ИВАН ПЕТРОВИЧ : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/tepljashin/index.shtml'>Евгений Тепляшин</a></h1> <span class="date"><span>25 апреля 2008 14:46</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Тепляшин</h3> <h2>ИВАН ПЕТРОВИЧ</h2> <P>Над городом, расплескивая розовыми крыльями глубокую синь неба, как вестники победившей весны, проплывали, держа курс на северо-восток, царственные птицы. И казалось, словно это брошенный ими невесомый, почти парящий над проснувшейся древней землей пух, загорался в садах цветами яблонь, наполнял воздух ароматом обновленного мира. Отставив в сторону лопату, Иван Петрович уже в который раз, как завороженный, вглядывался в лебединую стаю. И душа его наполнялась веселой юношеской музыкой, но мысли были грустными и серьезными: "Милые вы мои, словно счастливые, светлые годы, проплываете по синему морю времени. Была бы жива Аннушка, как обрадовалась вам, перелетные ..." <BR>И Иван Петрович тяжело и горестно вздохнул, перевел свой взгляд на одинокую, бившуюся изо всех сил, но тщетно пытавшуюся догнать стаю, отставшую птицу. <BR> - Видно, в последний раз летит. Чтобы увидеть во всю ширь, понять глубоко свою землю да упасть на нее с высоты, удариться и забыться навсегда, огласив мир последним криком. А может, дотянет до родного гнезда, и даст ей земля новые силы, напоит живой водою. Не поскупись, родная, подари еще хотя бы эту весну и лето! Пусть поживет, пусть порадует нас! <BR>Иван Петрович прошептал слова своей покойной супруги. Каждую весну, встречая лебедей, она слала им свои пожелания и особенно горячие - в прошлом году, словно предчувствовала, что в последний раз. Проклятая стенокардия задушила сердце, вымотала последние силы, и, как измученная дальним перелетом птица, упала она на землю, чтобы уже никогда не подняться ... <BR>Трудную, но счастливую жизнь прожил Иван Петрович со своей Аннушкой. Детей своих у них не было. Бог не дал. Растили приемных. Троих подняли на ноги. Оперились и разлетелись они по свету. Один на Камчатке, другой в Армении, третий - в Москве. Письма, подарки шлют. Да разве в них дело. Самих ребят сердце просит, скучает по ним. <BR> - Эх, сынки! - старик тяжело вздохнул. <BR>Разбередила весна его душу, наполнила и сладким, и горьким туманом. Он провел ладонью по ветке яблони, что покрывалась кипенью цветов, снова задумался ... <BR>Из полузабытья его вывел голос почтальонши: <BR>- Иван Петрович, здравствуйте, телеграмма вам, распишитесь, пожалуйста. <BR>- Телеграмма? От кого? Неужели что-нибудь случилось? <BR>- Да вы не беспокойтесь, гости к вам едут из Тбилиси ... <BR>- Из Тбилиси? - переспросил он. - Не может быть. У меня там никого нет. <BR>- Да уж, видать, отыскался кто-то, - слегка сомневаясь в искренности Ивана Петровича, с улыбкой проговорила почтальонша. Обычно она торопилась. Но на этот раз не спешила закончить разговор: женское любопытство брало верх. <BR>- Вот видите: "11.04. Буду в вашем городе. Хотелось бы встретиться. Мария." <BR> - Ничего не понимаю. Какая еще Мария?! <BR>Так и не разгадав этого "ребуса" Иван Петрович закончил вскапывать землю в саду и засобирался в больницу - скоро заступать на смену. <BR>- Вы сегодня, словно на год помолодели, Иван Петрович, - смеясь, встретила его в коридоре Клавдия Илларионовна, старшая медсестра. - Праздник или весна действует? - шутливо спросила она. Были они давнишними друзьями еще с фронта. В одном медсанбате, как начали, так и закончили войну, ранения имели. Раз он ее с поля боя под Вязьмой выносил. А в другой - она его почти три километра по земле тащила, встать невозможно. Немцы кругом, а передняя линия обороны наших уже отошла. Думала, конец обоим. Ан - нет, выдюжили и выжили. Так что, казалось, квиты они на всю оставшуюся ... А все же сколько раз еще пришлось этот счет пересматривать ... <BR>Любил крепко Иван в годы своей фронтовой молодости Клаву. Да и он вроде бы небезразличен ей был. Но, надо же, лейтенант чернокудрый к ним на лечение попал - зажег он Клавино сердце. Там и поженились. И свадьбу фронтовую сыграли. Ох, и защемило