ФЛЕЙТА В ЕГО САДУ (повесть) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/23045/index.shtml'>Дмитрий Агалаков</a></h1> <span class="date"><span>25 апреля 2008 14:57</span></span> <h3><i>Автор:</i> Дмитрий Агалаков</h3> <h2>ФЛЕЙТА В ЕГО САДУ (повесть)</h2> <P>Маэстро хватились только к вечеру, когда солнце коснулось верхушек деревьев занимавшего всю округу сада. На просторной желтеющей лужайке, маленьком поле, заставленном столами, засуетилось с полсотни гостей, а потом, под предводительством родных и близких, разбившись на отряды, все бросились по осенним аллеям. И уже скоро перед большим домом, с флигелями и колоннадой, одиноко остались вдвоем — белый рояль, похожий на айсберг, все еще ловивший остатки солнца полированными боками и горбатой гигантской спиной, да виолончель, изящная и притихшая, бережно прислоненная к венецианскому стулу, со смычком, лежавшим на сиденье...</P> <P>Отдельную экспедицию снарядили в лабиринт, летом — зеленый, а сейчас, в октябре, расцвеченный всеми красками осени, где на прямоугольных площадках, по углам, стояли гипсовые изваяния философов и поэтов прошлого, но Полина, внучка Маэстро, подсказала: </P> <P>— Дедушка сел на велосипед и поехал в свой сад. </P> <P>— Тогда пиши пропало, — зло откликнулась ее мать, Ирэн, — там сам черт голову сломит!</P> <P>Толпой, родственники и гости бродили по заросшему саду, девственному уголку природы. По прихоти Маэстро он возник в самом центре садовнического шедевра, с кустарниками и деревьями, напоминавшими о фауне всего мира. Гости кричали, звали хозяина поместья, пока кто-то не обнаружил приставленный к вишне велосипед. Девочка не обманула. Маэстро уехал именно на велосипеде. И он не упал, но слез, аккуратно приставив велосипед к дереву. </P> <P>А потом...</P> <P>Кто-то из подвыпивших гостей присел у зарослей шиповника и следом, встав в полный рост, крикнул: </P> <P>— Платок! Это платок! На нем кровь... </P> <P>Несколько человек подбежали к нему. Жена Маэстро всплеснула руками. Да, это был его платок. Сын Маэстро приблизился к кустам шиповника и, приготовившись к самому худшему, раздвинул колючие ветки...</P> <P>. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . </P> <P>Когда Иван был мальчишкой, отец возил его в дом своей матери, большой, деревянный, с тремя комнатами, печью, сенями, просторной кладовкой, насквозь пропитанной острым ароматом яблок — медовой славянки, хранившейся в огромных сундуках всю зиму. С трех сторон дом окружал большой сад. Летом в саду было тесно от яблонь и вишен, слив, смородиновых кустов, пестрых цветов, росших как придется и где придется, вспыхивавших, когда приходила пора цветения, и угасавших не в вазах, торопливо, а здесь же, размеренно, на корню, в положенный срок. </P> <P>Сад был так запущен, что пробраться к забору в большинстве мест было невозможно. Если расступались деревья, то терновник оплетал ноги, крапива цапала за руки, прозрачная на солнце паутина цеплялась за нос, лезла в глаза, а то перед самым носом оказывался большой разгневанный паук, быстроногий, и казалось, что он сейчас же заберется к тебе за шиворот. Мог внезапно вырваться из куста толстущий шмель, оглушить; или слететь с янтарной сливы, перезревшей, треснувшей от сока, липкого и приторного, быстрая оса и закружить над головой, притягиваясь, точно магнитом, к лицу и плечам. И тогда спасало только бегство. Он выныривал из душной солнечно-изумрудной чащи, часто оцарапанный, тяжело дыша, озираясь. Отец, в летней панаме, сидел в шезлонге, посередине дорожки, по пути от дома к туалету, — в другом месте разместиться было негде, — и читал газету. Отец знал, что у сына и фамильного сада, похожего на чащу, особые отношения, и не стремился лезть в них.