, они нашли то, что хотели. <BR>Казалось, до желанной цели уже можно достать рукой и вскрикнуть от сознания торжества и восторга, но море не подпустило к птицам. Скользя вниз, в вымоину известнякового мыса, она снова ударилась, но теперь уже затылком о зубчатый выступ на валуне и в глазах у нее сразу все померкло. В рот и нос хлынул горьковато-соленый напор морской воды. Ленка даже не успела испугаться, как, очнувшись через секунду, поняла, что тонет. Ее захватило и понесло течением от безразлично взиравших на эту картину старцев-валунов. Девушка задохнулась от такого мощного и почти ледяного объятья и напора рассола, а в следующий миг почувствовала, как ноги и руки перестают слушаться, мышцы, с сильной болью, доходившей до костей, сводило в неожиданных судорогах. Но она не потеряла сознания, сначала лишь онемела и покорилась мощному потоку воды, потом все же сделала несколько отчаянных движений и, выплюнув морской рассол изо рта, откашлявшись, закричала изо всех сил, зовя на помощь Володьку, который уже догонял ее, взмахивая над водой мускулистыми руками. Она не видела побледневшего и перепуганного лица, отчаянных глаз парнишки. А если бы увидела, то многое поняла в ту страшную минуту... <BR>Володька уже почти догнал и дотянулся до нее рукой, как до розовой фламинго (Волосы девушки и вправду стали розовыми от выступившей из раны и растворенной водой крови). Но водоворот, в который попала Лена, унес ее дальше в воронку ко дну вымоины. Парня охватил ужас, когда он увидел, что его невесту перевернуло и вновь поглотило море. <BR>Когда он, выбившись из сил, наконец, подплыл к ней, она уже не подавала признаков жизни и болталась совершенно покорная в тяжелой и мутной волне прибрежного прилива. <BR>- Ленка!- закричал он, не веря в то, что произошло непоправимое, и сокрушаясь от собственного бессилия перед морем. <BR>На берегу поднялись загоравшие и не понятно откуда взявшиеся несколько человек, скрытых ранее песчаными барханчиками и кустиками верблюжьей колючки и биюргена*. Набитый мускулами мужчина рванулся к воде, но отчаянно-приказной окрик его жены, пухлой и нерасторопной во всем остальном, остановил его: </P> <P>-Тебе что, жить надоело? О детях не думаешь, куда!... <BR> ------------------------------------------------------------ <BR>*биюрген - реликтовый кустарник в Прикаспии. <BR> <BR>Мужчина, остановившись в холодной воде, которая уже доходила ему до колен, крикнул Володьке из под козырька своего желтого кепи: <BR> - Тащи ее быстрей сюда, откачаем, пока не поздно! Потом отмахнулся от подбежавшей к нему жены - пампушки и быстро направился к каменной гряде, на ходу бросив супруге несколько слов: <BR>- Человеку же надо помочь! Не видишь что ли! <BR>- Лена!- вновь закричал Володька, готовясь нырнуть в глубь. Как будто она могла его слышать.- Я сейчас, держись, помогу! <BR>Он уже почти подплыл к ней, беспомощной и белевшей в глубине сонной белугой в мутном рассоле, как вновь мощный поток, словно чьей-то огромной рукой, подхватил ее и потянул еще дальше. Море зловеще играло в этом месте и не любило шуток, неуважительного к себе отношения. <BR>...Володька выбился из последних сил, когда, наконец, ощутил в своих ладонях ее беспомощное и почти невесомое в толще воды тело. <BR>А вода тянула вдоль гряды и то уносила от нее подальше в море, то приносила к ней. И, казалось, вот оно спасенье. Но облитые валуны были такими скользкими, к тому же высокими, что подняться на них с телом девушки оказалось очень сложно. Вовка делал то одну, то другую попытку и снова, сбиваемый с точки опоры тяжелой волной, падал вместе с Ленкой в море. <BR>- Неужели все, не выбраться, конец! - маленькой вспышкой пронеслось в сознании, когда его попытка выбраться вновь не удалась, и их в то же мгновение вдруг подхватил и понес вначале от берега, а потом вдоль каменных разломов другой встречный поток. В считанные секунды их отнесло метров на тридцать и выбросило на плоский и гладкий камень, поросший по краям зеленовато-желтыми, распустившимися в воде, как вата, водорослями. Очередная волна подтолкнула еще дальше. Словно наигравшись с безгрешными душами и телами, отпустила, выплеснула их на твердь. Но новая волна, докатившаяся почти до берега и вернувшаяся назад, столкнула в яму, где было воды выше человеческого роста. Володька захлебнулся, боясь выпустить из вцепившихся в холодное тело девушки рук Ленку. Все! Больше не могу! - пронеслось в его сознании.