тогда у Ивана в груди, полоснуло по сердцу невидимым огнем. Думал, больше ни на одну и не взглянет. <BR>А как после войны встретил Аннушку, так и понял, что за зелье такое - настоящая любовь. В тонких чулочках была она (откуда в такое время?), берете, с русой челочкой, под которой огромные, прозрачные, синие, словно небо, глаза. И в них огоньки. Неделю они сверкали в глазах Ивана. А потом не выдержал, нашел Аннушку и как из ушата водой: "Вы моей женой можете стать?" И тут же подумал про себя, покраснел: глупость спорол, разве так объясняются и руки просят! А она только рассмеялась тонко, заливисто. <BR>Ну, все - обсмеет и прогонит прочь! - обомлел Иван, сконфузился даже, фуражку на лоб натянул так, что и глаз не увидеть из под козырька. А она вдруг серьезно посмотрела на его боевые награды (тогда еще при всех регалиях ходили) и тихо говорит изменившимся, таинственным голосом, словно вслух спрашивая его и себя: "А может, это судьба?" Так вот и поженились. Как во сне жили и только Бога молили, чтоб всю жизнь такой праздник души и тела продолжался. <BR>Но не зря говорят, мир тесен. Через год Иван Клаву встретил. Приехали они из Германии в их город с мужем. Дом родственницы, к которой направлялись, оказался разрушен. Жить негде. Двое суток ночевали и мытарились на вокзале. На привокзальной площади и увидел Иван свою фронтовую подругу, выслушал ее печальный рассказ ... А потом предложил: "Если некуда идти, пошли к нам, мы тут неподалеку!.." <BR>У Ивана с Аннушкой к тому времени уже свой домик на окраине города у железной дороги вырос. Строились после работы и подняли свой "теремок", можно сказать, из кирпичных обломков и пыли. <BR>- Да неудобно, к Ивану-то! - начал было упираться муж Клавдии. <BR>- Никак старое забыть не можешь? Кому на кого обижаться-то! Ревнуешь что ль! Так глупо! У него сейчас своя пава, рассказывает, как на седьмом небе с ней, так что нечего с подозрениями своими горы городить. Кто еще нам здесь поможет, если не он? Грешно от помощи фронтового друга отказываться. Иван ведь золотой души человек! Ты с ним быстро сойдешься, а я уж постараюсь с женкой общий язык найти, лишь бы она не обиделась не прошенным гостям. <BR> Иван поцеловал Аннушку, выпорхнувшую на крыльцо, заслышав голос мужа и чужие, незнакомые ей голоса, ничего сразу не понявшую, но приветливую и улыбающуюся, прошел с чемоданом прямо в зал и, немного отдышавшись от долгой дороги с завода (служебного транспорта тогда еще не было и в помине), сосредоточенно и серьезно сказал: "Вот, Аннушка, принимай гостей, мои боевые друзья. В одних палестинах воевали. Им сейчас деться некуда. Дом под корень разрушен. На вокзале ночуют. <BR>-Да что же вы сразу к нам не пришли, не знали, где мы живем? <BR>На вокзале и встретились! Откуда ж было знать! Адресами не обменивались! - пояснил Иван, давая понять супруге, что не к чему долго объясняться, люди устали ... </P> <P>И Аннушка накрыла "по пожарному" стол, выставив все, чем были богаты. Клавдия достала из рюкзака мужа невиданные Анной прежде заграничные печенье и консервы. Нашлась и бутылочка с белой головкой. Налили за встречу и знакомство по стопке, и начались было воспоминания. Но Иван немного поморщился и возразил: "Если можно, только без этого - ну ее проклятую, по горло нахлебались, давайте лучше, о чем другом поговорим!" <BR>Мирком и ладком складывалась у них жизнь под одной крышей. Почти два года прожили. И опять какой-то огонек зашевелился в сердце у Клавдии, стала она как-то страстно и пристально на Ивана поглядывать и улыбаться при встречах с ним почти глупой улыбкой. Основательным и надежным в жизни оказался Иван, не то, что ее чернокудрый отставной офицер. Словно потерял он себя после фронта, долго не мог найти подходящего дела, слонялся без работы несколько месяцев. Жили они на одну зарплату Клавдии, устроившейся в больницу. А ведь там гроши платили, едва хватало на хлеб ... <BR>У Ивана с Аннушкой материальное положение с каждым месяцем улучшалось. Иван то новый полушалок ей покупал, то платье - зарабатывал на заводе сварщиком прилично. И