ГОРОД АТТРАКЦИОНОВ (повесть-притча) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/23045/index.shtml'>Дмитрий Агалаков</a></h1> <span class="date"><span>30 апреля 2008 12:22</span></span> <h3><i>Автор:</i> Дмитрий Агалаков</h3> <h2>ГОРОД АТТРАКЦИОНОВ (повесть-притча)</h2> <P><I>Матери моей посвящаю</I></P> <P><B>Глава первая</B></P> <P><STRONG></STRONG> </P> <P>В последние дни ноября, обожженные дыханием близкой зимы, когда первый снег успел выпасть, растаять и выстелить город неровной коркой льда, поздними вечерами ему казалось, что время остановило ход и ничто теперь не подлежит перемене. И другим снегам никогда не отыскать эти улицы. Но проходили дни, и в середине декабря, убравшего улицы белым, словно очнувшись, он вспоминал: куда она делась, эта поздняя осень?.. </P> <P> </P> <P>Шагая по снегу, прижимая к себе портфель, попадая в неоновые потоки витрин закрытых в поздний час магазинов, он знал, что скоро окажется дома. Примет горячий душ, завернется в халат; уже на кухне, густо чиркнув спичкой, закурит. А на сковороде будет нервно шипеть, покрываясь тонкими волдырями, яичница. Рюмка коньяка. Или две. Не больше. Потом он сварит кофе, — все будет делать, как всегда, размеренно, не торопясь. Выкурит еще одну сигарету. Затем — телевизор. Особенно хороши новости. Есть в них примитивная магия. Очень увлекают катастрофы (не то чтобы он им радовался, нет). И все же катастрофы: крушения самолетов и кораблей, поездов, наводнения и пожары, следы несущих тотальное разрушение торнадо; в Калифорнии — обвалы снега, в котором барахтаются беспомощные калифорнийцы, и пятидесятиградусная жара в Индии, — жара, в которой плавятся не только сами индусы, но даже их тысячелетняя мудрость. А когда экран подернется серебром, он может отправиться в гостиную и завалиться с книгой на диван. Будет ли он спать? Конечно, что за вопрос! Но позднее. Только бы не сны. Они обступают внезапно, и в битве с ними всегда остаешься побежденным. Разумеется, он будет спать: долго, тем более, что завтра — выходной, можно до полудня не вылезать из постели. Или до обеда. Лишь бы не было снов...</P> <P> </P> <P>Сковорода, блестевшая жиром, была пуста. Чашка тоже. Коньяка оставалось в бутылке рюмки на две. Привалившись спиной к стене, вытянув ноги вперед, он сидел на табурете и курил. Сейчас он сварит еще чашку кофе, выкурит еще сигарету. Потом будет мыть посуду — тщательно, особое внимание сковороде. Она должна быть идеально обезжирена, как бумага под кистью, полной акварельной краски. И еще один секрет: главное — думать о том, что делаешь...</P> <P> </P> <P>Около полуночи он вышел из кухни, потушил свет. Завалившись в халате на кровать, сбросив тапочки, дотянулся до телевизионного пульта. Вспыхнул экран. Политическое обозрение: колыбельная для мудрецов. Постное лицо комментатора в студии. Фрагменты съемки: сильные мира сего решают судьбы миллионов под торопливыми вспышками репортерских фотокамер. Все это не для него... </P> <P>Чувствуя легкое онемение от незаметно подкравшейся вязкой дремоты, он только сейчас понял, что день, проведенный на работе среди десятков рукописей, пирамид настрадавшейся от клавиш печатных машинок бумаги, среди папок с цветоделением и всевозможными документами, отнял все его силы...</P> <P> </P> <P>...Он вывалился из этого сна стремительно, как снежный ком. Тяжело дыша, сидел в постели и смотрел на легкое серебро, рассыпанное по темной комнате огнями уличных фонарей. Господи, сколько дней, долгих месяцев она уходит от него по этому снегу! И всякий раз он видит ее среди ледяной крошки; видит ее глаза — черные, ничего не соображавшие в те минуты, держит мокрые, ледяные от воды пальцы. Сколько раз выпускает их и остается там, распластавшимся на снегу. Не понимая того, что случилось, тупо глядя на плавающий в черной промоине снег...</P> <P>Вслушиваясь в тишину, в ход настенных часов, он вспомнил, как просыпался в первые зимние месяцы после того дня; просыпался от стона, полного отчаяния и звериной тоски. А потом долго лежал, спрятав в одеяло лицо, пытаясь заглушить рыдания. Тогда он не мог по-другому...</P> <P>Нащупав в темноте на столике пачку сигарет и зажигалку, он прикурил.</P> <P>Ее имя... В те первые месяцы он часто произносил его вслух. Оно было точно его заклинанием. Как будто он верил, что такой простой хитростью сможет ее вернуть. Но он просто не мог мириться с окружавшей его пустотой. А она была повсюду: в каждой вещи, в каждом услышанном им голосе. В нем самом. В каждом его поступке. Она сводила с ума. Но страшнее всего было ночью. Вот когда пустота правила бал.</P> <P>«...Женя, — тихо, точно боясь потревожить размеренное бормотание часов, прошептал он. — Женечка...»</P> <P>Те первые месяцы зимы... Он не мог услышать ее голоса, не мог дотронуться до нее. С ним не было такого привычного, естественного. Не было ее рук, плеч, ее колен, теплоты, запахов, всех изведанных им движений, ее желания... Но было его желание. В оцепенении, один, ночь за ночью, он вспоминал ее — любящую, любимую, — готовую быть выпитой им; вспоминал их вместе, все — до самых едва уловимых ощущений, но оттого еще более дорогих и необходимых. И в эти минуты пустоты было больше, много больше. Он вставал, ходил по комнатам, не считая таявших в своих пальцах сигарет. Конечно, пил...</P> <P>Так ползли месяцы, течением которых его, беспомощного, уносило все дальше. Он ощущал себя кораблем, начисто потерявшим управление. Что и говорить, выпивка и сигареты помогали ему. Притупляли чувства, обманывали память. Были случайные встречи. Но теперь они не приносили ему того, что когда-то он именовал «истинной полнотой жизни». Лица всех женщин, их глаза, голоса уходили, как вода сквозь песок, не оставляя по себе и следа...</P> <P>Прошел год, второй, третий. Он не спился, хотя мог бы. Он медленно приходил в себя. Пытался смириться, успокоиться, как-то существовать. И однажды понял, что это стало у него получаться... Но только не во сне. Там он становился тем же, что и в первые месяцы той зимы. Этого он и боялся больше всего. В ста ночах оно обойдет его стороной, а потом вспыхнет разом, возвращая все: ее ледяные пальцы, чужие, ничего не соображавшие глаза... Как это было сейчас...</P> <P>Выпив на кухне стакан холодного чаю, он прошагал по темному коридору к гостиной, щелкнул выключателем...</P> <P>С недавних пор в углу его гостиной появилось художественное полотно. Оно досталось ему в наследство. Картина была написана очень близким ему человеком — его дедом. В живописи — дилетантом чистой воды. Этим «шедевром» прежний хозяин дорожил особенно. Старика схоронили всего две недели назад. Был он старшим братом его бабки. В семье деда любили, но считали большим чудаком, если не хуже. </P> <P>Он, новый хозяин полотна, знал престранную картину наизусть, но когда она, весьма внушительная, в старой потрескавшейся раме, оказалась в углу его гостиной, почувствовал себя старьевщиком. Ничто не вызывало столько скепсиса у всех членов семьи, как это полотно. И каждый боялся стать его наследником. Когда огласили завещание и дедово сокровище перешло «внучатому племяннику Александру», все остальные члены семьи скромно просияли. А что было делать ему? Старик любил рассказывать разные сказки; он, «внучатый племянник Александр», прозвавший деда «книгочеем» и «художником», умел его слушать. Вот и поплатился за свое смирение. </P> <P>Правда, слушал он его вполуха. Другое дело — она. Называла его «славным стариком». Между ними была особая симпатия, особое родство душ. В отличие от «внучатого племянника Александра», она действительно слушала дедовы рассказы с искренним интересом, — и он, Александр, даже шутил по этому поводу. И еще она жалела «славного старика»: последние два года он встречал гостей в кресле-каталке. Жил он в старом дореволюционном доме, где выросло не одно поколение их общих предков. Близкие ухаживали за ним попеременно, но, даже став инвалидом, дед не походил на развалину. Ноги ему служить перестали, но рукопожатие было по-прежнему крепким. И обаяния не убавилось. Когда он узнал о гибели Жени, то не разговаривал несколько дней... И вот всего месяц назад он умер. «Чудак», «книголюб», «книгочей», «славный старик». И разве мог теперь его «племянник Александр» избавиться от художественного полотна? Конечно, нет.</P> <P>На холсте было изображено темное, мрачное здание, стоящее в центре большой площади ночного города. И светлый, изумрудно-золотой клин. Падая с неба на купол этого здания, он, точно меч, рассекал его.</P> <P>Разглядывая картину, Александр вспомнил один из рассказов покойного: о некоем Городе, куда, случается, попадают люди; Городе, которого и на карте-то нету. Дед говорил о другом измерении или о чем-то еще. Впрочем, он был горазд на выдумки. Еще старик говорил, что сам однажды был в этом Городе, что никогда не забудет о нем и что возвращение из Города подарило ему новую жизнь...</P> <P>Нелепо и грустно? Наверное...</P> <P>Александру не показалось странным то, что он вспомнил о рассказе старика именно сейчас — стоило ему увидеть одну из фантазий деда, запечатленную на холсте. Странным было другое: почему его так взволновало это, точно и картина, и байки старика, потешавшие всю семью, имели к нему самое прямое отношение... </P> <P> </P> <P>Проснулся он от телефонного звонка. Диван тотчас сделался под хозяином дома неудобным, узким. Ежась в халате, Александр вяло пошарил рукой по столику, нащупал трубку.</P> <P>— Алло?</P> <P>— Сашенька, миленький, мы тебя разбудили?.. А впрочем, нечего спать, уже десять часов...</P> <P>Это была Мария, Машенька, жена его товарища Вадима Лушина. Иногда ему казалось, что эта женщина понимала его куда лучше, чем друг детства, деливший с ним выговоры родителей и педагогов. Была ближе, роднее. Александр до сих пор не мог забыть горя, граничившего с отчаянием, в глазах Марии, когда она узнала о Жене. Мария была единственной, кто впоследствии не пытался его знакомить с «хорошими» женщинами, за что он был ей благодарен.</P> <P>— Ну, и что ты молчишь? Хотя бы зевнул...</P> <P>Александр негромко зевнул. </P> <P>— Вот теперь слышу: все в порядке. Жив и здоров. А поздороваться?..</P> <P>— Доброе утро, — потянувшись за сигаретами, пробормотал он.</P> <P>— Доброе-то оно доброе, Сашенька. Но мы не только за этим. У нас намечается предприятие... </P> <P>Александр закурил, вспоминая обрывки сна. Мария продолжала: </P> <P>— Мы собираемся выехать за город. На дачу. Я с Вадимом, и еще одна парочка — мужнин сотрудник с женой. Не то чтобы я была от них в восторге, но люди вполне приличные. А потом — шесть килограммов отборной свинины в маринаде. И ящик каберне. Мы хотим взять тебя с собой. И не простим себе, если нам это не удастся. Потому что, — она сделала многозначительную паузу, — мы не виделись уже целую неделю и соскучились по тебе. Только представь — неделю! А для хороших друзей это очень большой срок... Или я не права?</P> <P>Щурясь от дыма, Александр послушно кивнул: </P> <P>— Конечно, права.</P> <P>— Так каков же ответ? </P> <P>— Я готов.</P> <P>— Вот и ладушки. Едем с ночевкой, поэтому возьми что-нибудь из теплых вещей. Зубную щетку не забудь. Что тебе объяснять — ты уже взрослый мальчишка. Мы заедем за тобой в полдень. Два гудка длинных, один короткий, как всегда... Договорились?</P> <P>— Да, конечно.</P> <P>— Вот и ладно. Пока!</P> <P>Он дал отбой... Стряхнув пепел, оглянулся на окно — молочно-белое, по-зимнему скучное. Оставалось только понять: зачем он согласился на поездку? Сквозь шутки и внешнюю непринужденность Марии видеть в ее глазах то, что он видит там уже три года — боль, сострадание? Смотреть, как натянуто будет улыбаться Вадим, когда речь вскользь зайдет об их юности? Как от нечаянного вопроса их новых друзей ему может стать неловко, даже больно? Нет, он откажется, не поедет. Стоит только набрать номер...</P> <P> </P> <P>Он проснулся в половине двенадцатого, сжимая трубку в руке — у подбородка. На то, чтобы принять душ, побриться, наспех перекусить и собрать теплые вещи, времени было всего ничего.</P> <P>Допивая на кухне кофе, он услышал условленные гудки. Выглянул в окно. Под самыми его окнами стояла белая «Волга» Лушиных. Открылась передняя дверца. В белой шубке, с длинными светло-русыми волосами — ее давняя гордость, из автомобиля выпорхнула Мария. Глядя на окна третьего этажа, замахала руками. Только вряд ли она видела его — там, за двумя стеклами, стоявшего у края занавески с пустой чашкой в руке...</P> <P>Двумя минутами позже он выходил из подъезда с командировочным саквояжем, застегивая на ходу пальто и щурясь от молочно-белого зимнего света.</P> <P> </P> <P>Мария пересела назад, к супружеской паре, неким Грачевым (он — располневший спортсмен, улыбчивый на американский манер, незатейливый; она — брюнетка, пышка с миндалевидными глазами, прекрасной кожей и теми особыми интонациями в голосе, какие бывают у очень опытных, абсолютно уверенных в себе женщин). Разговор зашел о погоде. Скоро Лушин и Грачев выпали из беседы, заговорив о своем совместном с итальянцами предприятии, Мария и Грачева (уточнившая, что в девичестве она — Лисовская, «Эльвира Лисовская») плавно вышли на другую тему: Эльвиру волновала «высокая мода», и Марие, женщине в этих вопросах искушенной, было чем с ней поделиться. Лушина не пыталась вовлечь его, Александра, в этот разговор, но всеми силами постаралась сделать из него добросовестного слушателя.