</P> <P>— Смотри, — разве что говорил он, — однажды не найдешь дорогу домой. Маме это не понравится. — А потом мог спросить. — И что ты все время напеваешь? </P> <P>И улыбаясь, продолжал чтение. Иван тоже боялся потерять дорогу домой. Правда, он знал, что никуда она от него не денется, что это только сад. И все-таки ему хотелось бояться. Это была игра, приключение. Думать, что захочешь вернуться домой, да не тут-то было... Вернувшись в реальный мир, с деревянным кособоким туалетом в конце дорожки, отцом в панаме и газетой в руках, закинув руки за спину, он бродил по единственной на весь сад тропе и мурлыкал песенки, которые нигде и никогда раньше не слышал. Так, одинокая флейточка играет себе внутри, непонятно что, а ты пытаешься поймать звуки, удержать их, запомнить.</P> <P>Потом бабушки не стало. На семейном совете решили: «Лучше купить машину и ездить дикарями на юг». И от сада осталось одно воспоминание. </P> <P>Лет через десять, уже будучи студентом консерватории, Иван проходил по той полудеревенской улочке большого частного сектора и долго вспоминал, где же их дом. И обнаружил, что дома больше нет — его, вместе с садом, срезала новая широкая асфальтовая дорога. </P> <P>Он свернул на эту дорогу, представил, где был их дом... Прошел в сад... Вот тут росла анисовка, там — славянка, зимнее яблоко, особенно сладкое в январе. А там стоял туалет, чуть накренившийся, не как Пизанская башня, конечно, но все-таки. Здесь всегда верховодили огромные зеленые мухи, назойливые, противные. Ничего не было. Пустота. Кончилось все тем, что Ивана едва не сшиб местный лихач на мотоцикле, в рваной тельняшке, вырулив из-за спины, обматерив раззяву, обдав его синим удушливым выхлопом. </P> <P>Сада не было. Он растаял, как утренний туман над водой. </P> <P>В тот день Иван дал себе слово, что когда повзрослеет и накопит денег, то обязательно купит дом с большим садом. Где позволит расти любым деревьям и цветам, ягодам, даже грибам, если они того пожелают. </P> <P> </P> <P>Иван закончил консерваторию по композиторскому классу. Педагог, профессор с большим именем, назвал его лучшим своим учеником за последние двадцать лет. «Пишите симфонии», — сказал он так, точно Иван доложен был немедленно отправиться домой и уже никогда не вставать из-за фортепиано, а только расписывать нотные листы и будоражить клавиши. А хотелось еще вкусно есть, помогать родителям, прилично одеваться. По примеру одного из друзей, он решил попробовать себя в легком жанре. Скоро несколько его шлягеров гоняли по телевидению. Но это было неинтересно — слишком просто, как гулять по выбритой газонокосилкой лужайке. А ему хотелось зайти в прекрасный сад — свой сад. Чтобы сверху едва заметно колыхались ветви, тяжелые от яблок, захватывало дух от сверкавшей на солнце паутины, чтобы сердце замирало от явления толстого шмеля, когда тот со стоном вырывается из куста смородины. И главное — чтобы не было видно забора, чтобы до него всегда было далеко, как до неба.</P> <P>Одно из крупных европейских музыкальных обществ объявило конкурс для молодых композиторов. Иван узнал об этом случайно, послушал коллег, которые сошлись на том, что «места уже все расписаны, нечего и голову ломать». Пошел домой, достал черновики, сел за инструмент и стал вспоминать. </P> <P>Через неделю он послал на конкурс не одну, а три композиции, подписав две из них вымышленными именами. </P> <P>Если бы эту музыку можно было перевести на язык слов, то первая рассказала бы о следующем: </P> <P>«Каждый человек ищет сад своего детства, сад, полный запахов, однажды утраченных, и приходящих лишь в неясных снах, в его обрывках, в неожиданных воспоминаниях. Явленный и утерянный безвозвратно. Это сад радости, нежности, любви. За его ветви нам хотелось бы зацепиться, хотя бы за безымянный стебелек, удержаться, остаться в нем подольше. Но сад нашего детства лишь прообраз другого сада...»