- Но пусть, хоть ее спасут, пусть она живет. И он из последних сил толкнул ее от себя вверх из горькой морской толщи навстречу солнцу и приближавшемуся к тому месту мускулистому незнакомцу. Набежавшая волна, вынося ее тело на мель, оказалась очень кстати. Мужчина подхватил тело бездыханной девушки из воды и вместе с попутной волной легко понес его к берегу. А Володька, оттолкнувшийся от Лены, казалось, канул в глубину. Но ниже и его подхватил другой стремительный поток. Он, как вовремя появившийся дельфин, немного закрутив в водовороте, вынес парня несколько левее от ямы на широкий и шершавый, как днище перевернутого корабля, пологий каменный выступ. Парень не успел задохнуться, хотя вдоволь нахлебался горькой воды и тяжело, с надрывом, откашливался теперь. Как только он почувствовал под собой твердь, сразу же попытался встать на ноги, но, обессилевший и переволновавшийся, будто в шоке, упал на покрытое, словно мягким желтым махровым ковром, и небольшим слоем воды прибрежное плато. Набежавшая волна толкнула его в спину и протащила дальше к берегу. С помутненным сознанием он вновь привстал, но уже легче, чем в первый раз, и, повернув направо голову, отыскивая Ленку, увидел, что здоровый и стройный мужчина поднес ее к белесому и чуть прогретому апрельским солнцем песку на берегу. Смешанное чувство радости и страха опять чуть не лишило его сил. Он поскользнулся и вновь упал в воду, больно ударился коленкой о камень, большим шишом выступивший из под мягких водорослей. К Володьке подбежал еще один невесть откуда взявшийся незнакомец и помог подняться, обхватил торс горячей рукой и потащил парня к берегу. <BR>- Эх, молодость! - услышал от этого человека Володька. Разве так, очертя голову, бросаются в весеннее море. У него здесь, особенно в эту пору, крутой норов, знать надо. Нельзя без оглядки ... Скажи спасибо, жив остался. <BR>- Но Володька, стиснув зубы от холода, пробиравшего все тело, не вымолвил ни слова и с серым лицом, надрываясь от кашля, еле вышел с незнакомцем на берег. Пожав руку пожилому человеку, поковылял к тому месту, где уже откачивали утопленницу. Пампушка - жена стройного мужчины - поддерживала голову Ленки, а он надавливал ей на грудь и на живот, ритмичными толчками рук пытаясь выдавить из легких воду и вернуть девушке дыхание. Бледно-синее лицо ее постепенно стало розоветь, она отплевывала воду, хватанула, наконец, ртом воздуха и в ту же минуту приоткрыла глаза. Володька свалился рядом на четвереньки и только повторял: "Ленка, Ленка, Леночка!..." <BR>Мужчина, откачивавший девушку, сердито и с укоризной зыркнул на Володьку глазами и цикнул на него: "Заткнись, слюнтяй, раньше беспокоиться надо было! Ишь, жених, невесту чуть не утопил, по шее тебе сейчас врезать, да больно жалкий у тебя вид! Как у мокрой курицы..." <BR> Володька, благодарный за спасение Ленки и чувствующий свою вину за то, что не предупредил подругу, стерпел обиду и ничего не сказал в ответ. Отвернулся, и почувствовал как горячие струйки из глаз побежали у него по лицу. Он плакал и не обращал на это внимания, как никогда раньше, даже тогда, когда его сильно избивали парни-соперники или просто хулиганье, которое видело, что он, в общем-то невзрачный и размазня, провожает по вечерам такую куколку. Многих ребят из-за этого брала черная зависть, и они не раз пытались отбить Ленку у Володьки. А она, словно не замечала этого, но однажды неловко заметила: "Ты бы хоть в секцию записался, научился драться, а то и постоять за себя толком не можешь! Все получаешь на орехи ..." <BR>Как раскаленные угли обожгли самолюбие парня эти слова, долго горели в уязвленной душе. И он, действительно, записался в секцию, стал заниматься боксом. Появились новые друзья, которые поддерживали его. Постепенно он осмелел, а желающих подраться с ним на кулачках явно поубавилось. <BR>...