все это бросалось в глаза Клавдии, которая по-бабьи теперь сожалела о том, что упустила свое счастье. А когда Иван и Аннушка, переговорив за стенкой, предложили Клавдии и Павлу денег взаймы, последние отказались. <BR>- Да вы что, обидеть хотите? - не понял их Иван. - Заработаете, отдадите! Может завтра нам у вас в долг придется попросить. Бог знает, как все сложится. - Берите, вам говорю, а то обижусь! ... <BR>- Нет, хоть убей мня, а не возьму! - наотрез отказалась Клава и насупила брови. - Ты уж извини! Сами выкрутимся. Паше место в милиции дают. Там и зарплата, и форма, и паек!... <BR>- Ну, коли так, смотрите сами, на меня только не обижайтесь! - как-то неловко чувствуя себя в такой ситуации, завершил разговор Иван. А Аннушка, не встревавшая в него, позже шепнула мужу на ухо: "Вань, мне кажется, она неправду насчет Павла сказала. Ну, кто его в милицию возьмет, если он через день навеселе, все его кто-то угощает. С орденами в пивную заходит, вот и наливают. Не нравится мне все это!" <BR>- Ну что поделаешь, видишь, человек мается, места себе не находит. Вчера герой, сегодня никто ... Погоди, переболеет он, пустит корни ... </P> <P>Но вскоре Иван услышал в перерыве разговор своих товарищей из ремонтно-механического цеха. Говорили о вреде пьянства, о том, о сем. И один слесарь рассказал байку о том, что какой-то капитан в запасе закладывает за рюмку водки то орден, то медаль. Иван заинтересовался и поподробнее расспросил о том, что это за несчастный или чудак. По приметам выходило, - Павел. Решил сам проверить, пошел с ребятами в пивную, что у вокзала. И там, действительно, застал мужа Клавдии уже, как говорится, под "мухой". На месте одного из орденов - Красной Звезды - темнела зеленая звезда необожженной светом гимнастерки и черненькая дырочка. <BR>Иван взял пару кружек пива и подошел к столику, за которым стоял, ни с кем не разговаривая, Павел с опорожненной граненой кружкой в одной руке. Павел, увидев Ивана, удивился. Никогда тот не ходил по пивным, а тут - на тебе! С двумя кружками в руках ... <BR>- Как пиво? - начал издалека разговор Иван. <BR>- С кислецой, бавленное, видать! - Со знанием дела ответил тот. <BR>- Бери! - предложил ему Иван. <BR>- У тебя не могу, ты и так нас облагодетельствовал. Спасибо уж! <BR> - Ты что это, никак серчаешь на меня, или что не так? - Водку дома не подаю каждый день? Этим обидел или чем еще? Говори уж начистоту! <BR>- Павел взглянул на Ивана, как на врага, и сквозь зубы процедил: "Добряга ты, Ванька! Все готов отдать, ничего тебе не жалко! А ты меня спросил - могу я от тебя все это принять или нет? <BR>- Гордый? <BR>- Гордый. <BR>- Не вижу!- уже громко и сердито ответил ему Иван <BR>- Ну, да, считай, повезло тебе - и с женой, и с работой, зацепился за доходное место! А я вот не могу кланяться! <BR>- Ты не задевай так и не обижай! Я тоже никому не кланялся, пошел на завод и все. Иди к нам, места есть. <BR>- Кем? Учеником? Боевому командиру? <BR>- А хоть и так! Учиться никогда не поздно. Да и невелика важность, если рассмотреть. Чем ордена, кровью добытые закладывать, лучше уж так, честнее и порядочнее - беспощадно и зло говорил Иван. <BR>- Ох, Ванька, а ведь ты меня здорово не любишь. Добрячком прикинулся. А Клавку, наверно, простить не можешь, вот и бьешь прямо сюда! - ткнув в дырочку на уровне сердца, с желчью в голосе, заплетающимся языком произнес Павел. <BR>- Жалко мне тебя, Пашка, но еще больше - ее. Смотри, выпустишь птицу из рук. <BR>- Да сдалась она мне! <BR>- Что! - почти взревел Иван и, подскочив к Павлу, схватил его за грудки. <BR>- Бей! Сам знаю, что я сволочь! А что поделать? <BR>- Павел, ты же был героем! - уже с жалостью в голосе проговорил, "сбавив обороты" Иван. - Иди к нам в цех, я договорюсь. Сам могу поучить газосварке. Тем более, что скоро своим делом займусь: дом поднял, деньжат заработал, хочу вернуться в больницу. <BR>- Ты что, чокнулся, там же гроши платят! Или ты из-за Клавки?! <BR>- Дурак ты, хоть и капитан! - только и сказал возмущенный Иван. - Набить бы сейчас тебе по-фронтовому морду, да перед женами неудобно будет. Пошли домой, и кончай с этим пойлом, иначе пропадешь! - завершил неприятный разговор, как отрезал, Иван и потянул Павла за рукав, оставив на столе кружки с недопитым пивом. </P> <P>Не успели Иван и Павел отойти от своего столика, как к нему подскочил какоё-то алкоголик и кивнув головой, словно благодаря их, слил пиво в одну кружку и, без зазрения совести, стал жадно пить. Рука, державшая кружку, тряслась.