</P> <P>Вторая композиция на языке слов дополнила бы:</P> <P>«Каждый человек взращивает свой сад — ежедневно, ежеминутно, как умеет. Земной сад. Иногда он прекрасен, иногда уродлив. Все зависит от того, какой инструмент играет в нашей душе, умеем ли мы касаться губами облаков. Ведь они так необыкновенны на вкус! Что еще? Любить. Уметь любить. Жить этим чувством. Найти самую прекрасную женщину на свете — и быть с ней до конца дней. И с благодарностью принимать все, что окажется на твоих плечах. Даже если это будет очень нелегкий груз». Вторая композиция подходила к концу и уже перекидывала мосток к третьей, и этот мосток звучал так: «Мы приходим паломниками в этот мир, и каждый наш шаг удаляет и приближает к одному единственному целому. Смерти нет, и понять это, поверить — величайшая радость, какую только может испытать человек».</P> <P> И третья композиция подводила окончательную черту:</P> <P>«Каждый человек ищет свой сад, чтобы потеряться в нем. Раз и навсегда. Этот сад — уголок счастья, потерянного рая, полного единения с миром, природой, человечеством, Богом. И тот, кто отыщет свой сад, может, не оглядываясь, легко ступить на его траву. Он коснется руками его листьев и будет идти все дальше, туда, где в кронах деревьев поют птицы, стрекочут кузнечики под ногами, рассыпаясь в стороны от потревоженной травы, и порхают бабочки над головой. Все мы ищем то, что потеряли когда-то. От чего были оторваны, чего были лишены целую вечность и по чему так стосковались. И чувство, что нога наша уже ступает в желанную траву, траву детства и вечности, и называется Его благодатью. Ступивший в густую траву своего сада никогда не вернется обратно...» </P> <P>Иван переживал, что все три композиции не так хороши в отдельности, что нужно было бы объединить их в одну, и вот тогда у него был бы шанс поймать свою птицу удачи. </P> <P>Но теперь уже поздно...</P> <P>Через месяц к Ивану пришло приглашение от музыкального общества получить свою премию. Два других лауреата не явились, потому что две других композиции также принадлежали ему. </P> <P>Три композиции слились воедино.</P> <P>Он признался в обмане — его милостиво простили. И оставили все как есть. Три венца в тот день одели на голову победителя, тем самым включив в ряды молодых гениев Европы. </P> <P> </P> <P>Из-за границы Иван вернулся через полгода богатым человеком. Зарубежные концертные залы просто не хотели его отпускать. Однажды на выпускных экзаменах в Петербургской консерватории Иван услышал виолончель. Ее держали колени и обнимали руки прекрасной девушки, и свою музыку она играла только для него. </P> <P>Через месяц они поженились. Он был королем, юная Мария — королевой. Молодожены боготворили друг друга. Иван написал для нее целый альбом. Она посвятила ему свое исполнение. На музыкальный Олимп прекрасная виолончелистка, не без помощи Ивана, не просто взошла — взлетела! </P> <P>Следующие десять лет супруги странствовали по миру. Им было привычно заниматься любовью под перестук колес и называть временные пристанища, дорогие отели, домом. </P> <P>Иногда они приезжали в Россию. И тут, в различных филармониях, Иван и Мария давали концерты. По западным меркам билеты на их выступления стоили копейки, многие друзья плохо понимали чудачества двух гениев, считали, что их талант стоит дорого, очень дорого, и были, наверное, правы, но они играли бескорыстно, почти даром. И ничуть не хуже, чем на развалинах терм императора Каракалла, перед осыпанной бриллиантами публикой. Так же волновались и трепетали, когда зал оглушал их аплодисментами.