Все это вспомнилось и прихлынуло к душе Володьки вместе с нестерпимой болью. Култышки бывших ног, перемотанные тугими слоями бинтов, словно подтачивало на бесконечно вращавшемся и обжигавшем их точиле. <BR>Он тянулся рукой к воображаемому выключателю, как к спасению от долгой муки, и никак не мог дотянуться до него. И, чувствуя свое бессилие, шептал воспаленными губами только одно слово: <BR>-Ленка! Ленка! Леночка! ... Даже о матери не вспоминал в эту минуту. Наверное, потому. Что все связанное с ней, было так прочно и надежно, что не давало повода для беспокойства и волнения. А вот как к его инвалидности отнесется невеста?!... <BR>Белый, удушливый цвет палаты, видимо, покончил бы с ним, если бы время от времени его не стыдил командир, и Володька не вспоминал Ленку, тот счастливый и так нелепо, почти трагически, как он думал, закончившийся апрельский день на море. Когда они тонули и, казалось, совсем близок был их конец. <BR>Нет, надо перетерпеть эту невозможную боль, внять командиру! - уже не в первый раз говорил себе распластанный и мучающийся на госпитальной койке Володька. А капитан Леонтьев, которому Володька верил, как старшему брату, ничего особенного, собственно, и не говорил ему. Не упрекал, как тот незнакомец на берегу Каспия, за неосторожность. Только брал в свою руку его ладонь и, пожимая ее, подбадривал: "Все будет в порядке, перетерпи только! Ты же мужик! И помни, что тебя дома ждут..." <BR>Володька знал, что зря ротный говорить не станет. Упреки его насчет того, что парень не писал домой, высказанные лишь однажды, были справедливыми. И эту справедливость Володька чувствовал по глазам ротного, который ни на что, даже на его сегодняшнее Володькино безножие, не делал скидок. </P> <P>- Ну, что поделать, если ноги оторвало. Голова-то цела и сердце стучит! И ты, браток, не первый в такую беду попал. Не стоит раскисать и отворачиваться от жизни, поверь мне - старому волку! Вспомни Алексея Маресьева. Мужик танцевал на протезах. А один даже чемпионом по легкой атлетике с протезом в беге на длинные дистанции стал. Слышал? А ты дезертируешь раньше времени, сдаешься стечению обстоятельств! Не смей мне тут сырость разводить! Да и мать с невестой пожалей!... Невесту-то не забыл? - спрашивал ротный. <BR>Володька молчал и злился, матерно выругался про себя, а потом не выдержал и послал капитана туда, куда редко посылают старших, закончив тем, что никому он такой не нужен и Ленка его давно забыла. <BR>- А вот тут ты врешь, салага! - забыв о субординации и уставных нормах, возразил капитан.- Был бы здоров, я бы тебе в морду за такие мысли дал. Потому, что не забыла тебя твоя деваха, вот от нее письмо в планшете. Я совсем про него забыл, заговорился тут с тобой. Ты же меня своим несчастным видом в транс вогнал. Ну что это такое, встряхнись! <BR>- Дайте письмо! <BR>- Прости меня, брат, за то, что я его открыл и прочел, мало ли, что могут написать из дому! Да и порядок у нас такой, сам знаешь, должен был ознакомиться. <BR>- Да ладно, чего уж там, свои люди. <BR>- Володь, я не из подлого любопытства его прочитал, поверь мне! И вот что скажу. Такие письма редко кому пишут. Такие девчата не забывают. И сами не должны быть забыты, понял? Не бери грех на душу, напиши ответ! Приказываю, понял?