</P> <P>Спустя минут пятнадцать, оставив позади городские улицы, они вырвались из последнего микрорайона и покатили через безмолвный заснеженный пригород... </P> <P> </P> <P>...Он стоял в середине опустевшего дачного дворика, за которым — через забор — была видна неровная, выстеленная снегом дорога, дома, черные деревья; а дальше — узкая полоса замерзшей реки, заснеженные поля, сбросившие листву, расходившиеся косяками серые леса. Эти леса тянулись далеко, на все стороны земли, рассыпаясь, цепляя рябыми обрывками горизонт. И надо всем этим было зимнее молочно-розовое небо. </P> <P>«Это очень хорошо, что я приехал сюда, — думал Александр, — очень хорошо...»</P> <P>Сняв перчатку, забравшись в глубокий карман пальто, он достал пачку сигарет, зажигалку. Прикурил не сразу: неожиданно сорвавшийся с открытого пространства ветер, совсем не злой, но упрямый, дерзко бросившийся на дачный массив, задул огонь. Сейчас запах табака был особенно приятным, — среди зимней терпкой свежести, легкого мороза... На какое-то мгновение ветер, похоже, изменился, образовав целый водоворот за дачами, за спиной Александра, и следом стремительно вытащил из-за дома Лушиных несколько клубов синего дыма, бросил их, уже разрывая в клочья, на середину двора... Затягиваясь сигаретой, Александр обернулся: там, за домом, Вадим и его сослуживец разжигали старый хозяйский мангал...</P> <P> </P> <P>— Ты обещала мне рассказать о нем...</P> <P>Мария, укладывая теплую одежду и постельное белье, только что извлеченные из сумок, в шкаф, обернулась:</P> <P>— О ком?</P> <P>Эльвира, в красном джемпере и серых гамашах, подбоченясь, стояла у окна, откуда — с высоты второго этажа — весь дачный дворик был виден как на ладони. Точно желая особого понимания от новой приятельницы, она многозначительно подняла брови и кивнула вниз: </P> <P>— Об Александре. О вашем таинственном Александре...</P> <P>— Ах, о Саше...</P> <P>— Да, ты говорила, что несколько лет назад у него произошла трагедия. Твой муж тоже кое-что рассказал моему. У Ордынцева погибла жена. И для него это обернулось едва ли не душевным недугом. Что он до сих пор не может найти себя... А ведь он так привлекателен, интересен... Так это все правда?</P> <P>Складывая рукава цветастого джемпера, Мария села на кровать, рассеянно улыбнулась:</P> <P>— Не верится, что такое может произойти с кем-то, кого знаешь так близко. Пока это не случится. Александр и впрямь очень любил ее. Я даже не думала, что он способен на такие чувства. Всю жизнь Сашка Ордынцев жил в свое удовольствие, легко оставлял женщин. Друзья уже разуверились, что он отыщет свой идеал. Думали: так и останется до старости холостяком-повесой... Только в Женю нельзя было не влюбиться. Было в этой девочке что-то удивительное. Особенное. Ему тогда было тридцать два, ей — двадцать пять. Они познакомились в дансинге. Он говорил, что они в первый же вечер поняли, что созданы друг для друга. Поженились сразу. Сашка звал ее на французский манер: «Жени». А как они танцевали танго — засмотришься. Все им удавалось. Никаких преград на пути. Кто мог знать, что у них только один год? Казалось-то, впереди вся жизнь... Все случилось три года назад, в декабре. Они выехали вдвоем на пикник. Перед этим повздорили, — так он мне говорил. Признался, что был виноват. Хотел загладить свою вину. Машину Александр оставил на обочине. Женя решила прогуляться по льду, Ордынцев задержался. Еще крикнул, чтобы она была осторожной. А потом... потом она оказалась в ледяной воде, а он не смог ее спасти... Он так и не простил себе ее гибели. </P> <P>Мария опять хотела было заняться джемпером, который все это время не выпускала из рук, но вновь остановилась. </P> <P>— Там, рядом, у края озера была длинная ветка, но он ее не заметил. Не каждый день нам приходится спасать любимых людей из ледяных колодцев. Одним словом, Александр вбил себе в голову, что в тот день он сделал не все, чтобы ее спасти. </P> <P>— Да, — после паузы коротко сказала Эльвира, — история...</P> <P>Она еще несколько мгновений смотрела на человека в длинном черном пальто, стоявшего в середине дворика, потом приблизила лицо к стеклу, дохнула на него. И человек в пальто, выбросивший окурок, уже сделавший первые шаги в сторону калитки, скрылся за легким матовым облаком... </P> <P> </P> <P>Выйдя на заснеженную дачную улицу, Александр огляделся, решая, какую ему выбрать сторону для прогулки. Он надеялся, что его короткое отсутствие не слишком смутит новых и старых друзей. Если они приехали слева — значит, решил он, ему идти вправо. До конца дачного массива, где виднелась серая полоса леса, и обратно.</P> <P>Дачный массив закончился неожиданно быстро — всего несколько минут неспешного хода. Александр еще раз повернул направо. Тишина белых дачных улиц с домишками и особнячками, опустевшими голыми садами подталкивала идти дальше, незаметно увлекала, затягивала. Опасаясь, что не найдет путь обратно, он уже стал оглядываться, стараясь быть внимательным, но продолжал идти вперед, не торопясь, закурив новую сигарету, покрепче запахнув воротник пальто... Он уже твердо решил повернуть назад, когда ему открылась еще одна дачная улица, в конце которой виднелся голый осинник. Он пошел на поводу и ее тишины — здесь она была особенная. </P> <P>Не дойдя до конца улицы, остановился...</P> <P>Это была обычная деревянная калитка, плотно, как и высокий забор, увитая сухим терновником (летом, верно, все это превращалось в непроницаемую зеленую стену). Александр заглянул внутрь. Тянувшаяся от самой калитки, под снегом читалась тропинка, и даже не тропинка, а целая аллея, расходившаяся метрах в пятидесяти от того места, где стоял Александр, на два рукава. Один рукав вел к двухэтажному дому, другой, огибая его, уходил в уснувший в первом морозном дыхании декабря сад. Именно заснеженная, изогнувшаяся дугой, исчезающая за домом дорожка привлекла внимание Александра. Забыв о потухшей сигарете, он стоял и смотрел на нее. Аллея была пуста, скорее даже пустынна. И таковой она, видно, была уже очень давно. Из-под снега кое-где торчали бурые листья. Исчезая за поворотом, аллея терялась среди голых деревьев гигантского сада...</P> <P>Внезапно Александр почувствовал легкое головокружение, а затем задохнулся. Нащупав рукой деревянный колышек, закрыл глаза... Все, что случилось с ним три года назад, что не отпускало его все это время, теперь, точно собравшись в один огненный комок, обожгло его. Вихрь событий пронесся перед ним одним мгновением: целый год, который они были с Женей вместе, ее исчезновение. И все же... Сколько раз это происходило с ним: на улице, в толпе, за рабочим столом, в кругу друзей, чаще — дома, ночью, когда он оставался один... Но почему перед этой калиткой все пришло иначе, точно сейчас он мог изменить что-то, повернуть ход времени вспять? </P> <P>Стряхнув с себя наваждение, отдышавшись, он еще сильнее сжал деревянный колышек ограды. </P> <P>Итак... </P> <P>«Неужели этот сад принадлежит одному человеку? — оглядываясь с непонятным для самого себя интересом, думал он. — Хозяин сада — настоящий помещик. Но, кажется, давненько его не было здесь...» Может ли он, непрошеный гость, войти сюда? Имеет ли на это право?.. Но почему бы и нет? Вряд ли его подстрелят за этот безобидный проступок...</P> <P>Александр присмотрелся к тропинке — ни одного следа. Снег был девственен. Впрочем, пусть будет так: если калитка открыта — он войдет, если нет... Он потянул калитку на себя, но, опомнившись, тут же толкнул ее вперед. Скрипнув, она отворилась... Зачем ему это нужно? Он думал побродить минут пятнадцать вокруг дачи Лушиных и вернуться назад. Прошло уже более получаса. И вот теперь он намеревался войти в чей-то сад... Он уже сделал шаг, другой; уже озирался по сторонам: не увидят ли его с дороги, не подумают ли о нем чего дурного? Но разве сейчас это имело для него какое-то значение? Нет... И вдруг он понял, что уже не может перебороть себя, повернуть назад, что ни один самый разумный и трезвый довод не окажется для него убедительным. Во что бы то ни стало он должен идти по этому саду, по заснеженной, местами рябой от пожухлых листьев аллее, должен обойти дом, идти дальше...</P> <P>«Я только пройдусь по аллее, — уговаривал он себя, — пройдусь немного. Только загляну за дом, за поворот, и тут же вернусь назад...»</P> <P>...Сад был огромен и великолепен. Александр давно уже обошел дом и шагал дальше, оставляя на белом, не тронутом ничьими подошвами снегу следы. Иногда от шороха его шагов, хрустнувшей под каблуком ветки высоко над головой вспархивала птица, брызгая снегом, и терялась среди деревьев. </P> <P>А потом сад, похожий на лес, стал редеть. Впереди уже виднелось белое, покрытое снегом пространство, за которым в отдалении опять начинался розово-серый лес...</P> <P>Оказавшись на белом пространстве, Александр сразу увидел, что оно выводило к деревянному мосту, переброшенному через покрытую первым льдом речку. Подходя к мосту, он замедлил шаг, сам не понимая почему... Вот он коснулся пальцами обледеневших перил, сжал холодное, оттаивающее под его рукой дерево...</P> <P>Он вспомнил обо всем сразу: о всех нелепых рассказах его старика, якобы однажды забредшего в таинственный лес. Как по своему желанию дед заблудился и, наконец, оказался на мосту через речку, почти ручей, точно разделявший два мира... Наваждение? Возможно... Но рука его по-прежнему крепко сжимала деревянные перила горбатого, видавшего виды моста...</P> <P>Ему вдруг почудилось, что он может уследить за движением реки, — там, подо льдом, еще слабым, тонким, по которому легкие порывы ветра — здесь, на открытом пространстве, — змейками уносили снег. Увидеть ледяные узлы течения, точно от одного удара о невидимую преграду вдруг рассыпавшиеся на нити, убегающие прочь... Да, теперь ему тоже казалось, что река разделяет два мира и что, спустись он по этому мосту, он уже не найдет в себе сил вернуться обратно. Но хотелось ли ему возвращаться назад? Что его удерживало там, позади, кроме одиночества в собственном доме, работы, ставшей ему безразличной, дымящегося мангала за дачным домиком его друзей? И воспоминаний, крадущихся за ним, бросающихся на него по ночам?.. </P> <P>Но разве он мог знать, что его ждет за мостом и тем лесом, среди голых деревьев которого терялась приведшая его сюда тропинка?</P> <P>Нет...</P> <P>Придерживаясь за обледеневшие перила, Александр спустился с моста, осторожно делая первые шаги по новому, незнакомому ему берегу... Он шел по выкошенному, заметенному снегом лугу, когда его ослепило что-то яркое, вспыхнувшее совсем рядом. Точно бледное солнце, сейчас скрытое за облаками, отразилось в невидимой зеркальной поверхности. Или это по недоступной простому человеческому глазу — почти отвесной плоскости — с самого неба скатилась алмазная россыпь и тут же растаяла в декабрьском снегу? Он разом остановился, оглядываясь по сторонам. И тут же замер: целая череда подобных всполохов уже бежала вдоль русла замерзшей реки — куда-то очень далеко, до самого горизонта. Александр подумал, что, подставь он вовремя ладони, может быть, он смог бы поймать горсть этой алмазной крошки...</P> <P>Странное это было место, но ему ни за что не хотелось бы уйти отсюда. Напротив, если бы сейчас за ним отправили погоню, он бы спрятался в кустах и отсиделся. И все равно — сколько бы ему понадобилось для этого времени...</P> <P>Скоро он вошел в лес, так похожий на тот, оставшийся позади, за мостом, куда он попал совсем недавно. И здесь было продолжение той же самой заметенной снегом, кое-где разорванной мертвыми листьями, тропинки — чистой, без единого следа. </P> <P>Через какое-то время лес стал редеть, и очень скоро Александр вышел на окраину провинциального городка, зажигавшего первые огни в медленном приближении сумерек... </P> <P><B></B> </P> <P><B>Глава вторая </B></P> <P> </P> <P>Когда Александр входил в город, пустынный на окраине, тихий, ничем не отличавшийся от сотен других провинциальных городков, когда шел по его улицам, заснеженным, с неяркими фонарями, ему хотелось думать, что здесь обязательно есть место, где его знают и ждут. Где предоставят ночлег и примут так, точно он кому-то нужен. Именно такой — отчаявшийся, безразличный (как казалось ему самому), с окурком сигареты, грозившим вот-вот обжечь пальцы. Кутающийся в пальто бродяга, который старается забыть обо всем и помнит это все... И еще хотелось думать, что на чужих улицах многое очень знакомо и понятно ему; верить, что когда-то, возможно, он уже был на окраинах этого города, на его улочках, — может быть, наяву, а может, в неясных тревогах, мечтах... </P> <P> </P> <P>...Он остановился в дешевом питейном заведении с барной стойкой, простенькими стульями и видавшими виды столиками, покрытыми старыми скатертями. Ни одного респектабельного посетителя. Но разве это имело значение? Хотелось выпить, все равно чего. Это было просто необходимым продолжением того небольшого приключения, в которое он позволил себе попасть. </P> <P>Александр заказал у пожилого бармена, оглядевшего его с мрачным любопытством, горячего вина, пару бутербродов с ветчиной и разместился за одним из пустовавших столиков в углу питейной. За соседним столом сидел старик и не сводил с нового посетителя глаз, полных самого откровенного любопытства, с каким завсегдатай подобного заведения всегда смотрит на новичка. Не успел Александр согреться вином, как сосед поднялся со своим стаканом и, не спросив разрешения, точно так было и нужно, подсел к нему.</P> <P>— Вы тут недавно, как я погляжу? — спросил старик. И тут же уточнил. — Мне достаточно первого взгляда...