</P> <P>Когда Ивану перевалило за сорок и он уже давно являлся профессором десятка европейских консерваторий, а Марии было чуть меньше тридцати, они решили передохнуть. Тем более, что в России, на берегу чистой извилистой речушки, в большом особняке их ждали двое детей — мальчик и девочка. </P> <P>Тогда Иван и решил расширить свои владения, впрочем, почему Иван? — его давно уже звали «господином Маэстро». </P> <P>Господин Маэстро не поскупился, прикупил несколько га в округе, позвал специалистов и, в промежутках между сочинительством, стал чертить план огромного сада. </P> <P>Это была живая симфония. Но пока только на бумаге. Он часто сажал деревья сам. Мария боялась за его руки, но он успокаивал ее, что будет аккуратен. Иногда он просил жену, пока возится с новым деревцем, играть ему. Выносил из дома для нее стул, старинный, привезенный из Венеции, сам по себе шедевр; Мария садилась, обнажая колени, обнимала ногами прекрасный инструмент и заносила смычок... Сад обещал быть не просто симфонией, но гимном — любви и красоте.</P> <P>Маэстро много странствовал, объездил весь мир. Он проезжал мимо египетских пирамид на ленивом верблюде — и грандиозная музыка великих гробниц, где уснули до конца мира фараоны, уже терзала его воображение; с горы он смотрел на Акрополь, белый, точно выточенный из слоновой кости — и музыка моря, грозных богов Эллады и прекрасных ее богинь касалась его слуха; он стоял в середине развалин Колизея — и рык зверей, терзавших тех, кто не хотел подчиняться идолам, крики погибающих, готовы были свести его с ума... И у подножия Голгофы он не мог понять: звуки или слезы орошают его сердце, лицо и душу... </P> <P>И сад его рос целым миром — прекрасным и неповторимым. Медленно бредущим по шелковому пути караваном, где явно читались верблюды и погонщики, тянулся плотный изумрудный кустарник; в другом, ершистом, можно было разглядеть опасных хищников, поджидающих в саванне несчастных антилоп. Одни деревья напоминали слонов, другие — длинношеих жирафов. Здесь был лабиринт, из которого не просто было найти выход, и в каждой из зеленых комнат заблудившихся встречали гипсовые изваяния великих философов и поэтов прошлых веков.</P> <P>Все, что он видел, чувствовал, знал, проходило тут, открывая мир таким, каким Маэстро однажды придумал его для себя.</P> <P>Десять лет рождался сад, цвел, плодоносил, устремлялся к небу. И однажды Маэстро поймал себя на мысли, что его шедевр завершен. Или почти завершен. Но эта мысль, скорее, опечалила его.</P> <P>Как-то известный всей стране телеведущий, эстет и сноб, посетил его дом. Они гуляли по саду: час, другой. За ними неотступно следовал кинооператор. Журналист и композитор говорили о музыке, вечности, любви. </P> <P>Улучив момент, гость спросил:</P> <P>— Скажите, маэстро, зачем вам такой огромный сад? </P> <P>Хозяин дома таинственно улыбнулся:</P> <P>— Однажды я хочу войти в него и там потеряться.</P> <P>— Как это поэтично, — задумчиво глядя в объектив камеры, констатировал журналист.