- строго обрубил разговор ротный и, встав с табурета, хлопнув по плечу своего подчиненного, направился к выходу из палаты. "Пока! Дела ждут, выздоравливай и не бузи!" </P> <P>Сержант, командир отделения, который еще недавно подавал пример подчиненным, понимал смысл слов командира. Но эти слова воспринимались как-то пессимистично. Потому, что без ног Володька стал другим и все воспринимал иначе, чем прежде. Какая-то внутренняя перемена произошла в нем и озлобила его, что-то надломила в душе и сковала уста немотой. А уши ничего не хотели слышать. Глаза быстро уставали от пытливого командирского взгляда. Горе, придавившее его к госпитальной койке и больно грызшее обрубки ног, заглушало голос справедливости, звавший и даже требовавший вернуться к жизни. Порой этот голос командира - уже не вырывавшийся из его уст, но и без слов слышный Володьке, казался даже назойливым и менторским, раздражал парня. И потому раненый ничего не отвечал на въедливый взгляд капитана. Только морщился, как от дополнительного мучения, и отрешенно смотрел мимо ротного на белый, как сплошная и горькая тоска, потолок. Или опять отводил глаза в сторону стены, которую хотелось отпихнуть плечом, чтобы не мешала смотреть на белый свет, и никогда больше не падала на него по ночам, когда от боли он порой уходил в обморок и переставал ощущать вес собственного тела. А стена, уже даже не пугая его, наваливалась и наваливалась ... <BR> Володька замкнулся в себе и ни с кем не разговаривал. Даже на вопросы медсестер толком не отвечал, лишь кивал головой, когда соглашался, или поворачивал ее слева направо или наоборот, не соглашаясь. Надоели ему и бесили его разговоры легкораненых о девичьей и женской неверности, об успехах торопившихся жить парней. Цинизм и легкомыслие выводили его из себя не меньше, чем жестокость и бессердечие, губившие человеческую душу, о которой с ним не раз толковал ротный. <BR>Как можно было видеть вокруг себя столько человеческого горя, смертей, жить оторванными от нормальной гражданской жизни, а думать бог знает, о чем и, как последним сплетницам- старухам на базаре, вот так чесать языками, оскверняя и обгаживая самое светлое и чистое. Володька понимал, что человек человеку - рознь, нельзя всех примерять по себе или наоборот. Но все-таки ему было не по себе, когда о противоположном поле злословили его одногодки. Экая подлость порой лезет, как клещ, человеку под кожу, и гложет его, гложет. А он на других свою злость срывает: врет, не краснеет. И в бою он, как послушаешь, всегда - герой, и с женщинами - первый гусар. А ведь неправда, если копнуть. Выдумки. Просто цену себе набивает, чтоб кто-нибудь, не уловив его хитрости, между делом сигареткой или шоколадкой угостили. Даже тут в дни испытаний некоторые хитрят. Уж такова человеческая натура. А бывает, своим трепом, раненые себя от своих же беспокойных и тревожных мыслей, скрытых в душе, отвлекают, забавляются. Но и правду рассказывают про женскую половину. Возможно, потому и Володьку порой одолевали сомнения. Ведь, похоже, действительно, правду про некоторых девчат парни говорят! - думал он и словно холодок поселялся в такие минуты в груди у парня, а сердце начинало тревожно биться. И уж совсем мрачные раздумья мучили душу, когда он задавал себе предательский, но реально встававший перед ним и многими другими, кого он видел в госпитале, жестокий и беспощадный вопрос: кому мы такие теперь нужны? Пишут же однополчане с гражданки - герои они там на один день, пока земляки, родные и работники военкоматов их чествуют. Пока водка не закончится. А потом начинаются серые и унылые будни. В тех же военкоматах от их просьб отмахиваются, невесты многих бросают, даже родным порой в тягость забота о калеках, стараются по - возможности либо в очередной госпиталь, либо в интернат для пенсионеров и инвалидов сплавить. Одним словом - для всех ты обуза, и жалеют тебя больше только из показного приличия. А за глаза костерят твои капризы, жалобы, тебя самого и проклятую, бессмысленную войну, развязанную неизвестно для чего и во имя чего. Говорят, - для выполнения нашего вечного интернационального долга! Так задолжали, что десятилетиями расплатиться не можем. Интересно даже: кто, где и когда подсчитывал эти долги, проверял баланс?<BR>Разве думал об интернациональном долге Володька, когда бросился спасать неизвестного ему афганского мальчишку, что в страхе побежал от обстреливаемого дома и наших солдат, укрывшихся за его стенами, к заминированному полю и дороге, ведущей в горы? Засевшие повыше от села в кустах афганцы, словно этого только и ждали. Увидев догонявшего мальчишку солдата в защитной форме, кто-то их них хладнокровно нажал на кнопку "пускателя", поднимая взрывом фугаса на воздух несмышленого беглеца и "завоевателя" их родины. <BR>...