</P> <P>- Подонок! - указал на него Павлу Иван. - Жалко даже - до чего человек дошел!.. <BR>Павел принял эти слова в свой адрес, хотя сказаны они были определенно о другом конченом человеке. И, набычившись, шел домой, не говоря ни слова. А на следующий день, когда Ивана и Аннушки не было дома, он скомандовал Клавдии: "Все, натерпелся, лопнуло мое терпение, больше не могу чужой добротой жить! Снимай квартиру в другом месте, я на стройку рабочим пойду ... <BR>А еще через неделю они потихоньку ушли на новую квартиру, оставив хозяевам записку. На сером листе упаковочной бумаги было написано: "Не обижайтесь, извиняйте, спасибо за все! Чижовы". И приписка, сделанная рукой Павла: "Долг за постой верну, как заработаю!" <BR>Но так и не вернул, что хотел. А Иван и не спрашивал позже, когда уже перешел в больницу. Как будто долга и не было. Напрямую-то у него никто денег не брал. А то, что на харчи пошло - Бог с ним! Что говорить и думать - кто кому в жизни сколько задолжал, когда Клавдия его спасла и он раньше любил ее. И она как-то не преминула об этом напомнить ему: "Вань, Анька-то тебе не надоела еще? Не знала я, что ты такой однолюб! Или не так? Меня вроде тоже когда-то глазами съедал. <BR>- Что было, то быльем поросло. А моя жена, как оказалось на поверку, не ровня тебе. И не Анька, а Анна Сергеевна ее зовут. Запомни это!" <BR>- У, какой ты сердитый! А я, Ванечка, и не думала ее обижать, за что? Сама, дура, виновата! Загляделась на звезды да на кудри, вот дыры в душе и не увидела. Большущая у Павла в душе дырища образовалась, и не одна. Как на гимнастерке, с которой он ордена поснимал да пропил ..." <BR>- Ты кому жалуешься-то, Клавдия! Не совестно! Мне больнее на все это смотреть. Не советчик я тебе. Одно скажу, пить не бросит, счастья вам вместе не склепать. <BR>Так оно и вышло. Помучилась, помучилась Клава да бросила Павла, хоть он и укорял ее в том, что так с больными и "ранеными" не поступают, стыдно! <BR>- А чужую жизнь губить не стыдно? - только и ответила она и с одним чемоданчиком в руке ушла в больницу. Здесь и жила несколько дней, пока не нашла квартиру. Сдала ей неподалеку от больницы одна одинокая старушка, ждавшая с войны двух сыновей, да так и не дождавшаяся - оба пропали без вести - один в самом начале войны, другой в сорок втором, когда немцы штурмовали Сталинград. Убили, скорее всего, сыновей, да установить точно - где и когда- никто не смог или не хотел - сколько и без того работы было у военкоматов и Министерства Обороны! Не захороненных на полях былых сражений - сотни тысяч, куда уж тут до установления личностей погибших! ... <BR> Клавдия, бывшая фронтовичка, стала для приютившей ее старушки - Ольги Дмитриевны - как бы приемной дочерью. Вместе они и столовались и все по хозяйству делали. Друг в дружке души не чаяли, обожженные каждая по-своему, войной и ее последствиями. <BR>- Что же ты, дочка, все одна да одна! В самом соку-то?- как-то накануне ноябрьских торжеств, отмечавшихся после Великой Победы с особым подъемом, несмотря на нехватку продуктов, и всего прочего, спросила Ольга Дмитриевна. - Хоть бы кого в гости позвала, а то помереть со скуки можно. <BR>Клавдию это даже удивило - сыновья неизвестно где, может, в земле гниют, а она о ее одиночестве-горюшке думает, о том, чтобы жизнь как-то подправить, если уж не с нуля начать. <BR>- Ой, Ольга Дмитриевна, кого же мне звать - с мужем разорвала все отношения, видеть его не хочу – пропойца -, а других нет. И заплакала, уткнувшись лицом в грудь своей хозяйки: "Ох, дура я дурой, что натворила! Какого человека упустила!" И, немного успокоившись, она рассказала, что могла