</P> <P> </P> <P>Они с Марией любили завтракать на зеленой лужайке перед домом. Жена Маэстро выходила к завтраку сразу после душа в тонком облегающем халате. И как и в первый день их знакомства, все в ней увлекало ее мужа. </P> <P>«Она прекрасна, — наблюдая, как Мария бросает хлеб голубям, думал он. Вот рукав изумрудного шелкового халата поднимался, рука обнажалась до локтя — белая, точно из алебастра (Маэстро улыбался: так сказал бы писатель века девятнадцатого), точеная; в такой руке, верно, сама Афина держала золотую иглу швеи. Мария поворачивалась назад, прогибая спину, — ее талия была почти такой же, как и двадцать лет назад, когда он встретил ее, — круглое колено выглядывало из-под короткого халата, стремилась выкатиться полная грудь, к которой он столько раз жадно припадал, как голодный ребенок. — Наверное, я самый счастливый человек в мире», — договаривал он начатую фразу.</P> <P>Да, она была прекрасна. Как яркая, щедрая на свет, звезда. Как ветер, приходящий с моря, захватывающий нас, опьяняющий. Как укрытая снегом вершина горы. Недосягаемая, волшебная. </P> <P>Никто не был нужен ему, кроме Марии. И за двадцать лет их супружества ему ни разу в голову не пришла мысль изменить ей. Как можно изменять Королеве? </P> <P>Но чего-то не хватало... Важного, главного. </P> <P>Он смотрел, как она, улыбаясь утреннему солнцу, окружавшим ее птицам, крошит хлеб, и уже знал, чего. Они — два сосуда; они делились своей водой и вином, и будут делиться, пока живы, они знают друг друга на вкус, они бесконечно ценят друг друга. Но каждый сделан из своей глины, у каждого — своя глубина, свое дно. И потому никогда им не быть одним сосудом. Как никогда не быть одним сосудом двум людям, пусть даже беззаветно любящим друг друга. Быть вместе и наслаждаться присутствием другого — не самый худший вариант, да что там — лучший. Они достигли максимальной близости, их считают самой прекрасной и гармоничной парой. Наверное, так оно и есть... И все-таки мужчина и женщина существуют в этом мире порознь. Потому что они два человека — не один. И у каждого — своя душа. </P> <P>Ничто не может раз и навсегда прогнать это одиночество, истребить его, — сидя напротив женщины, прекрасной и близкой, опустившей от яркого солнца ресницы, размышлял он. — Оно идет из другого мира и будет сопутствовать человеку всегда, всю его жизнь. Не все могут понять этого, но некоторым дано печальное откровение. </P> <P>Сад на земле — иллюзия. И не успеешь оглянуться — он растает, как утренний туман над водой... </P> <P> </P> <P>Намечался сорокалетний юбилей творческой деятельности Маэстро. Приглашенных было около сотни. Музыканты с мировыми именами, художники, писатели, деловые люди, ценившие гений мастера. </P> <P>Маэстро давно располнел, и жизнь его стала неторопливой. Он называл ее «естественным анданте». Играл Маэстро теперь меньше — больше сочинял. Иногда выезжал за границу, где позволял себе дирижировать знаменитым оркестром, но такие встряски были хоть и упоительны, плохо сказывались на сердце. По требованию Марии, в этих поездках он надолго не задерживался. Его прекрасная жена тоже округлилась, но в свои пятьдесят все еще была моложава, ослепительна, с той же осанкой королевы.</P> <P>Все чаще Маэстро сидел на третьем этаже дома, в просторном кабинете, раскрыв окно. И тогда к нему приходила музыка. Рука с карандашом оживала, он, набрав побольше воздуха, нахохливался, прижимал серебристую бороду к груди, вперяя взгляд в пять линеек, и быстро начинал писать. Музыка обуревала им, звуки блуждали в нем, точно в сосуде, отзывались эхом, пели на все голоса. А иногда он забывал делать записи, потому что его слуха касался особенный инструмент. </P> <P>Маленькая флейта, когда-то певшая внутри, подсказывавшая мальчику, как лучше намурлыкать ту или иную мелодию, давно затерялась среди других инструментов. Но временами он особенно ясно стал ощущать ее присутствие. Армия гавотов и скрипок, виолончелей и труб вдруг уходила куда-то, точно срезанная стремительным порывом ветра, и прорывались звуки флейты.