Но разве теперь не все равно? Разве объяснишь кому-то, как ты потерял ноги? Еще посмеются, скажут резко: нечего было лезть в чужую страну. И по-своему, в чем-то будут правы. Но ведь не Володька и ему подобные рядовые солдаты принимали решение о вводе войск. Почему этого никто не хочет понимать и брать в расчет? Да, не понимают нас и не жалеют - думал с какой-то болью в душе, лежа на койке, Володька. - Да и кому она нужна эта проклятая жалость! Особенно тогда, когда душа и тело горят от кипучего огня молодости! Когда в крови чувствуешь необычайную силу, а ног нет, и сделать одного шага пока не можешь ... Маресьева могли понять и пойти ему навстречу. Всеобщая беда народа в каждом будила сочувствие. А кто проникнется пониманием ко мне? Мама? Да, она, конечно, все воспримет и примет правильно. Но я же убью ее своим видом! А Ленка?! Как она посмотрит на меня, безногого урода? ... Любила. Это точно. Но зачем я ей такой? Разве мало красивых и стройных парней на гражданке? Да и разве могу я воспользоваться ее благородством, любовью, жалостью, наконец, если решит жить со мной! Это же невыносимо! ... Драма не из книжки ... Лучше уж навсегда остаться здесь, в госпитальной палате. </P> <P>Но это невозможно. Что же делать? <BR>Так он думал, лежа на металлической госпитальной койке, и ненавидя свое физическое уродство, эту проклятую войну против афганского народа, в которой ему и его "братишкам" отвели не самые лучшие роли. И за это приходилось расплачиваться теперь кровью и болью, потерянными руками и ногами, навсегда перечеркнутыми жизнями молодых и здоровых ребят. И не только от пуль, мин и снарядов приходили страдания. Скольких здесь разъела и одурачила, превратила в жертвы войны "наркота", а массовый психоз! Володька теперь ненавидел все, что делает людей слепыми животными, врагами, обозленными и опасными, как сама смерть, беспощадными и жестокими. Как бумеранг ударят эти уродливые перевоплощения людей, прошедших войну, в их родных и близких, в знакомых и незнакомых на большой земле. Инвалид телом и душой он не высказывал еще этих мыслей вслух. Но они постепенно занимали и мучили его, и он все глубже уходил в себя. <BR>Майор медицинской службы Коваленко уже подозревал у сержанта серьезное психическое заболевание - такая ярко выраженная апатия и замедленные, почти заторможенные, как у шизофреников с прогрессирующей формой заболевания, реакции на внешние раздражители были у Володьки. И лишь глубокая боль, застывшая в глубине Володькиных глаз, говорила о его скрытом физическом и душевном страдании, как у любого нормального человека. Но страдании, запрятанном глубоко и надолго. <BR>И именно это больше всего волновало хирурга. По своему опыту он знал, что предвещала эта скрытость и безвыходность боли. Никакая, даже самая тонкая хирургическая операция, не могла от нее спасти. И то, что накануне, во время спасения тела человека, сделали руки врача, могло быть разрушено и сметено, как взрывом снаряда, вот этим болезненным недоверием к самому себе и всем окружающим. Как проникновенно и тепло ни говорил доктор со своим пациентом, уверяя его, что главная беда позади, а впереди - новая и прекрасная жизнь, Володька не верил в это, понимал, что Коваленко просто - напросто занимается с ним психотерапией, успокаивает, не зная, что для инвалида страшнее физической боли была теперь его физическая неполноценность, вызывавшая море переживаний. И он, казалось со стороны, уже утонул в них, как в мутной и опасной пучине, из которой назад нет пути. Слова доктора и командира уже не могли спасти его. Он сам видел на гражданке, что девчата больше на стройных и красивых парней заглядывались. А над другими чаще подшучивали, встречались от нечего делать. Даже в их классе у каждого была своя кличка, по которой можно было узнать, как о физических достоинствах каждого парня, так и о недостатках. Причем чаще - о