счастливо выйти замуж за Ивана, да вот сплоховала ... А теперь он на нее и не смотрит. <BR>- Да, красотка моя, понимаю тебя, но что скажу: не любишь ты и того мужика, да и офицера своего, похоже, не любила по-настоящему. Загореться от горячего взгляда да переспать - это еще не любовь, дорогая моя. Все у тебя, наверно, впереди, ты не плачь. Раньше надо было плакать, держать мужиков в своих руках. <BR>- Да как же с пьяницей-то жить? Он ведь даже ордена свои пропил! <BR>- Болезнь это у него, душа его ранена, дочка, а ты - медсестра, а помочь не смогла, не нашла к его душе ключика... <BR>- Да что Вы меня-то вините все! А он ни в чем не виноват! <BR>- Виноват, Клавонька, но и ты, душечка, кое-что просмотрела. А как Иван-то с супругой своей живет? <BR>- Как на седьмом небе. <BR>- Ну, тогда я тебе вот что скажу. Забудь ты о нем, и вида не показывай, что нравится, оставь человека, не мути воду в чистом колодце. Поздно теперь охать и ахать, ищи себе другого. <BR>- Да где ж их, других, найти, когда почти всех наших женихов на войне повыбило. А те, что в городе, - то калеки какие, то деды плешивые, или сопляки безусые! <BR>- Нехорошо говоришь, не думая, торопишься ты, Клава, со своими суждениями. Тревожно мне за тебя! ... <BR>Старуха, как в воду глядела, но не столько за Клаву опасалась, сколько за других, кого она теперь - ожесточенная и обиженная, - может ранить или сбить с правильной дороги. И не зря, как вскоре убедилась. Затеяла вдруг Клавдия у себя дома компанию собрать, отпраздновать очередную годовщину Октября. Таких же подружек-холостячек и бобылих подбила в складчину погулять. Ну, и знакомых мужиков с собой прихватить, если кому удастся. А мужиков-то оказалось всего трое - главный врач больницы, женатый и пожилой человек, ради уважения заглянувший на праздничный огонек, чтоб не обижать подчиненных, сторож Аникеев - шестидесятилетний вдовец. И Иван, которого увлек с собой для поддержки духа главврач. А тот, соглашаясь, сказал, что идет только на пол часа, не больше, так как дома у него своя компания. <BR>Но вот подняли с шумом и визгом первый бокал откуда-то взявшегося настоящего шампанского, потом выпили по рюмке неразбавленного медицинского спирта, как на фронте. И все пошло колесом. Словно дьявол вселился в Ивана. Не мог он уже без горячей истомы смотреть на широко раскрытые и глядящие в упор, блестящие и смелые, даже с каким-то отчаянным вызовом, женские глаза явно желавшей его Клавдии, что сидела напротив него. А потом, когда включили патефон и раздались пьянящие звуки романса на слова А.Н.Толстого о белой акации, молодости и весне, Клавдия сама подхватила немного растерявшегося Ивана и повела его, кружа и сводя с ума, в головокружительном вальсе. Она не сводила с глаз Ивана своих и горячо дышала ему в лицо, все сильнее и сильнее прижимаясь пышной грудью к его разгоряченной груди. Иван танцевал, не чувствуя под собой ног, голова у него кружилась, и он думал: все, кажется, я погиб. Я ясно понимаю это, но почему мне не хочется спастись? Далеко за полночь, пьяный и зацелованный, со сладким медом на устах и нарождавшимся, с каждой минутой усиливавшимся стыдом в душе он шел к больнице, домой не решился - в таком виде Анна его еще не видела. Объясню завтра, что были срочные дела, привезли на неотложке тяжелых, не мог бросить. И в то же время ругал себя, называл дураком за то, что так влип, ведь жалко было ему наверно жену, звонила или прибегала в больницу и не застала его там! ... Любые объяснения напрасны - он совершил подлость по отношению к ней, ни разу, ни в чем не обижавшую его, верную и любящую. Ах, какая грязь, какая грязь у меня в душе! Словно всего выкупали в каком-то болоте! Ведь не любит меня Клавка, лжет, я это вижу, в ней совсем другое говорит, зависть, месть что-ли какая-то женская, но за что и кому? Ничего в них, бабах, сразу не разберешь. Да что в них, в самом бы себе разобраться. Что натворил! И он, безмолвный и сокрушенный происшедшим, не заметив, как дошел сюда, ступил на порог родного дома. Дверь была открыта, Аннушка ждала его, волновалась и