</P> <P>Маэстро смотрел в окно, открытое настежь, на бескрайний сад. И звуки его сада, едва доносившиеся сюда, но объемные, живые, сливались с пением флейты. Взгляд Маэстро скользил по кронам деревьев, и уносился к особому уголку его сада.</P> <P>Эта часть сада все время требовала особого внимания, притягивала, точно просила: «Куст шиповника не подстригайте, пожалуйста, а тут посадите еще одно деревце, например, сливу. В тесноте да не в обиде. И побольше бы паутины — прозрачной паутины. И не забудьте о шмеле! Будет что надо!..»</P> <P>И тогда Маэстро не мог усидеть на месте — он вставал, садился на велосипед и ехал в дальний уголок сада. Там была особенная тишина. Не то чтобы там не пели птицы или не стрекотали, проносясь у самого уха, стрекозы. Нет. Там не было человеческих голосов. Туда не долетали крепкие словечки садовника и смех повара, не проникал щебет расторопной горничной, не звучал распорядительный голос его снохи Ирэн — длинноногой, тянувшей сигарету за сигаретой, высокомерной и резкой, — что было особенно неприятно. Не было колких насмешек его рыжеволосой дочери, художницы-авангардистки, презиравшей всякую традицию, и особенно — гипсовые изваяния великих в зеленом лабиринте. Там не было даже смеха Марии, прекрасной богини, однажды спустившейся с небес, чтобы помочь понять и ему божественную природу художника. Правда, иногда здесь звучал голосок его внучки — Полины, не похожей ни на свою мать, ни на его сына — предприимчивого, вечно занятого, что-то покупающего и продающего. Ее голосок был точно голоском птицы, случайно залетевшей сюда, севшей на ветку. Но еще минута, две — и птица вспорхнет, полетит искать свои страны, свои сады. </P> <P>Этот уголок сада был только его пристанищем — и ничьим больше. </P> <P> </P> <P>…Он отошел от белого, похожего на айсберг, слепившего глаза от яркого осеннего солнца рояля, поклонился. Рядом с ним, приложив виолончель к венецианскому стулу, сделала легкий реверанс гостям супруга Маэстро.</P> <P>— Все к столу! — громко сказал хозяин дома, — будем пировать! </P> <P>Все потянулись к столам, поставленным причудливым зигзагом на просторной лужайке перед домом. И уже скоро гости загудели, как пчелы в улье. </P> <P>Тост следовал за тостом, Маэстро улыбался, благодарил. А сам думал только об одном: уже несколько дней у него странное предчувствие больших перемен. И он догадывался каких... </P> <P>В самый разгар торжества, когда все были заняты собой, Маэстро, держа в руке пустой бокал, вздрогнул: высокая мелодия мягко уколола его. Все другие посторонние звуки исчезли. Голоса многочисленных гостей доносились до него точно через вату. Это было так уместно. Все назойливое, временное и оттого подчас ненавистное, распалось, сгинуло. А вот мелодия осталась. Она звучала то слева, то справа, точно невидимый музыкант — флейтист! — летал над его головой и дразнил, скользя пальцами по серебристому инструменту, наполняя все вокруг музыкой...</P> <P>Маэстро встал, машинально поцеловал жену в плечо. Зацепив ногой стул, едва не упал. И тотчас услышал голос Ирэн: «Помоги отцу, ты не видишь, что с ним?» «Шампанское?» — рассеянно спросил сын. «А что же еще? В его-то возрасте...»</P> <P>Но он уже шел прочь от стола. </P> <P>Многие пересаживались, искали новых собеседников, поэтому на хозяина дома не обратили внимания. Оглянувшись, он увидел встревоженное лицо Марии. Желая успокоить ее, Маэстро рассеянно улыбнулся. </P> <P>Он завернул за угол дома, там стоял его велосипед, забрался в седло, тяжело оттолкнулся и покатил вперед — к дорожке.