</P> <P>На нем был старый поношенный костюм из толстого драпа, кое-где залатанный, клетчатая рубашка, первоначальный цвет которой угадать было уже невозможно, шейный платок. В общем, этот пожилой любитель задавать вопросы выглядел довольно прилично, видимо, он следил за собой, как следят за собой некоторые одинокие старики, знавшие когда-то лучшие времена. Несмотря на то, что лицо его выглядело крайне уставшим, в водянистых глазах можно было прочитать самый живой интерес к возможной беседе. </P> <P>— Где я? — не сразу ответил вопросом на вопрос Александр.</P> <P>— Так, в одном заштатном городишке, — сухо, заговорщицки усмехнулся тот. — Лучше расскажите, как вы попали сюда?</P> <P>Александр пожал плечами, улыбнулся грустно — скорее самому себе, вспоминая свой недавний путь. Старик тем временем, точно и не ждал ответа, закивал головой:</P> <P>— Да-да-да... Как только сюда не приходят. Вот ты на вокзале: надеешься попасть из пункта А в пункт Б. Где-то ты засмотрелся, где-то недоследил, недослышал. Останавливается поезд, ты выходишь, думаешь: вот он, твой пункт Б. Но на самом деле ты уже в Городе. А поезд ушел... Или так: живешь себе живешь, ходишь по знакомым улицам, потом сворачиваешь в первый проулок, смотришь: что-то вроде не так, чего-то не хватает. Перестаешь узнавать дома, улицы. И меньше всего тебя заботит в эту минуту возвращение. А ты идешь себе, шаг за шагом, все дальше в сети. Что-то происходит с тобой необыкновенное. Ну, а уж если увидишь яркую вспышку — как будто то ли золото с неба просыпалось, то ли бриллианты...</P> <P>— Всполох — такой, точно в зеркалах... отразилось солнце. Да?</P> <P>— Видите, что вам рассказывать... Вы и сами все знаете. Да, всполох. Это значит — ты уже попался. Ты уже здесь — в Городе аттракционов.</P> <P>— А что, есть такой Город?</P> <P>— Ну, если вы попали сюда, значит есть. </P> <P>— Я вошел в калитку, затем был огромный сад, он превратился в лес, затем — река, мост, эта алмазная пыль и вновь — лес. А потом — окраина этого городка...</P> <P>Старик кивал головой:</P> <P>— Да-да, река, мост, алмазы, лес. Известные штучки. — Он вдруг лукаво улыбнулся собеседнику: — Попробуйте отыскать дорогу обратно. — Его лицо неожиданно помрачнело: — Вот будет потеха...</P> <P>Александр отхлебнул вина. Он даже не задумался о том, что ему необходимо возвращаться. Та сторона, откуда он пришел так недавно, уже забывалась, и это нисколько не трогало Александра, не пугало его. Наоборот: ему казалось, что именно так и было нужно...</P> <P>— И давно он существует, этот Город?</P> <P>— А вы как думаете?</P> <P>— Я... не знаю.</P> <P>Кроша в пальцах хлеб, старик вновь закивал головой:</P> <P>— Это очень старый город. Очень старый. — И тут же обратил на собеседника особенно требовательный, почти злой взгляд. — Неужели это так трудно понять?</P> <P>Александр не ответил, опрокинул стакан с остатками еще теплого вина. Только сейчас он стал ощущать, как напиток согревает его, обволакивает теплом, истомой...</P> <P>— Хорошо бы еще стаканчик, — пробормотал он. — А как вы?</P> <P>— Не откажусь, если угостите.</P> <P>Александр кивнул:</P> <P>— Идет.</P> <P>Он принес еще два стакана крепкого горячего вина. Сев, обратился к старику:</P> <P>— Расскажите мне об этом Городе. Почему вы называете его... «Городом аттракционов»?</P> <P>— Потому что таков он и есть, этот городишко, — почти в собственный стакан проговорил старик и тут же поднял глаза на собеседника. — И никак по-другому его не назовешь. Самое интересное происходит на Главной площади. Там и стоит «Цирк-аттракцион». То местечко, ради которого мы все и собрались здесь. Мерзкое здание, молодой человек. Пренеприятнейшее. Не больно туда торопятся те, кто попадает в Город. Оттого здесь так много народу. Гостиницы, доходные дома... Люди занимаются теми профессиями, которыми занимались там, в прошлом мире.</P> <P>— В прошлом мире?</P> <P>— Вы не ослышались, — опустив глаза, старик негромко рассмеялся, покачал головой. — Вы же новичок, вы не знаете... Пока вы не пройдете эту пытку, — а коль уж вы попали сюда, вам ее не избежать, — в его голосе было непонятное веселье, граничившее со злорадством, — так вот, пока вы не пройдете эту пытку, вам не выбраться отсюда. Никоим образом, — он вновь покачал головой, — представьте себе.</P> <P>Александр поставил стакан на стол, внимательно разглядывая старика.</P> <P>— Но... что я должен увидеть в «Цирке-аттракционе»?</P> <P>Старик беззвучно рассмеялся, точно Александр сказал что-то крайне веселое и остроумное.</P> <P>— Откуда же мне знать? Это вам лучше спросить у самого себя. Только все одно: вы придете на спектакль, а сами окажетесь на сцене. И тогда не позавидуете себе! Но только не думайте, что когда вам удастся выбраться оттуда, Город оставит вас в покое. Впрочем, не мне об этом судить... </P> <P>Старик замолчал. Он цедил вино неторопливо, глядя в пустоту, точно был за этим столиком один-одинешенек.</P> <P>— Говорят, «Цирк-аттракцион» для некоторых еще не все, — даже не взглянув на Александра, вновь заговорил он. — И «колодец», на дне которого так же страшно, как в могиле, очутись вы там живьем, для них только забава. Колодец, о котором, знай вы побольше, не стали бы болтать вот так, запросто, за стаканом вина. О нем вы захотели бы позабыть и вовсе — до конца своих дней. Многие боятся того, что может случиться позже. Сразу после представления или чуть погодя. Кому как повезет (последнее слово старик произнес с таким сарказмом, на какой, казалось, только был способен). В любой день, в любой час. Вы думаете: прошли все пытки — и счастье в ваших руках, ан нет. Весь этот Город — аттракцион. Вот в чем дело...</P> <P>— Странные вещи вы говорите. — Александр огляделся по сторонам. — И у этого Города есть свой Голова?</P> <P>— Вроде как есть. Старожилы рассказывают, что он очень похож на человека из «Цирка-аттракциона».</P> <P>— Человека из «Цирка-аттракциона»?</P> <P>— Да, того, кто говорит вам: «Добро пожаловать на представление. Сегодня на арене — ВЫ!» — Старик в очередной раз беззвучно рассмеялся, не сводя глаз с собеседника.</P> <P>— Я... не понимаю вас.</P> <P>— И не мудрено, — пожав плечами, откликнулся тот. — Только так оно лучше, для вас же... А что, там, в другом мире, вы не слышали об этом Городе? Ни разу? От близкого или незнакомого вам человека? </P> <P>— А почему вы меня спрашиваете об этом?</P> <P>— Так, из чистого любопытства.</P> <P>— Слышал.</P> <P>— И не верили?</P> <P>Александр отрицательно покачал головой:</P> <P>— Не верил. </P> <P>— Все правильно... Было бы странно, случись по-другому. Я уверен: об этом Городе знают все, ведь многие, — старик сбавил голос, точно поверял тайну, — там, откуда пришли вы и я, уже были здесь когда-то. Я сам слышал об этом, и не от одного человека, когда еще был мальчишкой... — Он вдруг осекся, не слишком дружелюбно посмотрел на собеседника. — Да, я был помладше вас, и тоже — не верил... </P> <P>Александр допил остатки вина. Оба молчали. Один вопрос не давал Александру покоя. Наконец он не выдержал:</P> <P>— И как же уходят из этого Города? Те, кто уже был там, на вашей Главной площади?</P> <P>— На нашей Главной площади, — уточнил старик, — на нашей с вами Главной площади... Как уходят? А никто не знает, кто и как отсюда уходит. Сегодня ты здесь, а завтра тебя и след простыл. Люди просто исчезают. — Собеседник не сводил с Александра водянистых, с насмешкой, глаз. — А что, вы торопитесь уйти? Поскорее оставить нас? Ведь вы только попали сюда. Или вам не терпится сразу побежать на Главную площадь? Что ж, милости просим, «Цирк-аттракцион» всегда, в любой день и час поджидает каждого, ждет не дождется. К этой площади стекаются все улицы в Городе. А сам «Цирк», точно паук, в центре. Так что торопитесь... — Он постучал желтым ногтем по опустевшему стакану. — Пока вы храбры и ни о чем не догадываетесь. Ведь вы попали сюда почти по недоразумению, не так ли? — Старик усмехнулся. — Лес, река, мост и опять лес. Это и называется: сойти с поезда в пункте Б, а на самом деле оказаться здесь, в Городе... — Он замолчал, точно расхотел говорить, что до этого делал с такой явной охотой. На лице его ясно отразился отпечаток прежних, давно перебродивших, страстей, отчего пожилой человек, желавший выглядеть докой, стал еще более жалким и отталкивающим. — А ведь бывает совсем по-другому. — Есть люди, которые всю жизнь только и думают, как бы им попасть сюда. Ходят по своим городам в надежде заблудиться, и все никак не получается. И вот однажды они попадают сюда, спешат на Главную площадь, и вдруг в них что-то ломается, исчезает, они ненавидят себя за это, презирают, но ничего не могут с собой поделать. «Нет, — говорят они, — не сегодня, завтра». А назавтра все повторяется. «Ничего, — думают они, — мы еще успеем, обязательно успеем». И вот так проходят день, неделя, месяц, год. Вначале они просто живут, смотря по тому, сколько у кого денег. А потом находят себе работу, благо в Городе всегда найдется место для каждого. Они знакомятся с такими же, как и сами, горемыками, сидят в забегаловках, пьют вино. И с каждым днем, с каждым годом им все труднее зайти в этот чертов «Цирк-аттракцион». Им страшно. А жизнь их, тем временем, проходит...</P> <P>— Это ваша история?</P> <P>Старик вытряс на язык последние капли, разглядывая пустое донышко, хрипловато рассмеялся:</P> <P>— Не торопитесь, молодой человек, пытать судьбу, а если уж вам так не терпится поскорее сделать это, закажите-ка сначала нам еще по стаканчику вина: себе — для храбрости, она вам понадобится, а мне — для успокоения души... Идет?</P> <P>Никогда и никто еще не казался Александру таким отталкивающим, как этот старик в залатанном драповом костюме и выцветшей клетчатой рубашке, расстегнутой на дряблой, обвязанной платком шее. Помутневшие от вина глаза старика смеялись. Он улыбнулся Александру полным ртом первый раз за этот вечер — половина его зубов потемнела и, как видно, давно.</P> <P>Не спуская с него глаз, Александр вытащил из кармана купюру, положил ее на стол перед стариком и, не попрощавшись, надев шапку и запахнув пальто, вышел из питейной.</P> <P>«Будь оно все неладно — этот старый болтун, трактир, кислое вино, эти улицы», — думал Александр, шагая навстречу ветру, хватая ртом снег. Не надо было ему переходить мост. Нужно было вернуться. Ничего, он только посмотрит на здешний «Цирк-аттракцион», если он существует на самом деле, и сразу повернет обратно. Только посмотрит — краешком глаза...</P> <P> </P> <P>...Не сворачивая, он шел по улице номер «24» — к центру Города, о котором ему только что поведал случайный сотрапезник... </P> <P>Одна из улиц, которую он пересекал, неожиданно открыла ему совершенно иную картину Города. Это был широкий бульвар (именуемый «Бульваром рестораций», как свидетельствовала табличка на углу старого купеческого дома красного кирпича). Александру открылась только часть сего роскошного бульвара, полного веселой музыки, гуляющих людей. Но и этого было достаточно, чтобы понять, где проводят свободное время наиболее жизнерадостные жители Города. Лимонный свет электрических фонарей здесь был повсюду. Как видно, развлекательные заведения на бульваре были открыты круглосуточно, а если и затихали на короткое время, то лишь под утро. Обрывки старых танго и фокстротов, пришедших сюда из того, оставленного за спиной мира, уносил зимний, полный колючего снега ветер...</P> <P>А потом все вновь изменилось: вдоль двадцать четвертой улицы тянулись хмурые доходные дома, конторы... И уже очень скоро Александр увидел там, впереди, прямо по улице, на выраставшем широком пространстве, — как видно, той самой площади, о которой говорил старик, — круглое исполинское здание. С жестяной, местами заметенной снегом крышей, оно было не освещено и походило на кочевой шатер циркачей. Но только издалека. С каждым шагом оно становилось все более нелепым, угрюмым и страшным, потому что было выстроено из серого камня, вросшего всей своей тяжестью в землю.</P> <P>Еще шагов сто — и Александр вышел на площадь, круглую, пустынную, заснеженную, в самой середине которой и стоял каменный саркофаг. «Цирк-аттракцион», — остановившись, разглядывая монументальное строение, отчего-то внушавшее трепет, прошептал Александр. </P> <P>Да, «Цирк» существовал, и он был копией того здания, что было изображено рукой его деда — на холсте, стоявшем сейчас в невероятно далекой от этого места гостиной. Александр не знал, что ему делать: немедленно повернуть обратно или... подойти к зданию ближе. У него было такое чувство, точно в середине этой круглой башни — деревянная плаха и топор. </P> <P>Александр поежился. На площади вьюжило. На открытом пространстве ветер казался резким, сильным, больно ранящим сухими иглами снега. Вокруг не было ни единой живой души. Не торопясь, он обошел здание и остановился перед высокой центральной лестницей, поднимавшейся к парадному входу. Над дверями читалась гигантская надпись: «ЦИРК-АТТРАКЦИОН»... Поднимаясь по ступеням наверх, Александр оглянулся на шум: на другом конце площади медленно прополз автомобиль и сгинул в заснеженных кварталах Города. «Здесь, наверное, сейчас все спят, — подумал он уже перед самым входом. — И все закончится тем, что заспанный сторож пошлет меня куда подальше. И правильно сделает. Ведь сейчас...» Александр вскинул руку, взглянул на часы: до полночи оставалось десять минут.</P> <P>...