забыла закрыть на замок, уснула, сидя на диване, поджав под себя озябшие ноги. Печь давно погасла и остыла, женщине в такой ситуации ничего не хотелось делать. <BR>Взглянув на жену, Иван все понял, и, подойдя к ней, встал впервые на колени, с горечью и отчаянием сказав только одно слово: "Прости!" <BR>Она оттолкнула его и холодно ответила: "Иди, проспись, а то стыдно завтра таким на работу идти!" <BR>И он понял, что вид у него был ужасный, противный ей и ему самому. На цыпочках, чтоб не разбудить Лешку - мальчика, взятого из детдома, прошел в спальню и, быстро раздевшись, лег лицом к стене. Анна осталась на диване. Несколько дней они разговаривали, как в натяжку, перебрасываясь малозначительными фразами, почти как чужие. Наконец, он не выдержал и стал горячо все объяснять, как его черт попутал пойти с сотрудниками и сотрудницами на вечеринку, и как он не удержался, выпил больше положенного и ... изменил! Иван просил Аннушку не считать этого случая изменой, как таковой, ведь любил он только ее, а происшедшее с ним называл каким-то наваждением, умолял простить и забыть, чтоб не разбивать их жизни. <BR>Но долго еще в его душе, несмотря на формальное "прощаю", сказанное Аннушкой, жила боль и тревога, ненависть к самому себе за случившееся. Он придумывал всякую работу, чтобы отвлечься от мучивших его мыслей, старался предугадать каждое желание своей жены и вдруг догадался, что такой он ей противен и смешон. Но шли дни, месяцы и постепенно все перетолклось, забылось. Жизнь стала уравновешенней и спокойней. <BR>Да, видно, такая уж у них была судьба, что кто-то в небесах, не желал спокойного и однообразного течения жизни и разыгрывал с ними то одни, то другие приключения, драмы и трагедии. Вскоре тяжело заболел, заразившись в детском саду желтухой, их первый приемный сын. Сколько тревог и треволнений пришлось пережить! Потом были другие хлопоты - уже с младшими сыновьями, взятыми из детдома. К одному из мальчишек после пяти лет жизни в семье Ивана вдруг откуда-то приехала мать- алкоголичка, по закону вообще-то имевшая право забрать к себе их Коленьку, которого они уже считали родным и прикипели к нему душой и сердцем. <BR>...- Неужели кто-то с плохой вестью о сыновьях ко мне приедет? - снова в который раз вслух повторил сам себе Иван Петрович. После смерти Аннушки он стал разговаривать вслух даже, когда рядом с ним никого не было. - Что могло стрястись? - с этими мыслями он вновь, в который уже раз переступил порог своей больницы, где вот уже более четырех десятков лет работал фельдшером. И через пол часа у Ивана Петровича начался обычный в его "реанимации" трудовой день. Вначале "откачивали" инфарктника. Тучного, крепкого, на вид, как дуб, мужчину. Потом - женщину с тяжелым приступом стенокардии, почти полной блокадой сердца. Иван Петрович все делал быстро, почти автоматически, вслед за лаконичными, отрывистыми командами доктора. За долгую жизнь в отделении реанимации через его руки прошли сотни, если не тысячи, других жизней и смертей, с которыми он, как говорят французы, разговаривал тэт-а-тэт. Запомнилась ему как-то фраза из одного фильма, да так втемяшилась навсегда, и частенько он свой разговор начинал с нее: "Поговорим что - ли тет-а-тет?" Это когда заканчивалась "горячка" и новый больной, одной ногой стоявший по ту сторону черты, приходил в себя, и Иван Петрович улыбался ему в глаза своим широким, добрым русским лицом. <BR>В этот же день в "реанимацию" поступил мужчина с ножом в сердце. Перед этим он целую ночь пролежал в морге. Милиция подобрала на улице ночью и привезла сюда. Пульса не было при осмотре, или не нащупали, вот и отправили к покойникам. А он возьми и очнись. Как это произошло - загадка. Но дежурные по моргу попадали в обмороки, когда услышали стук раненого в дверь и его крик. Думали - нечистая сила. Иван Петрович и таких случав насмотрелся за свою профессиональную жизнь. Чуть не заругался на доктора, который раньше осматривал пострадавшего: "Надо же так проморгать! Вы, коллега, просто растяпа какой-то. Такое непростительно для врача."" А молодой