последних. <BR>Как же меня теперь назовут? "Обрубком? Обрубком, рубком ..." - предполагал и издевался сам над собой Володька, и тяжелое уныние накатывало на него горькой и тяжелой волной, погребало под собой обессиленного душевно, как когда-то в прошлом - зло посмеявшийся над ним и его подругой Каспий. <BR>Ему - двадцатилетнему безногому парню - уже не хотелось жить. И он не сопротивлялся, как опасному потоку морского водоворота, этому стечению обстоятельств. Напротив, даже хотел поскорее покончить счеты с жизнью - хитрил, уговаривал медсестер дать ему побольше снотворных таблеток, жалуясь на беспокоившие его боли. Постепенно собрал их целую горсть. Но одна из медсестер, делавших обход палаты, заметила это и испуганно спросила: "Ты что - наркоман?" Не дождавшись ответа, сообщила о выявленном - а это было ЧП - доктору. Но тот ясно понял другое и, уже не сдерживая себя, резко, по-солдатски отругал Володьку: "Ишь ты, ядрена мать, до чего додумался! Выбрось свою дурь из головы! А то всем расскажу, какой ты слабак, руки к койке привяжем!" </P> <P>- Делайте что хотите!- не испугался парень. - А я свое все равно сделаю! ... <BR>- Для этого я с тобой столько времени возился, говнюк ты такой! Макарона размоченная, а не солдат! - рассердился напоследок Коваленко и приказал санитарам привязать Володькины руки брезентовыми ремнями к раме кровати. <BR>Это было унизительно и оскорбительно для еще недавно бравого сержанта. Он скрежетал от злости зубами и мотал головой. Так он бесился несколько дней. Ему делали успокаивающие уколы, боясь, что он свихнется совсем. И он спал после них. Но это был не выход. Доктор понимал: что-то надо предпринять, так сказать, - экстраординарные меры. И он пошел на это. </P> <P>Телеграмма, прилетевшая в кабульский госпиталь, была для Володьки, когда ее зачитала дежурная медсестра, настоящим громом среди ясного неба: "Все знаю, почему сам не сообщил? Вылетаю. Буду четырнадцатого августа. Лена"!!! ... <BR>Эта ошеломляющая весть, словно что-то перевернула в нем. Он рванулся к сестре, не поверив, думая, что та зло шутит, мстя ему за неудачную попытку покончить с собой. Но ремни туго держали руки: "Дай, сам прочту!" - только и сказал он медсестре, сначала покраснев, а потом побелев, как от страха и ужаса. - Зачем так, она - ко мне такому?" </P> <P>- Не стыдно тебе! Вот глупый! - пристыдила его, жалея и успокаивая, ангел, с белыми крыльями- рукавами халата. <BR>- Четырнадцатого? Это же сегодня! - снова с болью и тревогой, почти с отчаянием и ужасом, выдавил из себя Володька. - Что же вы меня так держите? Отвяжите, умоляю! Стыдуха - Ей Богу! <BR>- Не знаю, как и быть. Ты меня извини, но доктор не велел отвязывать. А я без его разрешения не имею права! - сочувственно и с пониманием ответила медсестра. <BR>- Я тебя прошу! Позови доктора, наконец! Клянусь, что не сделаю ничего дурного! <BR>Медсестра сходила в ординаторскую и сообщила о просьбе и перемене, происшедшей в Володьке. <BR>- Подействовало! - обрадовался майор. - Теперь только бы глупостей не допустить, будьте внимательны и предупредительны с ним. Не напоминай о том, что было. Но глаз с него не спускай! У него сейчас очень шаткое состояние, вот такое примерно, - показал Коваленко, разболтав в пиале чай, который он пил. Душа, как этот чай! Понятно? <BR>- Понятно, товарищ майор! Сама вижу! <BR>- Ну, так вот, с Богом, идите, отвяжите его, скажите, что я разрешил. Позже сам зайду, посмотрю на молодца. <BR> ...Размяв затекшие руки, освобожденные от ремней, Володька поблагодарил медсестру. <BR>- Только, чтоб без баловства! - строго посмотрела на него она. - Ты понял?- <BR>- Ладно, не волнуйся! С дурью покончено! Обещаю железно... <BR> Но по лицу парня прошла едва заметная тень недовольства и злобы, как заметила медсестра и подумала: "Черт его знает, что у него в голове?