Перед ним была стена из стекла, сейчас — темная, потому что во всем здании не было света. Он подошел к такой же темной стеклянной двери. Не было и звонка. Тогда Александр прижался лицом к стеклу. Там, внутри, был маленький коридорчик. Справа, куда падал свет одного из фонарей, стояла урна. Левее просматривалось что-то особенно темное, плотное... Это была фигура человека! И этот человек смотрел сейчас на него, Александра. И когда плотная тень ожила, двинулась к нему, Александр непроизвольно отпрянул. Темная фигура подошла к двери, отперла ее... На пороге стоял некто в новом с иголочки смокинге, при бабочке, с лицом бледным и печальным, почти что скорбным, но исполненным какого-то особого (как показалось Александру) знания, а с ним — лукавства и иронии. Он, этот некто, точно мог похвастаться, что был свидетелем жизни и смерти сотен поколений, и на веку его еще выпадет что повидать. Некто прищурился от ветра и снега, стремительно ударивших ему в лицо. Несмотря на это, на его губах появилась язвительная, не без тени снисхождения улыбка:</P> <P>— Хотите войти, уважаемый?</P> <P>За спиной Александра подвывал ветер, за воротник пальто и в рукава забирался снег. Так что же, его ждали? Здесь, сейчас, ночью? Ждали, чтобы препроводить в это тяжелое, серое, похожее на колодец здание? Повести по темному коридору, начало которого приоткрывали полураскрытые двери?.. Пустой рот старика, рассказывающего небылицы за стаканом красного вина, его усмешка мгновенно пронеслись перед глазами Александра. Что он должен был увидеть там, на арене или площадке, о которой ему говорил старый пьяница? И кто этот человек, разглядывающий его с таким самоуверенным любопытством, точно он, Александр, новый экспонат престранного, допустимого только в этом городе музея, или, хуже того, — подопытное существо, над которым позволительно производить самые невероятные и, возможно, жестокие, но такие необходимые науке эксперименты? И почему люди, живущие в Городе, боятся этой площади, «Цирка», — даже те, кто долгие годы мечтал попасть сюда?</P> <P>— Что же вы медлите, уважаемый? — весьма требовательно спросил человек в смокинге. — Хотите, чтобы я подхватил насморк? — Приоткрыв дверь пошире (в эту секунду Александр едва сдержался, чтобы не отступить на шаг), человек расплылся в самой доброжелательной улыбке. — «Цирк-аттракцион» в вашем распоряжении, не сомневайтесь. — Он насмешливо поднял брови. — Позвольте догадаться, ведь вы пришли сюда именно за этим, — он сделал ударение на последнем слове, — не так ли? Вы хотите увидеть, услышать, узнать? Так торопитесь, уважаемый...</P> <P>Александр чувствовал, что хмель его давно вышел, а во рту остался только кислый привкус выпитого вина... И вдруг рядом с ним вновь выросла чудовищная пустота, что гоняла его по улицам того, старого, оставленного, брошенного им где-то мира. Пустота, вывернувшая знакомое, привычное ему измерение наизнанку, швырнувшая его сюда, на эти мостовые, к подножию серого здания цирка...</P> <P>— Может быть, вы... — человек в смокинге прихватил себя за мочку уха, подался вперед, — глухонемой? — Казалось, он готов был жестикулировать, лишь бы добиться ответа. — Я угадал?..</P> <P>— Нет, я не глухонемой, — ответил Александр. </P> <P>— Это уже кое-что, — похвалил его ночной страж «Цирка-аттракциона». — Так вы будете входить, уважаемый господин «Неглухонемой»?</P> <P>Александр молчал.</P> <P>— Ну же?</P> <P>— Нет, — Александр отрицательно покачал головой, — простите...</P> <P>— Вот это новость...</P> <P>— Я бы хотел узнать у вас, где здесь ближайшая гостиница?</P> <P>— Гостиница?.. — казалось, человек был крайне изумлен подобным вопросом. Но только на мгновение. Оглядев Александра с головы до ног, с легкой тенью пренебрежения он спросил: — Ну, и какую вам: подороже, подешевле?</P> <P>— Подешевле.</P> <P>— Ну, если вам подешевле, — человек кивнул влево, — пять кварталов по 32-й, затем — налево, три квартала по бульвару Ста тополей. На середине четвертого будет недорогая гостиница «Черная курица». Стиль — модерн. Клопов нет. Всего наилучшего.</P> <P>Под новым порывом ветра со снегом он уже хотел было закрыть дверь, но Александр окликнул его:</P> <P>— Постойте...</P> <P>— Да?</P> <P>— Скажите, что видят те, кто приходит к вам? Что... должен увидеть в вашем аттракционе я?</P> <P>— В моем аттракционе? — Человек крайне удивленно уставился на Александра. — Откуда же я знаю, уважаемый, что вы должны увидеть в вашем аттракционе?.. Это уже совсем никуда не годится. Наша беседа затянулась, я стал замерзать. Всего наилучшего, до свидания.</P> <P>И перед самым носом Александра он захлопнул дверь.</P> <P>Александр плотно запахнул воротник пальто. Пустота, только что подкравшаяся к нему, уже не просто стояла рядом, она забиралась внутрь, прерывая его дыхание, останавливая сердце, наливая слезами глаза.</P> <P>«Господи, только бы не упасть, — думал он, — подняться сил у меня уже не будет. Я просто не стану этого делать, не захочу». Он просто умрет от этого колкого снега, для которого и пальто не преграда, от осознания собственного одиночества здесь, перед каменным колодцем и его язвительным хранителем, среди этих улиц и незнакомых ему людей, под черным беззвездным небом Города... Пошатнувшись, он отошел от дверей «Цирка-аттракциона» и сейчас же услышал что-то, едва прорывавшееся сквозь подвывание ветра. Нет, он не мог ошибиться. Это были всхлипы, чьи-то рыдания. Но, может быть, все же ветер? Откуда было взяться здесь человеческому голосу? Он прислушался вновь. Нет, это плакал человек. Женщина. Но где? Александр подошел к краю лестницы, осторожно заглянул через перила. Теперь он ясно услышал сдавленные рыдания. Он перегнулся еще сильнее... Там, внизу, в темноте, кто-то стоял. Он присмотрелся... Это действительно была женщина. Черная шубка до колен, пушистая шапка с хвостом, сапожки. Все это почти сливалось со стеной и тенью под лестницей. «Кто она? Как здесь оказалась? Что случилось с ней в этот час, здесь, среди зимы, ветра и снега, если она стоит вот так — одна?» Александру вдруг захотелось окликнуть ее. Но он не решился... Зачем он этой женщине? Что он знает о ее несчастье? Чем сможет помочь ей? Ненужный самому себе, смирившийся... Нет, это удовольствие не для него... Он быстро сбежал по ступеням, едва не растянувшись на последней, выругался (отчего-то испугавшись, что его голос услышит плачущая у стены женщина), и торопливо зашагал в сторону улицы, указанной ему служителем «Цирка-аттракциона»...</P> <P> </P> <P>Гостиница, в три этажа, и впрямь была построена в стиле модерн столетие этак назад. Не то чтобы здание было запущено, но кирпичный фасад его выглядел довольно обветшало. Открывая тяжелую деревянную дверь, Александр чувствовал, что продрог до костей.</P> <P>Сразу на пороге квадратного холла, сняв перчатки, он принялся обивать с пальто снег. Никто не подбежал к нему, пытаясь помочь раздеться, никто не предложил пройти к конторке, сесть в кресло и подождать, пока имя гостя будут заносить в толстый потрепанный журнал. Ничего этого не было. Поэтому Александру оставалось оглядеться. Все здесь было убого и пристойно одновременно. В такие гостиницы, с темными коридорами и высокими потолками, забредают те, кто стремится спрятаться, и чаще всего — от самих себя. Эти гостиницы — своеобразный отстойник. Здесь селятся люди, которые верят: когда-нибудь они переберутся в роскошный отель, или того больше, заимеют собственный дом, и те, кому фортуна изменила раз и навсегда. Именно в таких гостиницах, в тесных дешевых номерах, порой разыгрываются величайшие драмы, о которых так никогда и не узнать миру...</P> <P>— Сколько же вы собираетесь прожить у меня: сутки, двое... или — дольше?</P> <P>Александр оглянулся... (Нет, он не был удивлен: наоборот. Если бы его попросили описать хозяйку — именно хозяйку! — этого заведения, очень возможно, портрет, написанный его воображением, во многом был бы схож с оригиналом). Справа, у колонны, там, где и без того неяркий свет, расползавшийся по холлу от центральной люстры, совсем уже таял, стояла немолодая, крупных габаритов женщина в старом домашнем платье, с узлом седеющих волос на затылке. Она курила папиросу, заправленную в длинный черный мундштук. Держа его на тяжелой пухлой ладони, сжимая почти всеми пальцами одновременно, хозяйка внимательно разглядывала клиента. </P> <P>Снимая шапку, стряхивая снег, он пожал плечами:</P> <P>— Как придется.</P> <P>Она понимающе кивнула.</P> <P>— Пусть так. Вообще-то в это время дверь у нас уже заперта. Есть тут один весельчак, шляется по ночам на Бульвар рестораций. Никогда не предупредит, чтобы я за ним заперла засов. Надо будет пригрозить, что прогоню его, если он и впредь будет продолжать в том же духе. Растяпа... Я вижу, вы замерзли. Проходите ко мне в конторку, сейчас я напою вас чаем с коньяком, а потом дам ключ от номера. Деньги-то, надеюсь, у вас есть?</P> <P>— Есть, — кивнул он.</P> <P>— Это хорошо. Зовут меня Елизавета Марковна. Все, что вам нужно, чтобы поддерживать со мной хорошие отношения, так это вовремя платить за номер. — Она каждый раз выдыхала дым в сторону, не сводя глаз с клиента, точно пыталась понять, что за птицу занесло в столь поздний час под ее крышу. — Если вы любите выпить — пожалуйста, главное, чтобы это не мешало другим. Если вы захотите привести к себе барышню с того же Бульвара рестораций — ради Бога, но только чтобы потом у моих жильцов не пропадали вещи. Это я говорю не для того, чтобы обидеть вас, но чтобы вы знали тот порядок, которого я требую ото всех жильцов... В общем, вы мне кажетесь человеком симпатичным. — Она кивнула вправо. — Конторка вон там, проходите...</P> <P> </P> <P>Через полчаса, напившись чаю с коньяком, приготовленного ему Елизаветой Марковной, он открыл свой номер на втором этаже — небольшую уютную клетушку — и, едва скинув пальто, не раздеваясь, повалился на постель. Он чувствовал, что смертельно устал, что хочет спать и что первый раз за долгое время здесь, в гостиничном номере Города, несмотря на пустоту, не желавшую оставлять его, к нему вернулся покой...</P> <P> </P> <P>Он проснулся к полудню и отправился бродить по Городу. Пару раз заходил в крошечные забегаловки, пил вино, курил, ел, правда, совсем немного. Главную площадь он избегал. Потом пришел вечер. Он вернулся в гостиницу около полуночи, раскланялся с Елизаветой Марковной, курившей папиросу за своей конторкой, поднялся к себе...</P> <P>То же самое повторилось и на следующий день.</P> <P>Через неделю у него совершенно неожиданно кончились деньги. Номер оставался оплачен всего на три дня вперед. Но одна мысль о том, что его могут выселить из этой чудесной конуры, с клетчатым одеялом на кровати, с прочными старыми портьерами, шорохами и отголосками в коридоре, была чудовищной. В тот же вечер он страшно проголодался. Ему нестерпимо захотелось есть. А это, надо сказать, серьезная штука. Но даже голод был не самым страшным наказанием. Не на что было купить сигарет и вина. Около полуночи Александр спустился вниз, отыскал хозяйку и попросил дать ему любую газету с объявлениями. Поглядев на постояльца, затушив окурок в тяжелой бронзовой пепельнице, Елизавета Марковна вытащила из верхнего ящика стола толстую газету, называвшуюся «Вечерний Город», раскрыла ее почти наугад и положила на край конторки. Александр боязливо заглянул на одну из страниц и сразу отыскал глазами рубрику «Предлагаю работу». Он посмотрел на хозяйку, возившуюся за кассой. Та подняла голову, сказала:</P> <P>— С недельку я разрешу вам пожить в долг. Вы мне нравитесь — а это уже много. Ну, а если вы играете в преферанс...</P> <P>Александр пожал плечами:</P> <P>— Играю. Может быть, не слишком хорошо...</P> <P>— Тогда я даже разрешу вам задерживать квартплату. Правда, не слишком надолго...</P> <P>Ему оставалось только улыбнуться.</P> <P> </P> <P>В номере, усевшись в кресло, он жадно стал просматривать интересовавшую его колонку. И уже через полминуты с радостью подумал, что ему не придется становиться должником Елизаветы Марковны. Объявление, вселившее в него эту уверенность, гласило: «Издательство «Омнибус» примет на работу опытного корректора с жалованьем...» И так далее. Сумма была небольшой, но обеспечить себе жилье в гостинице «Черная курица», а также завтрак, обед и ужин и скромную выпивку, оно позволяло. Главным было то, чтобы его никто не опередил...</P> <P> </P> <P>В девять утра он пришел по означенному адресу, в десять с ним был подписан контракт, в половине одиннадцатого он получил подъемные и сразу поспешил домой (о гостинице «Черная курица» он уже думал только так), чтобы, не откладывая, расплатиться с Елизаветой Марковной за две недели вперед. По этому случаю хозяйка угостила постояльца коньяком и, обкуривая его папиросой, сказала, что рада за него. Потом он угостил ее тем же коньяком, купленным в ее баре. Совершенно случайно к ним присоединилась одна молоденькая женщина с третьего этажа, которую Елизавета Марковна ласково называла «Людочкой», а за последней — тот самый «растяпа», что, уходя по ночам из гостиницы, нетрезвый, забывал оповестить о том хозяйку. Он оказался симпатичным балагуром, с которым Елизавета Марковна тоже была ласкова, но время от времени грозила ему пальцем с тяжелым серебряным перстнем. Так, вчетвером, они проговорили до полуночи. Единственное, о чем никто не заговаривал, так это о Городе, о том, кто и как попал сюда и сколько еще — один день или всю жизнь — собирается прожить здесь. Александр поднялся к себе порядком захмелевший и, упав на убранную постель, ощущая в голове легкий гул, долго еще смотрел на едва раздвинутые портьеры, за которыми спал под черным зимним небом Город...