врач в ответ нагрубил старому фельдшеру: "Видали, умник отыскался"..., ну не заметил, что у него сердце не остановилось... и в том же духе. Привык средний медперсонал ниже себя ставить. Такое отношение задевало за живое. "Ну, не успел мединститут закончить из-за войны, а практика-то у меня какая! Да и литературу почитываем. Что же теперь и замечания молодому, желторотому воробьенку сделать не могу!" - делился после мыслями с Клавдией Илларионовной в ее кабинете, заглянув туда, чтоб выговориться. То давнее, что было между ними, давно позабылось, и теперь они вот уже много лет кряду оставались хорошими друзьями, знавшими друг друга и умевшими найти нужные слова, когда требовалось придти на помощь им самим. <BR>- Да не бери ты все так близко к сердцу, Ваня, вон как побелел. Волнуешься много в последнее время. Мы - одни, они - другие - это же надо понимать и сознавать. Ну, успокойся, все гут! - заулыбавшись, по фронтовому, с давнишним слэнгом говорила она. <BR>- Да Бог его знает! - то ли завозражал, то ли хотел согласиться с подругой Иван Петрович. - Все как-то не так, давит на мозги в последнее время человеческая бесцеремонность и вот такое хамство. А тут еще телеграмма. Кто, что - не знаю, а волнуюсь. Какая-то загадочная Мария! ... Кто она? - вновь, в который уже раз задал себе вопрос фельдшер. И начал перебирать в памяти всех знакомых, кто имел какое-то отношение к имени Мария и Тбилиси. </P> <P>И вдруг вспомнил. Лет пятнадцать назад, прямо с поезда к ним привезли молодую женщину с маленькой дочуркой. Девочка уже потеряла сознание, личико ее покрылось синевой, почти не было признаков дыхания. <BR>- Как же вы с дифтерией, в таком состоянии решились в дорогу дочку взять! - только и воскликнула работавшая в паре с Иваном Петровичем докторица и принялась делать искусственное дыхание. Но ничего из этого не получилось. Пленки, образовавшиеся во время болезни, плотно закупорили дыхательное горло девочки. Счет теперь шел на секунды. Еще несколько мгновений и наступит конец. Все это вдруг ясно почувствовали. Докторица попросила дать скальпель для вскрытия трахеи. <BR>- Подождите. Дайте, я попробую. - Нагнулся к девочке Иван Петрович. Быстро накинул на лицо малютке белую марлевую салфетку. И следом потянулся к ней губами. </P> <P>Это был надежный прием делать прямое искусственное дыхание изо рта в рот. И он помог. Иван Петрович ощутил, втягивая в себя воздух из легких больной, полу обреченной девочки, как чуть-чуть шевельнулась ее грудная клетка, и через несколько минут девочка уже дышала самостоятельно, к ней возвращалось сознание. <BR>Все это вдруг вспомнил Иван Петрович, и неясная еще догадка: может, это та самая женщина, чью дочь мы вернули к жизни, и есть Мария? - пришла на ум старику. <BR>- Ну, что ж, посмотрим! - Покупая цветы, а затем бутылку шампанского на всякий случай, бурчал он себе под нос. - Посмотрим, какие мы стали, интересно! <BR>- Ну что ты мне суешь? - эти слова вывели его из глубокой задумчивости. </P> <P>- Извините, я по рассеянности, - расшаркался у кассы Иван Петрович, по ошибке вместо червонца протянувший пятерку. <BR>- Ну не народ, а жулики! - кивая огромной пирамидальной головой, ругалась кассирша. <BR>- Да бросьте вы! Зачем всех подозревать? - сказал вскипевший Иван Петрович. И не договорил, почувствовал вдруг острую, жгучую боль в груди. <BR> Неужели инфаркт! - мелькнула мысль. - Боль на минутку утихла, отошла. <BR>-Ах, лихая, пронесло! - усмехнулся невесело Иван Петрович и, постояв немного, направился к дому. А назойливые мысли, тяжесть пережитого дня давили на плечи, пригибали их к земле. <BR>Чем дальше он шел, тем все явственнее ощущал вес собственного тела. Казалось, не только эти килограммы, но уже и другие, не его, давили и давили сверху. Голова, налитая, словно свинцом, едва удерживалась на плечах. <BR>- Глянь, набрался -то как папаша! - услышал Иван Петрович злой, насмешливый голос. Это, указывая на него пальцами, щелкая семечки, приближалась под руку с парнем молодая и стройная девица. <BR>- Стыдно, девушка! - не выдержал Иван Петрович. <BR>- Я тебе вот сейчас двину разок, тогда узнаешь, стыдно или нет. - Пробурчал сквозь усы ее перпендикулярный, с лохматой шевелюрой, друг. - Набрался, так топай ножками, топай себе, старый хрен. Вот так - и, подойдя, он толкнул Ивана Петровича в спину. </P> <P>Тот почти бегом сделал несколько шагов и беззвучно опустился на ближайшую скамейку. Острая боль снова обожгла сердце. Он уже не видел, как подбежал к нему испугавшийся парень, как вскоре собралась вокруг него целая толпа народу, желая помочь старику. Кто-то совал ему под язык таблетку, кто-то делал искусственное дыхание. ...