- О себе не беспокоится, о других - тем более, как бы чего не выкинул, фокусник, а мне потом отвечай!". И отойдя к другим раненым, поглядывала на Володьку, следя за его дальнейшими действиями. <BR>Чувство облегчения в Володьке в тот же миг, как его развязали, сменилось чувством досады и уязвленного самолюбия. Вот и промелькнула в его глазах тень недовольства. Но не это теперь было главным для него. Он лежал и недоумевал - как Ленке удалось узнать о его беде? Наверняка, кто-то сообщил. Скорее всего, ротный, знал его адрес. Но просто потрясающе, - как ей удалось добиться разрешения на приезд сюда! В далекий от их города на большой земле госпиталь, куда, по идее, могли попасть только военные и дипломаты да некоторые аккредитованные при штабе армии журналисты. Поразительно! И зачем? - он нервно теребил в руках эту страшную и волнующую телеграмму, представляя себе будущую встречу. Ожидание ее пугало и в то же время втайне воодушевляло и окрыляло его, согревало душу мягкой радостью. Он сомневался, все еще не верил в возможность Ленкиного прилета, ее прежнего светлого и незамутненного временем и военным вихрем чувства к нему. Не мог он окончательно успокоить себя выводом о том, что отношение к нему - калеке не станет иным, чем прежде. Что не унизит и не оскорбит она своей жалостью или напоминанием о его прежней силе, о том, каким блестящим спортсменом он был, а теперь вынужден волочить за собой тяжелые протезы, которых, кстати, у Володьки еще не появлялось и в помине, на них нужно было найти деньги... Но, когда через несколько минут он успокоился и погрузился в легкую и сладкую уже дрему, к нему неожиданно вернулось ощущение полета, как то, что он испытывал раньше, играя с ребятами в волейбол на жарком пляже и подпрыгивая, чуть зависая над волейбольной сеткой перед очередным ударом. А Ленка любовалась им со стороны, кушая в тени под навесом свое любимое "эскимо". Блаженная улыбка впервые за много дней и ночей появилась на его сонном лице. Медсестра остановила у двери вошедшего доктора и шепотом сообщила ему: "Заснул и видит приятный сон, не надо его сейчас будить!" <BR>- Да, да! Сон ему сейчас на пользу. - Поддержал обрадованный майор Коваленко. И жестом приподнятых к груди ладоней показал всем смотревшим на него: все хорошо, но не шуметь, дать Володьке поспать. Раненые понимающе, кивками ответили ему. Устав и субординация в такой ситуации как бы ушли на задний план, а на первый - выплыли человеческое взаимопонимание и сочувствие к беде своего товарища. <BR>- Он не успел проснуться, когда стройная, легкая и пружинистая, пахнущая духами и распаленная непривычной жарой, со сбившейся челкой, Ленка появилась на пороге палаты в сопровождении доктора и ротного, которые и устроили через высокое командование ее прилет сюда, в запретную тогда для гражданских лиц зону "наших интересов". На мгновение девушка застыла в просвете двери, отыскивая взглядом Володьку в немного затемненной шторами палате, настороженно впиваясь взглядом в незнакомые лица раненых. А те удивленно разглядывали неожиданную гостью, раскрыв рты и расширив зрачки от такого чуда. И вот она отыскала глазами родное и близкое ей лицо. Как скучала и плакала она по нему ночами уже больше года! Часто видела во снах. Без него и жизнь была не в жизнь. Бледность его лица, осунувшиеся черты испугали ее. У Ленки бессильно сжалось в груди трепещущее сердце. И она голубкой рванулась к его кровати, едва не вскрикнув от охватившего ее волнения и жалости к нему. Но остановилась, вспомнив просьбу доктора и услышав быстрые и поспешные шаги за своей спиной. Резко повернулась навстречу нагонявшим Коваленко, Леонтьеву и медсестре и тихо сказала: " Я поняла. Я осторожно. Сама, если можно! Дайте мне самой с ним поговорить, прошу вас, все будет хорошо!" После этих слов по ее лицу жемчужными капельками проползли две слезинки. <BR>- Только без этого! - указал на них доктор. - Хорошо? Ну, идите, только не долго! Для него это сильное впечатление! Вы меня понимаете? <BR>- Да! - почти прошептала она с болью и состраданием. - Я постараюсь! <BR> Ее оставили одну рядом с кроватью Володьки. С минуту она с волнением и новой болью, защемившей в сердце, разглядывала его, неподвижно застыв на табурете, вежливо предложенном