</P> <P> </P> <P>Прошла еще одна неделя, потом другая...</P> <P>Обзаведясь нарукавниками (как-никак, а единственный пиджак стоило поберечь), с девяти утра и до пяти вечера он упрямо выковыривал лишние запятые, вставлял необходимые. Иногда он переписывал целые куски чужих текстов, делая это по собственной инициативе и очень добросовестно, на что его шеф — редактор, большой тучный человек, забирая широкой рукой печатные листы, многозначительно мычал и одобрительно кивал лысой головой... А тем временем мимо Александра проходили бесконечные сводки о событиях в Городе: театральные спектакли, меню дорогих ресторанов, происшествия, исчезновения. И всему этому он придавал законченность формы, «наводил последний глянец»...</P> <P>О прошлой своей жизни он прочно забыл, и ничто не напоминало ему о ней...</P> <P> </P> <P>Однажды в конце зимы, за бутылкой коньяка и картами, обкуривая его своими неизменными папиросами, Елизавета Марковна неожиданно спросила: </P> <P>— В тот вечер, Саша, ну, в ту ночь, когда вы открыли дверь в мою гостиницу, весь в снегу, замерзший, вы пришли... с площади?</P> <P>Александр кивнул:</P> <P>— Да. </P> <P>— И в этот же день вы попали в Город?</P> <P>Он вновь кивнул.</P> <P>— Вы поднялись по ступеням, подошли к дверям, навстречу вам вышел тот человек...</P> <P>— Именно так и было, — удивленно глядя на хозяйку, проговорил он.</P> <P>— А вы знаете, Саша, ведь он не стареет, тот человек... </P> <P>— Не стареет? </P> <P>— Представьте себе.</P> <P>Александр положил карты на стол, взяв со стола пачку сигарет, закурил.</P> <P>— Но... почему?</P> <P>Не сводя с него глаз, Елизавета Марковна пожала плечами:</P> <P>— Откуда мне знать. Он всегда одинаков. Долгие годы... Долгие...</P> <P>— Я тоже думал о нем. И не раз... Кто он?</P> <P>— Этого я тоже не знаю. Впрочем, лучше не знать этого никому. Мне так кажется. — Собрав карты на ладони, она рассеянно посмотрела в сторону. — Говорят, городской голова — копия человека из «Цирка-аттракциона». Правда, его видели единицы. А может быть, его, этого головы, вообще нет? — Хозяйка с улыбкой посмотрела на постояльца и пренебрежительно махнула тяжелой пухлой рукой. — Да и мне, если говорить честно, все равно. </P> <P>Она выпила махом полную рюмку коньяка, зажмурившись, кивнула:</P> <P>— В этом Городе главное не забыть о самом себе. Ворота, которые неожиданно открываются нам в том, трижды проклятом мире, — ворота, ведущие сюда, — это все не просто так. Ах, Сашенька, это значит, что каждый попавший сюда должен помнить: у него есть шанс. Но не осесть в этом городе — хозяйкой гостиницы, парикмахером или кем-то еще... У него есть шанс на возвращение, но совсем другим. Потому что тот, трижды проклятый мир, он ведь родной нам. А все, что происходит здесь, в Городе, — я не знаю, как это назвать. Не знаю... Стоит только отважиться, войти в этот чертов гроб. А это страшно. Страшно, прожив всю свою жизнь заново, увидеть себя таким, каким ты никогда себя не знал. Провалиться в колодец... </P> <P>— Мне уже говорили о колодце...</P> <P>— В Городе никто не пытает друг друга, что с ним было там — в «Цирке». Но о колодце я слышала, и не мало. Это очень страшно. Смерть, думаю, в сравнении с этим — так, жалкий пустяк... — Елизавета Марковна закурила новую папиросу, тяжело затягиваясь, выпуская через крупные ноздри сизый плотный дым. — Есть только одно извинение тем, кто ждет, — ждет в этом городе своего дня. Того дня, когда он смело сможет войти в «Цирк-аттракцион»... Понимаете, Саша, некоторым выпадает счастье попасть туда не одним...</P> <P>— То есть как — не одним? Я вас не понимаю...</P> <P>— Это трудно объяснить... Простите, что заговорила об этом. Вы привлекательный, умный мужчина, а живете затворником, часами болтаете по вечерам со мной, старухой. Играете в преферанс, в покер. Выпиваете. Не велика радость! Не думаю, чтобы ваша жизнь всегда была такой. Дело, наверное, в женщине...</P> <P>Опустив глаза, он уставился в свою рюмку.</P> <P>— Может быть... Но вы, Елизавета Марковна, говорили о том, что некоторым выпадает удача войти в «Цирк-аттракцион» не одним... Войти — с кем?</P> <P>— А с кем бы хотели туда попасть вы, Александр? </P> <P>— Я?.. Не знаю.</P> <P>— Нет?</P> <P>— А может быть, и знаю. Но не верю, что такое может случиться... </P> <P>Его собеседница покачала головой:</P> <P>— Бойтесь — не верить. Я тоже когда-то знала и не верила. Когда-то... Но это было давно. Так давно, что я уже стала забывать об этом...</P> <P>— И еще, Елизавета Марковна, я слышал... — он запнулся.</P> <P>— Да?</P> <P>— Я слышал, что «Цирк-аттракцион» — это не последнее, что может уготовить Город тем, кто живет в нем... Это правда? </P> <P>Елизавета Марковна подняла на него глаза:</P> <P>— Кто вам рассказал об этом?</P> <P>— Один старик... Я бы сказал так: неприятный старик.</P> <P>— А в этом Городе нет приятных стариков, Саша. — Печально усмехнувшись, она посмотрела в глаза своего постояльца: — Так-то.</P> <P>— И все-таки вы не ответили на мой вопрос.</P> <P>— Ваш старик был прав. Это коварный Город. Не знаешь, чего от него ждать. Он дает и он же отнимает. И делает это жестоко. Иногда самая незначительная мелочь способна оказаться роковой. Что же до того, что может случиться после «Цирка-аттракциона»... Да, некоторые боятся именно этого. В «Цирке-аттракционе», говорят, только начинают пытать ваше сердце. Но обо всем этом я знаю лишь понаслышке. — Окутав себя и своего постояльца дымом папиросы, она вновь грустно улыбнулась ему: — Как и все здешние старики... Ладно, Саша, пора нам закрывать нашу лавочку и отправляться спать. Вы согласны?</P> <P>Он кивнул:</P> <P>— Действительно, пора.</P> <P> </P> <P><B>Глава третья</B></P> <P> </P> <P>И вот распахнулись снега, на долгие месяцы сковавшие Город, и пришла весна. В первых мартовских днях Александра застало повышение в старшие корректоры, а следом — в помощники главного редактора, где ему приходилось трудолюбиво преображать чужие, не всегда талантливые творения. К нескрываемой радости старшего редактора, свалившего с себя целый воз работы, Александр выполнял свои обязанности с виртуозностью мастера. Что и говорить — его жалование повысилось почти втрое. Наконец-то он мог позволить себе жить на более широкую ногу, чем прежде. Он приобрел два костюма — теплый, из чистой шерсти, и летний. Встретив его в первом, Елизавета Марковна одобрительно покачала головой. «Экий вы франт, — сказала она. — Еще немного, и вы съедете из моей гостиницы. И мне не с кем будет играть в преферанс...» </P> <P>А тем временем в окна редакции уже вползал терпкий запах сирени...</P> <P>Александру надоели маленькие забегаловки, где он прятался от чужих глаз. Теперь днем он обедал в издательстве, а по вечерам, вначале боязливо, но потом уже смело, стал захаживать в заведения на Бульваре рестораций... </P> <P>А по Городу разливалось лето — горячее, обжигающее, до самого вечера огненными полосами выстилавшее полы, выжигавшее посуду и скатерти рестораций. Что до летних вечеров, то они были так хороши, так умеренно теплы и ласковы, что за эту их снисходительность можно было запросто простить послеполуденное пекло. Но прошел еще месяц, другой — и над Городом сошлись облака, и вот уже днями напролет лил дождь, и водосточные трубы гудели, как медные трубы исполинского органа. А потом куда-то канул и этот дождь, и с ворвавшимся в Город солнцем, уже холодным, на деревья бульваров и улиц, парков и садов легла пронзительная осенняя желтизна...</P> <P>Долго выбирая, Александр в конце концов остановился на одном заведении — ресторации «Зимний павильон». По вечерам он с каким-то особым удовольствием входил в светлые двери этого ресторана, сдавал в гардероб плащ, шляпу, трогал волосы расческой, а следом ладонью — виски. Он проходил через зал, к полуночи превращавшийся в танцевальную площадку, к барной стойке. Для начала он заказывал что-нибудь полегче — к примеру, сухой мартини; перекидывался парой слов с барменом, разглядывал медленно стекавшуюся публику, слушал, как мурлычет в углу фортепиано. Но чаще он садился за свой столик «на одного», в самом дальнем углу, и пил коньяк. Кое-кого он уже знал в этом заведении, но сходиться близко ни с кем не помышлял. Впрочем, здесь до него никому не было дела, и Александр только радовался этому...</P> <P> </P> <P>Конечно, он мог бы съехать из «Черной курицы», позволить себе более достойное жилище, но не хотел этого делать. Он возвращался в гостиницу как к себе домой. Да, впрочем, она и стала его домом. Он уже действительно не представлял себе субботних или воскресных вечеров без преферанса с Елизаветой Марковной за рюмкой недорогого коньяка, не представлял, как может обойтись без удушливого дыма ее папирос...</P> <P>...Так проходила осень. Однажды, когда снег еще не успел выпасть, когда солнце было холодным и ярким, леса — пусты, Александр оказался на окраине Города. На той его окраине, куда он вышел давным-давно (как казалось ему теперь). Что-то вдруг бросило его сюда: он ходил по голым лесам, по незнакомым проселочным дорогам, точно искал один только путь — назад. Многое было похоже на то, что он уже видел раньше. Ему казалось, что он узнает в речушке, уныло тянувшейся за Городом, ту самую речку, которую ему пришлось перейти. Но через нее почему-то не было моста, в какую сторону ни иди... Ему хотелось увидеть только краешек того мира, откуда он пришел. Какой-то человек предложил перевести его на лодке, обещая подождать, и он согласился. Он отчасти боялся, что мир вновь перевернется под его ногами, обманет его. Но вместо этого — время от времени — из открытых небес высыпалась алмазная пыль, вбирая в себя все солнце и ослепляя его — путника, беглеца, — сбивая с пути, вселяя в сердце восторг и неизведанную ранее звенящую грусть. И, забыв обо всем, ему уже хотелось бегать по этому полю и подставлять ладони, надеясь поймать хотя бы горсть этого золота. А потом оно исчезало, и он вспоминал, зачем здесь. И опять боялся обмана. И в глубине души не верил этому. Полдня он ходил по другому берегу реки, но там было все то же продолжение осенних полей и сбросивших листву, опустевших лесов...</P> <P>В тот день он вернулся в гостиницу по колена в грязи. Уставший, едва переставляющий ноги, но с новым чувством, позволившим ему смотреть на все иначе. Вернулся с легким головокружением, предощущением необыкновенного. Елизавета Марковна, оглядев своего лучшего постояльца, только снисходительно покачала головой и, закурив папиросу, даже не подумала предложить ему партию в преферанс.</P> <P> </P> <P>...Первый снег выпал и растаял, не оставив по себе и следа, за ним были второй, третий. Они медленно завоевывали Город, выстилая путь для уже торопившейся сюда зимы. Она остановилась у стен Города, а потом — ледяной волной бросилась на его стены, смела остатки сохранившегося от давно убежавшей прочь осени тепла, покатилась по улицам ледяными ветрами. И вот в конце декабря Город уже лежал под снегом, и вьюги истово сторожили владения своей царственной госпожи. И небо над Городом было таким черным и беззвездным, что боязно было поднимать голову и смотреть вверх. Точно вот-вот земля и небо покачнутся, поменяются местами, и ты, оказавшись у края черного колодца, беспомощно взмахнув руками, полетишь вниз головой...</P> <P> </P> <P>Теперь Бульвар рестораций по вечерам расцветал особенно ярко. И без того расточительный на неон, он буквально сиял. Ему помогал снег: жадно впитывая в себя цветные огни, играя с ними, он отражал свет, рассыпая его ослепительным фейерверком вдоль всего бульвара и разнося золотую пыль далеко за его пределы — на прочие, скучные, улицы Города...</P> <P> </P> <P>...В тот вечер, входя в «Зимний павильон», раздевшись, Александр привычно остановился перед зеркалом, оглядел себя с головы до ног. И, надо сказать, остался доволен увиденным. Затем он прошел в залу и, по обыкновению, направился в сторону барной стойки. Сейчас он сядет на табурет, четвертый слева, закажет что-нибудь покрепче (в этот зимний вечер он поступит именно так), перебросится двумя словами с барменом. С кем-то обязательно раскланяется. Поймает на себе взгляд одной из тех дам, что приходят сюда пить и танцевать. Они уже знают, что он не танцует, поэтому не станут донимать его понапрасну. Они могут рассчитывать только на его улыбку, которая, как пить дать, покажется им скупой. Но в Городе не принято давать кому-то оценки, обижаться на кого-то. Никто никому не досаждает. Здесь каждый волен вести себя так, как он хочет. Все происходит строго по неписаным правилам. Здесь умеют читать по глазам. Здесь каждый имеет право на одиночество. И слава Богу. </P> <P>Словом, все будет как всегда...</P> <P>Однако, уже принимая у бармена свою традиционную порцию коньяка, он почувствовал, что сегодня что-то изменилось. Многое. Главное. Но — что?.. </P> <P>За одним из столиков «на двоих», спиной к плотной портьере, закрывающей окно, сидела женщина. Она была молода и хороша собой. Коротко стриженные темные волосы, черное платье по тонкой фигуре, голые плечи и руки; она упиралась локтями в стол, держа в сцепленных пальцах круглый, как капля, бокал, прижимая его ободком к нижней губе. Женщина сидела неподвижно и смотрела перед собой. Александр, сидевший вполоборота на табурете, рассматривал ее с непонятным ему трепетом, но безбоязненно, потому что был уверен: взгляд женщины, мысли сейчас очень далеки от окружавших ее людей... Там, за дальним столиком, в полумраке, вся она походила на пастельный рисунок, чуть тронутый мокрой кистью.