</P> <P>Пока он крутил педали, звуки флейты то пропадали, то появлялись вновь. Только бы не исчезли! Они точно вели его, но куда? Пролетев через сад, минуя изумрудных слонов и верблюдов, оставив справа лабиринт, откуда доносился шепот великих мира сего, он выехал на дорожку, ведущую через сосновый бор, и там, в беседке, заметил внучку Полину. Девочка держала в обеих руках корзинку и улыбалась деду. Маэстро притормозил, подмигнул ей, и вновь оттолкнулся, покатил вперед. </P> <P>После угасших цветов на лугу и березовой рощи начинались заросли... Яблони, вишни, сливы, кусты смородины...</P> <P>Сад принял его, обволакивая осенними ароматами; что-то хрустнуло наверху, удар о ветку — и вот уже крупное желтое яблоко с алым боком покатилось по увядающей траве... Маэстро остановился, аккуратно приставил велосипед к вишне и дальше двинулся пешком. Звук флейты по-прежнему вел его. </P> <P>А впереди уже начинались заросли шиповника — колючая чаща... </P> <P>Теперь флейта звучала совсем рядом!.. Маэстро дотронулся до куста — и отдернул руку. Вытащил платок, зажал им палец. И вновь, выронив лоскуток материи, забыв о нем, потянулся к листьям, шипам, пурпурным плодам кустарника…</P> <P> </P> <P>Его бросились искать, когда стало заходить солнце. Полина, к тому времени оказавшаяся за столом, на коленях у отца, подсказала: </P> <P>— Дедушка сел на велосипед и поехал в свой сад. </P> <P>— Ох, мне этот его сад! — откликнулась Мария, — он там скоро ночевать будет.</P> <P>Родственники и гости бродили толпой по заросшему саду, аукали, кричали, звали Маэстро, пока кто-то не обнаружил приставленный к вишне велосипед. Девочка не ошиблась — Маэстро уехал именно на велосипеде. И не упал, но слез, аккуратно приставив его к дереву. </P> <P>А потом...</P> <P>Кто-то из подвыпивших гостей приблизился к кустам шиповника и следом крикнул: «Платок! На нем кровь...» «Это его платок», — взволнованно подтвердила Мария.</P> <P>Сын Маэстро приблизился к кустам шиповника, раздвинул их, но там была непролазная чаща — темень и паутина... </P> <P>Ирэн, злясь, закурила. На глазах Марии были слезы, точно она знала то, о чем не догадывались другие. А Поля смотрела на облака, будто хотела там, далеко наверху, разглядеть своего дедушку... И еще флейта играла совсем рядом, но никто не слышал ее. А если бы кто и уловил гармонию звуков, заполнивших все вокруг, звеневших радостью и светлой печалью, и перевел бы музыку на язык слов, то узнал бы главное: «Раздвинувший ветви кустарника, ступивший в желанную траву, траву детства и вечности, которую искал всю жизнь, обретет Его благодать».</P> <P> </P> <P>...Наступив на оброненный платок, поднимая голову, Маэстро прислушался. Высокий голосок флейты стекал откуда-то сверху. Точно капли дождя на дрожащих листьях, ноты наливались и скатывались, тянулись к нему. Он обеими руками, широко, как только было возможно, раздвинул кусты шиповника и, больше не чувствуя, как они кусаются, увидел яркую густую траву. И много света — яркого, манящего. Вся жизнь пронеслась мимо него в одно мгновение. Все, чего он боялся и страстно желал. Боялся — смерти, желал — славы и любви. И в тот же миг звук флейты стал явным, его уже не уносило куда-то, он не пропадал и не таял, а пел звонко и высоко — рядом… Маэстро потянулся к яркому пятну и, прищурив от света глаза, счастливый, сделал шаг навстречу…</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?24399'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=24399'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]