одним из выздоравливавших раненых. Потом положила свою ладонь на его бледный и немного шершавый после ожога лоб. Он раскрыл под ладонью глаза и с настороженностью и страхом поднял свой взор к ее лицу: <BR> - Лена! - только и сказал он. Она накрыла его лицо своим, горячо целуя его и щекоча щеки и плечи нежными, как афганский шелк, волосами. Он обнял ее и почувствовал, как умывается горячими слезами - ее или своими - в эту минуту было не понять, да и не требовалось совсем. Они снова слились в одно и живое целое. И любые слова сейчас были лишними, как будто две теплых морских волны сошлись одна с другой и растворились друг в друге, а короткий и звонкий всплеск их ушел куда-то под небеса и растворился в пространстве, сообщая о новом начале, еще неведомого, но уже зарожденного, и в конце концов обещавшего случиться... <BR>- Родной мой! Любимый! - впервые прошептала она ему горячо и близко, - не стесняясь удивленно и восхищенно смотревших на них и молчавших раненых. <BR>- Как я тебя ждал! - словно не устами, а сердцем, сказал ей он, тоже не обращая внимания на окружающих. - Ленка! Леночка! - не в силах вымолвить еще что-то, не понимая до конца, как она все-таки оказалась здесь, в кабульском госпитале. <BR>А потом было самое постыдное и трудное. Он совсем не по-военному плакал, уткнувшись лицом в ее горячую и нежную, волнующуюся грудь, исповедуясь в своей слабости, сокрушаясь от своего физического бессилия и еще больше - от своего прежнего неверия в самого себя и отчасти в нее, ее любовь к нему. По литературе он знал, что были раньше великодушные женщины и девушки, способные любить искренне и калеку, такого, как он, обрубка войны. Но он думал, что писатели выдумали таких героинь для утешения несчастных, а в жизни их нет и не может быть, тем более - в такой, как сейчас. Но он ошибся. И теперь ясно видел это. Ленка была искренней и чистой, открытой, как весенний цветок, или то давнее и памятное утро на море. Это была настоящая девичья душа, от которой исходило такое естественное тепло, что Володьке даже грешно и стыдно было заподозрить, хоть капельку фальши и игры в милосердие. Нет, милосердия, даже в его самом благородном понимании, он не принял бы. Оно бы только унизило и оскорбило, пристукнуло его. Тут было совсем другое, естественное и ненавязчивое - сама гармония двух влюбленных душ, которым не жилось одной без другой. И он, перенесший сумасшедшие физические боли, теперь, как в эйфории блаженства, глядел с жадностью и глядел в ее широко раскрытые и глубокие, как море, глаза. С приятной болью и наслаждением тонул и растворялся в них. <BR>Через некоторое время, когда Володьке стало лучше, их двоих, счастливых и успокоенных, ротный и доктор, однополчане провожали домой. Что там их ожидало? Какая жизнь начиналась для молодых, с волнением выглядывавших из круглого иллюминатора "Ту-154"? Пока это было не ясно. Но отчетливо видно - что бы ни случилось, какие бы трудности не выпали на их долю, как бы не бесновалась и зло не подшучивала над ними, как когда-то в прошлом Каспий, новая жизнь, их уже ничто не сломает и не разъединит. И какие бы бури века не проносились через их сердца, никогда не погаснет в них огонь любви и верности, проверенных тяжким испытанием. <BR>"Ту-154" тяжелой стальной птицей с мощным гулом поднялся над серой лентой бетонки, сделал разворот, качнул на прощанье крылом белоснежным и ослепительным, словно облитым раскаленной сталью, горам Афганистана и, набирая высоту, пошел на север, к родной земле. Через некоторое время они увидели ржавый берег древнего Каспия с пенными барашками волн, где побывали когда-то и чуть не утонули. Потом - огромную голубую "руку" родной Волги, несшей к нему с широких и необъятных просторов России свои теплые воды. И в тот же день - будущие муж и жена - были в объятьях родных и близких, с нетерпением ожидавших их прилета домой.</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?24205'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=24205'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]