</P> <P>Александр, наконец, заставил себя отвернуться, опасаясь, что его внимание к незнакомке, слишком неприкрытое, может быть расценено как вопиющая бестактность. Вспомнив, что в его руке бокальчик с коньяком, он сделал пару глотков. Нет, он никогда не был робким, но сейчас почему-то боялся вновь посмотреть в ту сторону... </P> <P>«С чего я взял, что имею право навязывать себя этой женщине, мешать ее одиночеству — в этом-то городе? Если бы она была весела, если бы я увидел, что она ищет глазами того, кто пригласил бы ее потанцевать, может быть, тогда...» Но вдруг сейчас она встанет за его спиной и выйдет из ресторана — в ночь, в снег, исчезнет, оставив ему только призрак своего недавнего присутствия? Может быть, положив деньги на стол, она уже встает за его спиной и направляется в гардероб?.. Он обернулся, — быстрее, чем ожидал сам. Нет, женщина сидела за тем же столиком, полная ведомого только ей одной одиночества, чужая всему, по-прежнему держа в сцепленных пальцах круглый бокал, бессознательно глядя туда же — в стеклянную витрину бара... И тогда он вдруг понял, что пустота и отчаяние, глумившиеся над ним, окажутся ничем в сравнении с несчастьем пройти мимо этой женщины, не заговорить с ней. Когда-то он думал, что потерял в жизни очень многое, может быть, все. Нет, он ошибался! Только теперь он мог потерять все. Только сейчас, побоявшись встретиться с ней глазами, коснуться ее жизни, он готов был испытать всю полноту одиночества. Или... попытаться обрести нечто, на что не мог надеяться, в чем отказал себе давным-давно?</P> <P>Он сделал несколько торопливых глотков, встал, обернулся. Чувствуя себя так, точно все сидевшие в ресторане должны были стать свидетелями чудовищной нелепости с его стороны (хотя ровным счетом никто не обратил на него внимания), Александр направился к ее столу...</P> <P>— У вас не занято? — спросил он внезапно севшим голосом и тотчас же подумал, что если она ответит ему отказом, прогонит его, жизнь наконец-то перестанет иметь для него ту самую незначительную ценность, которую он еще придавал ей, что он просто-напросто умрет — тут же, на этом паркетном полу ресторации «Зимний павильон». И для него это будет лучшим исходом. В эти несколько мгновений, ощутив вдруг, сразу, как он устал, вымотан, выжат, Александр захотел именно этого — избавления...</P> <P>Подняв глаза, женщина посмотрела на него рассеянно, точно не сразу расслышала вопрос. Поставив бокал на стол, сказала: </P> <P>— Нет, не занято.</P> <P>— И я... могу сесть?</P> <P>— Садитесь.</P> <P>Теперь пальцы ее рук переплелись на скатерти, касаясь ножки бокала. Помедлив, Александр сел. От сердца вдруг отлегло. Ему стало необыкновенно покойно. Все, терзавшее его с той самой минуты, как он увидел эту женщину, — здесь, где теперь сидел сам, — улеглось. Он был счастлив. Но боялся поднять глаза: ему казалось, что этим он может оскорбить женщину, что она тут же встанет и уйдет. И тогда счастье его в одно мгновение рухнет. И он больше никогда не вернется в издательство «Омнибус», не станет исполнять свою унизительную работу, не будет обедать в издательском ресторане, покончит с утренним бритьем. Он просто запрется в своем гостиничном номере и не откроет даже на стук Елизаветы Марковны. Он просто не выйдет оттуда никогда... Он боялся поднять глаза и поэтому видел только руки женщины — матовые, точно восковые, с длинными ухоженными ногтями. Ее руки были, пожалуй, излишне худощавы, но удивительно правильная форма скрывала это, делая их просто изящными, тонкими. В этих руках была грусть и нежность. И еще в них было столько одиночества, что Александр едва сдержался, чтобы не дотянуться до них, не сжать ее пальцы...</P> <P>— Мне кажется, вы очень несчастны, — поднимая на него глаза, проговорила женщина, и тут же рассеянно улыбнулась: — Простите.</P> <P>— Вы правы, — ответил он (его собеседница в эту минуту снова смотрела на содержимое своего бокала). Теперь он не мог оторвать взгляда от ее открытых, таких же матовых, как и руки, хрупких плеч. — Вы правы, я несчастлив.</P> <P>— Почему вы сели именно ко мне?</P> <P>— Не знаю... Я только вошел, увидел вас... Вы — единственная женщина, не показавшаяся мне чужой. А ведь я долгое время приходил сюда. За многими наблюдал...</P> <P>— Вот как... Вы всегда так откровенны?.. Или... это просто ваш способ обольщения? — Она пожала плечами. — Еще раз простите, я сказала глупость. — И следом, точно в подтверждение своих слов, кивнула. — Я вижу, все, что вы говорите, искренне. Правда...</P> <P>— Но я действительно искренен.</P> <P>Она снова кивнула. Они замолчали. Наконец Александр обнаружил, что его коньяк давно выпит. Женщина, напротив, держала свой бокал в руках и даже не думала пригубить напиток.</P> <P>— Ваш коньяк... Вы не пьете, почему? </P> <P>— Мой коньяк... — Она подняла бокал и, точно в ответ на замечание, выпила все его содержимое — несколько глотков — разом. Сморщилась и следом спросила. — У вас есть сигарета?</P> <P>— Да, конечно.</P> <P>Она взяла из протянутой пачки сигарету, чуть потянулась к огню зажигалки, выстрелившей в его руке легким пламенем.</P> <P>— Александра, — выпуская дым тонкой струйкой, чуть откинув голову, представилась она. — Можно просто Саша.</P> <P>Прикурив следом, он улыбнулся:</P> <P>— Александр.</P> <P>— Надо же... Ну, а просто Сашей, выходит, нельзя?</P> <P>— Можно. Я буду очень рад.</P> <P>— Нет, пусть кто-нибудь остается Александром. И пусть это будете вы... Расскажите мне о себе.</P> <P>Он не ожидал такого вопроса. Рассказать о себе? Но что он мог рассказать о себе? Он не совершал кругосветных путешествий. Не воевал. Он жил, как живет большинство людей, умеренным эгоистом. Жил одним днем. Часто — весело. В тридцать три встретил женщину, которая сумела убедить его, что настоящая жизнь — это вовсе не то, что он думал раньше. Он всем сердцем поверил ей. Это были лучшие дни, недели и месяцы, которые он прожил в этом мире. А потом он потерял ее. Теперь он опять живет одним днем, но уже по-другому...</P> <P>— А как вы потеряли ее?</P> <P>— Она умерла... Погибла. </P> <P>— Простите еще раз.</P> <P>Он поднял на нее глаза:</P> <P>— Вы... здесь давно?</P> <P>Заглянув в пустой бокал, она грустно улыбнулась:</P> <P>— Кажется, всю жизнь... Сама не знаю — год, это много или мало? Живу и все. На окраине. Коротаю вечера. Точно так же, как коротают вечера многие в Городе. — Она постучала ногтем по опустевшему бокалу. — Это вы хорошо придумали: напомнить мне о коньяке. Стало теплее. Спасибо. </P> <P>— Не за что... Если хотите, мы можем повторить?..</P> <P>Саша пожала плечами. </P> <P>— Давайте.</P> <P>Через пять минут он вернулся на свое место. Саша пригубила коньяк. Он отпил сразу добрую половину.</P> <P>— Если говорить честно, Саша, вы тоже не показались мне очень счастливой.</P> <P>Остановив на нем взгляд, пожав плечами, точно речь шла о чем-то естественном, она кивнула:</P> <P>— Представьте себе, так оно и есть... </P> <P>И опять он увидел ее руки: несмотря на молодость, они были уставшими, безразличными ко всему. Точно разуверившимися в том, что кому-то может понадобиться их теплота, нежность... И тогда, повинуясь импульсу, Александр посмотрел на свои пальцы и вспомнил голод своих рук, проснувшийся не сразу, однажды, когда он захотел — не во сне, наяву — прикоснуться к Жене, к ее лицу, волосам, и не мог этого сделать... И теперь, глядя на хрупкие руки женщины, прекрасные, полные неизвестной ему беды, он переживал за них. </P> <P>— А вы думаете, Александр, в этом Городе есть счастливые люди? — продолжала Саша. Она с сомнением покачала головой. — Представьте, нет. Счастливые остались там, в том мире. Счастливые — кто грехом, кто праведностью... Город собирает несчастливых. А вот кто и как распорядится своим несчастьем, это уже другое дело. — Она грустно улыбнулась ему: — Этот Город собирает тех, кто ходит по темным улицам того, другого мира, прежнего, надеясь только на одно: однажды не узнать своих улиц, домов, скверов, и оказаться там, где... Ну, в общем, там, где оказались мы. </P> <P>— Так было с вами?</P> <P>— Да, так было со мной. Я ходила ночами напролет по знакомым улицам, закрывала глаза, натыкалась на случайных прохожих, — она улыбнулась ему, — извинялась. Сто тысяч раз называла себя дурой. Я уже было отчаялась, решила смириться. И вдруг — оказалась здесь. И вот теперь обхожу Главную площадь стороной, шарахаюсь от нее, как ребенок от темного угла, из которого его однажды жестоко и глупо напугали. Бегу от того единственного, к чему так стремилась...</P> <P>— Вы тоже боитесь увидеть там нечто?</P> <P>— Вот именно: нечто.</P> <P>— Что, возможно, сломает вас, разорвет ваше сердце?</P> <P>Вздохнув, она покачала головой:</P> <P>— Как вы думаете, Александр, трудно в считанные мгновения прожить всю свою жизнь? И не заново, как хотелось бы, а так, как ты ее уже прожил? Увидеть в эти мгновения то, чего в жизни не хотелось замечать, о чем не хотелось думать — свою глупость, злобу, коварство. Наконец, предательство по отношению к человеку, который любил тебя, и которого любила ты. И быть не слепым и глухим в эти минуты, но смотреть, слышать, осознавать каждый свой шаг... Это ли не ад?</P> <P>Она сделала большой глоток коньяка, опять взяла бокал в обе руки. Слушая ее, он разминал в пальцах сигарету — долго, так, что из нее стал высыпаться табак. </P> <P>И вдруг проговорил:</P> <P>— Да, ад... Подумать только, вся жизнь — несколько шагов. Иногда даже кажется, что это шагаешь не ты, а совсем другой человек. Потом проходит время — и ты почти убежден в этом. Да, другой человек. Сам ты никогда бы не решился сделать именно этот шаг... Знаете, Саша, закрываю глаза и вижу: знакомые улицы — уже полузабытые, дома, бульвары, парки. Город детства. — Он на самом деле закрыл глаза, чуть заметно улыбнулся. — Огромный город. Красивый. Полный загадок. Потом четырехэтажное здание — школа. Гул в ушах превращается в голоса ребят и девчонок, в свист, вопли, в шум проезжающих за школьной оградой автомобилей... — Открыв глаза, он встретил ее внимательный и отчего-то взволнованный взгляд. — Через школьный двор идет девочка с портфелем. — Не отпуская глаз Саши, он торопливо достал зажигалку, прикурил. Выдохнул дым. — Нескладная, она припадает на левую ногу, изо всех сил старается не хромать, но от этого ее походка получается еще более нелепой, противоестественной. Из крикливой компании выскакивает мальчишка, пристраивается шагах в пяти позади девочки. Он идет за ней следом, в точности повторяя ее движения: неловкие, некрасивые. С той лишь разницей, что по-шутовски еще сильнее припадает на левую ногу... Несколько лет спустя об этом говорила вся школа: Верочку Кашину возили к знаменитому хирургу на другой конец страны, этот врач превратил ее из калеки в полноценного человека... Но тогда, под разраставшийся смех ребят, так и не сумев дойти до школьных дверей, она обернулась. Мальчишка увидел ее глаза — большие, мокрые, в них было столько отчаяния, что его сердце, едва только начавшее взрослеть, больно сжалось. Он перестал слышать смех и улюлюканье, остановился. На секунды. Но он не хотел спасовать перед сверстниками, не хотел расстаться с улыбкой заводилы. Но, поверьте, Саша, ему трудно было улыбаться... Вот он — первый шаг. А потом — второй. Можно закрывать глаза, можно нет. Разницы, собственно, никакой... Коридоры больницы. Тот же мальчишка, только уже взрослый, ему — двадцать. Он идет с матерью по этим коридорам, идет быстро. Во всем окружающем чудовищное, почти невыносимое напряжение. Хочется миновать то, что должно случиться. Сбежать. Впереди двери с матовыми стеклами — они ведут в очередной коридор. Мать — бледная, потерянная. Останавливается, садится на кожаный топчан. «А может быть, только ты пойдешь туда?» — спрашивает парень. «Там твой отец, — отвечает мать, — ему, возможно, осталось жить несколько часов...» Он отворачивается... Вчера вечером его отец не пришел домой. Человек, который, никогда не выдавая ему, этому мальчишке, своих чувств, жил им... И вот вчера он не вернулся. Только под утро им позвонили домой и сказали, что подобрали мужчину лет шестидесяти с тяжелой формой инсульта. Вначале подумали, что этот огромный человек, лежавший на тротуаре, пьян, но потом... К утру в дежурной больнице, куда его привезли, медсестра по едва шевелившимся губам неподвижно лежавшего человека смогла понять, что тот пытается сказать ей адрес и телефон... И вот теперь они с матерью были здесь. И он, этот парень, всегда смелый, отважный, задира, боится войти туда... — Опустив глаза, Александр прикурил новую сигарету, от окурка. — Он всегда видел отца здоровым и сильным. И вдруг увидел другим. Совсем другим. Перед ним на кушетке, даже не в палате — в коридоре, лежал человек. Седая щетина, пустые глаза, полуоткрытый беспомощный рот. Он помнил, как плакала мать, как держала тяжелую, вытянутую вдоль туловища руку отца. Он помнил, как сам боялся подойти, боялся коснуться его... Днем он уехал в маленький областной городишко (так, три часа на электричке). На свадьбу к армейскому другу. Он знал, что не должен был этого делать, не имел права оставлять отца в больнице. Оставлять в сознании — тот все понимал, или почти все, но не мог сказать ни слова. Просто лежал с пустыми несчастными глазами и смотрел в белый потолок коридора, от одного вида которого можно было тяжело заболеть. И все-таки он уехал. И виной тому