Все бесполезно. Иван Петрович лежал на скамейке, широко открыв глаза. А случайные прохожие замечали, как постепенно в эти глаза входила смерть. <BR>И вдруг кто-то вскрикнул: "Это же Иван Петрович из реанимации, мой спаситель, он меня с того света вернул!"... <BR>Все оглянулись в сторону незнакомого гражданина в шляпе из дермантина, с солидным лицом, на переносице которого сидели очки в позолоченной оправе. <BR>- Надо срочно неотложку! - снова вскрикнул гражданин в шляпе. <BR>- Вызвали уж, да видно, поздно! - сказал кто-то. Раздался скрип тормозов. Все оглянулись, думали "скорая". Но это остановилось такси, и из него вышла женщина средних лет, в плаще из темно-зеленого полистирола, по виду грузинка. <BR>- Что случилось, уважаемые, - поинтересовалась она, быстро подойдя к столпившимся невдалеке от магазина, куда она хотела заглянуть перед визитом к Ивану Петровичу. </P> <P>- Да вот, человек! ... <BR>- Боже мой! - она взглянула и сразу узнала спасителя своей дочери. И в тот же миг услышала ее голос: <BR>- Мама, ты? Приехала! Вот так радость! - не к месту воскликнула девушка и стала извиняться перед строго посмотревшими на нее пожилыми женщинами и мужчинами. <BR>Как вы уже поняли, это была та самая девушка, что несколько минут назад указывала на Ивана Петровича пальцами и говорила в его адрес: "Набрался папаша"... Она училась в нашем городе в институте. Мать ее плакала, поднося к глазам и носу надушенный модными и дорогими франзузскими духами батистовый платочек ослепительной белизны, оправленный легким кружевом. И девушка, не понимая ничего, спросила: "Ты что, знаешь его?" <BR>- Это тот самый фельдшер, что в детстве спас тебя, помнишь? Я же тебе рассказывала... </P> <P>Иван Петрович лежал на скамейке. Рядом с ним под ногами столпившихся рассыпались по земле желтые нарциссы, купленные покойным для гостьи. С укором глядя на людей, они озаряли их лица печальным, разлучным светом. <BR>Кто-то в суматохе подхватил выскользнувшую из кулька бутылку шампанского, когда врачи поднимали со скамейки бездыханного Ивана Петровича. Но то ли руки у воришки дрожали, как с перепоя, то ли он так разволновался, увидев покойника, что не удержал в своих ладонях темно-зеленую бутыль и она, упав на асфальт, грохнула. Как маленькая бомба, разбившись и обрызгав столпившихся зевак. <BR>Мне показалось, что это Павел, вечно околачивавшийся у магазина и искавший напарников или добровольных спонсоров для очередного похмелья. А, может, это был и не он. Трудно в опустившемся и потерявшем человеческий облик старике, узнать старого фронтового соратника Ивана Петровича, случайно или нет (одному Богу известно!) встретившемуся на его пути. И, несмотря на все превратности судьбы, пережившему его. <BR>Что это, - подумалось мне тогда, - космическая несправедливость, несоответствие или закономерность, Кто и почему так правит людьми и миром? Что движет их мыслями и поступками? И неужели мы - только послушные исполнители высшей воли? А если что-то нарушилось и не ладится там, за небесами? Тогда как нам быть, понимающим с детских лет - "что такое хорошо и что такое плохо ..." Не знаю. Наверное, тут каждый должен ответить на эти вопросы сам и оставаться самим собой, а не превращаться по воле рока в чью-то веселую или печальную, а порой просто нелепую игрушку.</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?24396'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=24396'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]