была даже не отведенная ему роль шафера. Просто ему была нужна <I>та</I> женщина. — Александр утвердительно кивнул. — Тогда она была очень нужна ему... За несколько дней до несчастья, случившегося с отцом, его приятель, жених, заехал к нему со своей невестой и ее подругой... Это была будущая свидетельница, Марианна. Жених и невеста называли ее коротко: «Мери». Рыжеволосая, веселая, остроумная. Вызывающе обольстительная. От одного ее взгляда стыло в животе. Едва увидев ее, он понял: эта женщина должна принадлежать ему. Предположить обратное было мучением. Наказанием. Физической болью. Он хотел просить ее остаться. Но... не решился. Хотя она наверняка не отказала бы ему. Был даже мимолетный план: снять для них в одной из городских гостиниц номер. Просто они договорились встретиться через два дня. На вокзале она поцеловала его в губы — поцеловала так, точно он уже был ее любовником. И вот в электричке, привалившись к дощатой спинке сиденья, он тупо смотрел на пролетавший мимо осенний пейзаж. Он все-таки поехал в этот чертов городок на чертову свадьбу, поехал потому, что там должен был оказаться еще один их приятель — Васька Синельников по прозвищу «Кот». Он знал наверняка: если самого его на этой свадьбе не будет, Мери достанется Коту. Это было ясно до какой-то почти физической боли. Просто Кот умел смотреть на женщин точно так же, как смотрела на мужчин Мери. Как она посмотрела в день их знакомства на него... С Марианной у него все получилось. Иногда ему даже удавалось забывать о том, <I>что</I> он оставил в своем городе. Но чаще он помнил об этом. И в первую очередь даже не больного отца, но мать. Она так и не сумела понять его отъезда. И никогда, если забегать вперед, не простила ему этого. И теперь, в отведенной им с Мери комнатке, как заклинание он твердил себе: все будет хорошо. Не о чем беспокоиться. Все обойдется. Потому что не может быть иначе... Он остался в том городке и на второй день. Но с каждым часом ему было все страшнее... Вернувшись, он узнал, что отец умер вечером того дня, когда они с матерью отыскали его в больнице. Там, на окраине города, в том злосчастном коридоре. Почти до последней минуты отец был в сознании, и мать держала его, все эти часы так и пролежавшего неподвижно, за руку... </P> <P>Александр замолчал. Опрокинул остатки коньяка, покачал головой. Он не поднимал на Сашу глаз, точно боялся этого.</P> <P>— И что же было дальше? — тихо, едва отважившись нарушить его молчание, спросила она.</P> <P>— Дальше? — Александр усмехнулся. — Он возненавидел город, в который ездил, рыжую Мери, у которой впоследствии был короткий роман с Котом, — на что ему уже было ровным счетом наплевать. Он возненавидел многое, а о себе как-то забыл. Наверное, простил... Вот и второй шаг. А за ним — третий. Встречаешь женщину, прекрасную женщину. Уже знаешь наверняка: она все, что на самом деле тебе нужно. Но у тебя не хватает ни сердца, ни души, чтобы удержать ее... И вот однажды тебе, уже взрослому человеку, хочется найти девочку-хромоножку, взять ее портфель, вытереть своим платком ее глаза, уберечь ото всех насмешников-сверстников, глупых в своей детской жестокости. К тому времени ты уже понимаешь, что вся твоя жизнь — это длинная цепь поступков, которыми ты причиняешь боль тем, кто тебя окружает, и в первую очередь — людям близким, часто — беззащитным. Цепь поступков, которыми ты, всегда считавший себя «человеком в сущности неплохим», искренне веривший в это, не только отнимаешь часть жизни у этих людей, но отбираешь у них привязанность и любовь к себе. Добровольно лишаешь себя самого необходимого в жизни. И потом ты чувствуешь настоящий страх. Потому что тебе хочется вернуться к отцу — когда он еще жив, пусть этой жизни осталось всего несколько часов. И еще тебе хочется вернуть ту, которая поверила тебе, увидела тебя другим. Не жестоким, циничным, упрямым, немилосердным; любящим только себя самого или вообще никого. — Он покачал головой. — Совсем другим... Я, Сашенька, никому об этом не рассказывал, даже самым близким. Вам — скажу. Мы поругались, и не по мелочи, как ругаются любовники, — и как думали самые близкие наши друзья, — а очень сильно. Если можно так выразиться, до крови. Все было слишком хорошо. Точно нам испытание понадобилось. А к нему я готов не был. Там, за границей этого мира, я работал редактором крупного издательства. Был настоящим профи. Уважаемый руководитель, обеспеченный человек. Мы решили напечатать альбом молодого художника, очень одаренного, тонкого. Я готовил альбом лично. Когда он был издан, первый экземпляр я презентовал жене. Но по ее лицу понял, что она не в восторге. Несколько замечаний с ее стороны — и я превратился в ежа. Тогда для меня это была точно пощечина. Слишком много вложил я в этот альбом сил. Я сказал: «Что ты в этом понимаешь? Учи своих бездарей в школе, а я буду издавать книги». «Ты ведь хотел узнать мое мнение?» — спросила она. «Больше не хочу», — ответил я. Помню, она побледнела, промолчала. Наша размолвка превратилась в затяжной недуг. Мы точно растили опухоль. Пару раз она пыталась поговорить со мной, сказать, что хороша эта книга или плоха — факт ничтожный в сравнении с нашими чувствами друг к другу, но я был неприступен. Меня мучила уязвленная гордыня. А все потому, что я вдруг понял ее правоту. Единственное, что было хорошего в этом альбоме — сами картины. А все остальное — чересчур помпезно, вычурно, громоздко. Одним словом — дрянь. Но я в этом не признался. С того дня моя позиция стала моей крепостью. «Я тебя не узнаю, — сказала она. — Точно целый год прожила с другим человеком». Закончилось все моим ледяным резюме: «Я искал женщину, которая разделит мои убеждения. Вижу, я ошибся». В какой-то момент мы все-таки сумели сдержать себя. Но черная кошка пробежала между нами. Мы оба чувствовали это. В конечном итоге, я предложил устроить пикник на берегу озера. Она согласилась. Мы собирались молчком. Молча ехали. «Как быстро ты забудешь меня, если я умру?» — уже по дороге, в машине, вдруг спросила она. «Ты не умрешь еще лет пятьдесят как минимум, — ответил я. — Меня похоронишь. Если мы будем вместе». Страсти еще кипели. В первую очередь — во мне. «А можем быть не вместе, да?» — спросила она. Я не ответил. Она выпила вина больше обычного. Я нарезался коньяка. Потом она просто полетела по этому льду, кружась, разбросав руки, задрав голову. «Будь осторожнее», — бросил я вслед. Решил опрокинуть еще рюмку. Дальше — хруст льда, отчаянный крик. Я два раза упал, пока бежал к ней. Полз на брюхе, хватал ее пальцы. Лед ломался. Я сам едва не очутился в полынье. Ее глаза... Она кричала, голос стал срываться на хрип. Я тоже кричал, звал на помощь, оглядывался назад — на дорогу. Ее руки — холоднее льда. Они стали неловкими, как сучья. А лед все ломался, и я отползал назад... Даже не помню, когда ее не стало в этой черной воде. Только крошка. Лежу и смотрю на качающийся в полынье лед. Ничего нет. Пустота... И только потом, когда, окоченев, брел к машине, я наткнулся на длинную ветку. Она бы могла помочь мне спасти жену. Я даже вернулся с этой веткой к полынье, разгребал ею ледяное крошево. Я представлял, как она хватается руками за эту ветку и я тащу ее к себе. Как, превратившуюся в ледышку, я везу ее домой, отогреваю... — Александр горячо растер лицо рукой, покачал головой. — Но до чувства потери было еще далеко. Это был шок. Как смертельная рана, полученная на поле боя. Только потом соображаешь, что тело твое искалечено, ты истекаешь кровью, и жить тебе осталось несколько минут.</P> <P>Саша смотрела на него не отрываясь. Она ждала.</P> <P>— И вот наступает день, когда тебе во что бы то ни стало хочется вернуть ту, которую ты потерял, — сказал он. — Это твое единственное желание. Вернуть любой ценой. Пусть ценой собственной жизни. Но этого ты сделать уже не можешь. Всему на свете есть свой час. Например, понять, что рядом с тобой — чудо, дар Божий. И все, что нужно, — не упустить его...</P> <P>— Вы правы, — едва слышно пробормотала она, сжимая в руках пустой бокал, — всему на свете есть свой час. Особенно — любить и быть любимым. И не упустить его — великое счастье.</P> <P>К фортепиано подошел сухощавый пожилой музыкант. Александр, завсегдатай «Зимнего павильона», хорошо знал его виртуозную игру — этот тапер был местной достопримечательностью. Он сел за клавиши, перебрал несколько знакомых аккордов и заиграл старенькую, но всегда юную мелодию из одного мюзикла, пришедшую сюда вслед за этим пожилым музыкантом из того, другого мира.</P> <P>— Можно, я приглашу вас на танец? — спросил он.</P> <P>— Конечно, — просто ответила Саша.</P> <P>Он встал, протянул ей руку и удивился тому, как холодны были ее пальцы. Саша, точно стесняясь, желая чем-то компенсировать этот холод, сжала его руку... Когда в центре площадки она прижалась к нему — вдруг, вся, когда уже плыла с ним в возникшем течении, он внезапно догадался, что знает эту женщину, — и не было в том ошибки! — что она близка ему, всегда была близка, что он чувствует каждое ее движение, самый незначительный порыв, взгляд, когда она поднимала на него глаза, знает звук ее голоса. И ему не жаль было целого года ради того, чтобы вот так, во время танца, сжать ее руку, пальцы, почувствовать, как она вся, еще не совсем доверяя, боясь обмануться, уже прижимается к нему, верит, что тепло, которое сумела в себе сохранить, необходимо кому-то. Как это все было сейчас понятно ему... Она улыбнулась, он в ответ бережно прижал ее к себе — хрупкую, готовую отдать все свое сердце в самом простом прикосновении, таком естественном во время танца...</P> <P>Когда музыка закончилась, он поцеловал ее пальцы, сказал:</P> <P>— Спасибо вам.</P> <P>— Это вам спасибо, — откликнулась она.</P> <P>Он отпустил ее руку только тогда, когда они вернулись за стол, на свои места. Встретив его взгляд, Саша улыбнулась — несмело, точно стесняясь их недавней близости. А потом решительно, как совсем недавно, расправилась с остатками коньяка. </P> <P>Поставив бокал, Саша приложила пальцы к вискам. </P> <P>— Этот ваш коньяк, Александр. Кажется, я пьянею. — Она улыбнулась. — И я рада этому... Дайте мне еще одну сигарету. </P> <P>— Откуда вы узнали о Городе? — спросил он, протянув ей сигарету и щелкнув зажигалкой. </P> <P>— Думаю, о нем знают, или догадываются о его существовании, очень многие, — не сразу заговорила она. — Может быть, почти все люди. Другое дело, что попасть сюда дано не всякому. Что-то должно произойти в вашем сердце, в душе. Что-то. Только в этом случае можно рассчитывать, что однажды, в час, когда ты не будешь знать об этом, привычные измерения расступятся перед тобой и новый твой шаг придется на мостовую этого Города. То, что я говорю сейчас, правда. Для меня. Я очень много думала об этом...</P> <P>— А вот я как раз совсем об этом не думал.</P> <P>— И все же вы попали сюда. Значит, то, главное, в вашем сердце свершилось...</P> <P>— Тем не менее, я уже целый год... как и вы, — добавил он, — обхожу Главную площадь. Я попытался войти туда в первый же день, в первую ночь, как только попал сюда. На площади было безлюдно, вьюжило. Я поднялся по ступеням, подошел к стеклянным дверям, прижался лицом к стеклу. А потом появился этот человек, в смокинге, при бабочке. Вырос прямо из тени. До сих пор не могу забыть его лицо — печально-саркастическое, точно он видел рождение и смерть сотен поколений...</P> <P>— Рождение и смерть сотен поколений, — прошептала Саша. — А может быть, так оно и есть?</P> <P>— Не знаю... Одним словом, я отшатнулся от этих дверей. Через полчаса, продрогший, снял номер в гостинице. А далее, как я понимаю, моя история похожа на историю многих обосновавшихся тут людей. Я поступил на службу, зарабатываю прилично, хожу в этот ресторан, я уже успел полюбить его, пью коньяк, играю в преферанс с хозяйкой гостиницы, пожилой, очень милой и доброй женщиной. Вот такая нехитрая история...</P> <P>— Я тоже попыталась войти туда в первый день, точнее — в первую ночь, когда нечаянно, подумать только, даже не нарочно, заблудилась в собственном городе. Я тогда не сразу поняла, что случилось со мной. Потом едва не сошла с ума. Мне было страшно. Я забрела на Главную площадь, замерзла. Я стояла перед этим зданием. Одна или две ступеньки — все, на что я решилась. Я просто прислонилась к стене, под лестницей, и стала реветь...</P> <P>Не сводя глаз с Саши, Александр вспомнил ту ночь, те пять или десять минут, которые он провел у дверей «Цирка-аттракциона». А потом — несколько секунд у каменных перил. Темный женский силуэт у стены внизу, в тени... </P> <P>— Почему вы так смотрите на меня? — спросила Саша.</P> <P>— Я был на площади около полуночи. Поговорив со странным человеком в смокинге, едва живой, спускался по ступеням и услышал чьи-то сдавленные рыдания. Я перегнулся через каменные перила и увидел в темноте, внизу, силуэт женщины. Она действительно плакала. Женщина была в черной шубе чуть выше колен и меховой шапке с хвостом... Все было именно так?</P> <P>Саша улыбнулась:</P> <P>— Эта шуба и эта шапка висят сейчас в гардеробе. — Она пожала плечами: — Почему же вы не подошли ко мне?</P> <P>— Не знаю... Для меня все было чужим. И страшнее всего — черный цирк и все связанное с ним. Мне хотелось бежать. Было одно желание — обрести покой. Не привязанность, чью-то теплоту — нет. Я не смел надеяться на это. Покой. Я забился в конуру гостиничного номера, закрылся одеялом с головой, как делал это ребенком во время грозы. Вот почему я не подошел к вам...</P> <P>Саша, чуть помедлив, кивнула:</P> <P>— В те минуты я тоже вряд ли поверила бы вам. Мне было очень холодно там, глубоко — в сердце... Но если бы я услышала ваш голос, с тех ступеней... не знаю...</P> <P>— Да, вы правы, — кивнул он, — если бы вы откликнулись...</P> <P>Она непроизвольно протянула к нему руку, и он, взяв ее, сжал ее пальцы. Они были все такими же холодными, но скованность их прошла, растаяла...</P> <P>Из черной утробы фортепиано, растекаясь по зале «Зимнего павильона», медленно и ритмично выползал один из старых блюзов Керна, завезенных в этот город тем же старым музыкантом. Теперь глаза Саши были теплыми, в них появилось лукавство, они почти смеялись. Заглянув в пустой бокал, разочарованно вздохнув, она потянулась вперед. Накрывая его руку своей, спросила:</P> <P>— Можно, я приглашу тебя?.. Можно?</P> <P>...Теперь их танец в медленной, то вытягивающейся в струну, то становящейся похожей на сигаретный дым, блюзовой мелодии был другим. Не трепетным, хрупким, точно вот-вот готовым прерваться. Теперь он чувствовал на губах ее дыхание, руки ее были куда смелее, — они забирались к нему на загривок, кольцом обвивали шею. Он чувствовал, как она прижималась к нему бедрами, как искала каждого его прикосновения. И все было естественно, понятно им обоим. Он не успел заметить, как они уже целовались в центре площадки, рядом с другими танцующими парами. Целовались долго, не отрываясь. И в этом тумане, в этой музыке, похожей на сигаретный дым, он уже знал наверняка, что весь год искал на улицах Города именно ее, терпеливо ждал. Ему не жаль было потерянного времени. Если оно и было потеряно, то не напрасно. Он не верил самому себе, своим догадкам, но знал, кто сейчас рядом с ним. Кто эта женщина, встретившаяся ему здесь, в другом мире, в Городе, в этой ресторации всего полчаса назад: женщина с печальными глазами и холодными пальцами, в которых она сжимала бокальчик с остатками коньяка...</P> <P>Последние ноты блюза растаяли под потолком «Зимнего павильона».</P> <P>— Мы ведь скоро уйдем отсюда, да? — пока они еще стояли в центре площадки, спросила она.</P> <P>— Конечно, — ответил он. — Мы обязательно уйдем отсюда. Прямо сейчас.</P> <P>В гардеробе «Зимнего павильона» Саша прятала от него глаза. Кажется, она даже была рада тому, что с замком ее сапога что-то случилось. И он понимал — почему. Они думали об одном и том же...</P> <P> </P> <P>...Не сговариваясь, они шли к центральной площади Города. По дороге молчали. Когда поднимались по ступеням «Цирка», Саша замедлила шаг. Александр чувствовал, что она может изменить свое решение в любую секунду. У серой стены парадного она остановилась. Прижавшись к стене спиной, у самых дверей, закрыла лицо руками. Александр подошел близко, обнял ее. </P> <P>— Что с тобой? — Он не сводил с нее глаз. Снег на ресницах, чуть побледневшие от мороза губы. — Ты... передумала?</P> <P>— Знаешь, он был музыкант, хороший музыкант, виолончелист, — тихо проговорила она. — Умный, добрый человек. Он был одним из тех, кого встретив, необходимо удержать, любить. Играл в хорошем симфоническом оркестре. Но первым в труппе не был. И переживал, конечно. Часто играл мне, спрашивал, что я думаю. Мне нравилось. Нам казалось, что мы счастливы... </P> <P>Порыв ветра ударил в двери, бешено закрутился у их ног. Саша захлебнулась неожиданно налетевшим ветром, и Александр еще крепче прижал ее к себе, заслоняя от метели, колючего снега. Порыв стих также быстро, как и обрушился на них. И тогда, взглянув на двери, Александр увидел за ними темный мужской силуэт. Хозяин «Цирка-аттракциона» караулил случайных прохожих... </P> <P>— Иногда стоит человеку, который значит для тебя очень много, ударить ногой дворнягу, чтобы оттолкнуть тебя от него раз и навсегда. — Сейчас глаза Саши показались ему слепыми. Она смотрела перед собой так, точно там ничего не было, самого мира не существовало. — Предательство бывает разным, и предать всегда оказывается так легко. Но можно превратить предательство в особо изощренную пытку... </P> <P>— Послушай, не стоит...</P> <P>— Не перебивай меня... Однажды я оскорбила его. Житейская неразбериха. Вспышка. Мгновение — и ты забыл, что рядом человек, который живет тобой. Я спросила его: может быть, он не растет, потому что никудышный музыкант? Что эти несколько лет он морочил мне и другим голову? И что его потолок — то, что он имеет сейчас? — Саша отвернулась, пытаясь спрятать лицо в меховом воротнике. — Главное, что сама я так не думала, верила в него, искренне... Он ушел из дома: оделся и ушел, не сказав мне ни слова. А я отключила телефон. Конечно, я не спала. И в первые минуты ругала его. Потом, когда спесь прошла, все ругательства обернулись против меня самой. Я выучила наизусть те слова, которые скажу ему, когда его увижу. Я ненавидела себя, презирала. А утром, когда телефон был уже включен, мне позвонила его мать и сказала, что Паша погиб. Его зарезал трамвай. В квартале от нашего дома. Как потом объяснил водитель, человек, которого он сбил, вышел на красный свет — точно ничего не видел и не слышал. Но это было потом. В то утро, когда в трубке пошли гудки, я села на пол в коридоре и так и просидела с этой трубкой часа полтора. — Она закусила губы, в отчаянии покачала головой. — И вот теперь мне страшно. Очень страшно... </P> <P>Александр взял Сашу за руку, крепко сжал ее. И следом оглянулся на двери. Тень за стеклом уже стала ближе. Ясно читался силуэт человека. Черный костюм, бледное пятно лица. Александру даже показалось, что он видит ледяную улыбку хозяина аттракциона. Точно он знал, что они окажутся этой ночью на площади. Поднимутся по ступеням, дрожа перед темной дверью. Или ему все равно, кто и когда? И он всегда стоит у этих дверей, как часовой? </P> <P>— Назад я не пойду, — проговорила Саша, — даже не думай... </P> <P>Ее голос вывел Александра из оцепенения. Она смотрела на него, вцепившись в его запястье ледяными пальцами. Но теперь он знал наверняка: если и есть для него спасение, то в этой руке — замерзшей, хрупкой, в глазах Саши...</P> <P> </P> <P><B>Глава четвертая</B></P> <P> </P> <P>Открыв полуночникам дверь, здешний хозяин пред- стал перед ними в том же идеально сидевшем на нем смокинге, при восхитительной бабочке. </P> <P>— Итак, дамы и господа, — оглядев гостей с головы до ног, пропуская вперед, он поклонился им в темном коридоре, — вы решили посетить «Цирк-аттракцион». Это приятно. — Он театрально развел руками: — Это уникальный аттракцион. И заметьте, только в нашем Городе! Голографическое изображение, вся звуковая палитра и цветовая гамма, доступные глазу и слуху человека, все оттенки чувств, доступные человеческому сердцу. Вас ждут необыкновенные впечатления. Я бы даже сказал — приключения! Прошу вас, прошу...</P> <P>— Но мы хотели бы знать, как все это происходит, — вцепившись в рукав Александра, проговорила Саша. — Мы ведь имеем на это право...</P> <P>На лице человека в смокинге, уже бравшего ее под локоть, смешались снисходительность и нетерпение:</P> <P>— Имеете, имеете. Но я толком и сам не знаю. Ах, барышня, не пытайте меня. Когда вы смотрите на лесной ручей, или того пуще, на штормовое море, вы же не думаете о химической формуле воды? Правильно? — Он уже вел их по темным коридорам, сворачивал, тянул за собой, направлял. И вдруг остановился. Обернулся к ним: — Вот мы и пришли.</P> <P>Они стояли перед высокими двухстворчатыми дверями — тяжелыми, добротными, из хорошего дерева, может быть дуба или бука. </P> <P>— Как вы желаете: по одному или вместе?</P> <P>— Вместе, — опередив Сашу, сказал Александр. — Вместе.</P> <P>— Вместе так вместе, — живо откликнулся провожатый. — Так оно даже лучше.</P> <P>И следом безо всякого труда распахнул перед ними двери... </P> <P>...Им открылась полутемная круглая зала, в центре которой стояли, спинка к спинке, два стула, и каждый из этих стульев был обращен к небольшой круглой сцене. В самых дверях, уже переступив порог, но поймав настороженный взгляд Саши, Александр спросил:</P> <P>— А если бы мы передумали? Прямо сейчас. Вы бы... позволили нам уйти?</P> <P>— Но... вы уже в самом сердце нашего «Цирка-аттракциона», — резко изменившимся тоном заметил их провожатый. — Верьте мне на слово: это не так страшно, как уверяют в Городе... Поднимайтесь по ступеням на подиум, только будьте осторожны, не оступитесь. И устраивайтесь поудобнее... </P> <P>И едва договорив, он подтолкнул их вперед и проворно закрыл за ними двери снаружи. </P> <P>Они поднялись по ступеням, сели на стулья — спина к спине. Александр почувствовал, как рука Саши крепко сжала его пальцы. Не отрываясь, затаив дыхание, он смотрел перед собой... </P> <P>Прошла минута, другая... </P> <P>А потом в самый центр подмостков ударил сверху широкий, слепящий глаза луч прожектора. Над маленькой круглой сценой поднималась золотая пыль. Она, точно под легкими порывами ветра, начинала кружиться, закручиваясь в причудливые прозрачные узлы. Александр прищурился. А когда глаза его привыкли к свету, он понял, что случилось маленькое чудо: он увидел перед собой, в глубине темного пространства, лица. Множество лиц. (Точно еще мгновение назад он был слеп и только теперь прозрел). И все они были обращены к нему. И тогда же он понял, что перед ним — зрительный зал, дальние ряды которого теряются в темноте. Это не он готовился увидеть некое действо, загадочный спектакль, о котором слышал так много и так мало знал, — но сидевшие неподвижно, безмолвно, люди. И следом ясно понял другое: эти люди здесь уже давно, может быть, очень давно. И ему, сидевшему в самом центре подмостков, некуда было деться... Он понял все в то самое мгновение, когда среди зрителей, в первом ряду, увидел лицо Верочки Кашиной из параллельного «Б», а следом — деда, чудака-художника, лицо своего отца... Ему стало не просто жутко — с каждой новой минутой он чувствовал, как его жизнь выхватывает по частям незнакомое ему пламя. Он чувствовал, как оно, обжигая его изнутри горячей нарастающей волной, уже рвется наружу. Наверное, это были самые обыкновенные слезы. Александр пытался отыскать еще одно лицо — женское, но ему никак это не удавалось...</P> <P>Желание спрятаться перебороло другое стремление — шагнуть в зрительный зал. Идти к тем, кто сейчас смотрел на него. Обнять отца; может быть, встать на колени; плакать, долго. А еще — отыскать ее, Женю... Александр рывком поднялся со стула. Но сделав шаг, покачнулся: под ним дрогнула сцена. Сердце перехватило. Он боялся смотреть себе под ноги. Он догадывался, <I>что</I> там. Еще шаг. Оступившись, беспомощно взмахнув руками, Александр провалился в пустоту... </P> <P>...Он летел вниз — летел так стремительно, что не мог закричать, даже вздохнуть, сжимался в комок; но сила, несущая его через бесконечную шахту, казалось, разрывала его на части, крутила в темном пространстве, точно волчок; холод обжигал лицо и кисти рук, пронизывал тело насквозь, превращая его в ледышку. А потом он услышал гул: сотни тысяч голосов, метавшихся рядом, точно молнии, перекликались друг с другом, и гулкое эхо, разрывая пустоту, еще долго преследовало его... И только потом он ощутил тепло, но это был обман; он летел в пекло, и уже скоро огненная прорва обожгла его, поглотила; охваченный пламенем, он наконец-таки захлебнулся криком, но из-за гудевшего, точно ветер в дымоходе, огня не услышал своего голоса; а языки пламени уже вырывались из его рук, ладоней, из его груди; он чувствовал, как его сердце превращается в пепел; а потом, обратившись в одну пылавшую головню, вывалился из этого пламени — в тот же холод и пустоту... </P> <P>Весь этот полет был равен одному мгновению — и всей его прожитой жизни. </P> <P>...Он лежал на каменном полу. Он знал, что разбился. И еще — он чувствовал боль. Никогда ее не было так много, как сейчас. Он сам был этой болью. И если бы он надумал поделиться хотя бы толикой ее с миром, оставшимся где-то — в другом измерении, мир бы погиб. Или стал бы таким, каким был задуман в начале всех времен. Чистым, светлым. Он лежал на каменном полу и думал: почему он еще жив? Отчего душа его до сих пор с ним? Он долго смотрел вверх, пока не увидел среди окружавшего мрака — там, наверху, бесконечно далеко — светлое пятнышко. Что это было? Как ему сейчас хотелось дотянуться до сиявшего пятака! Наплевать на то, что еще минута — и он оставит здесь разбитое на тысячи осколков тело. Ему было не жаль его. Наоборот — хотелось освободиться и лететь вверх — к сиявшему пятаку! Во всем этом была неизвестная ранее свобода. Точно сердце его пронзило то, что никогда раньше его не касалось, — острый, как игла, луч бессмертия... И когда это желание — быть там, наверху, — заслонило все другое, большое и незначительное, свет стал разрастаться. И он не мог в это поверить. Свет сам тянулся к нему! — сюда, в этот колодец... И вдруг за яркой вспышкой что-то великое и огромное раздвинуло темные пределы и всем своим существом коснулось его. И тогда в изумрудно-золотом дожде, превратившемся в один падающий с самого неба столб, он увидел светлые лица и протянутые к нему руки. Все это — яркое, озаренное светом — было обращено только к нему одному, точно он был единственной живой душой на Земле. И среди этих лиц было лицо Верочки Кашиной, лицо его деда, и отца — светлое, помолодевшее. И лицо Жени за ними — счастливое лицо. Именно таким оно было, когда они встретились. Отец протянул ему руку... Он еще не мог поверить, что сумеет дотянуться до нее, и знал, что другому не бывать. И тогда он оттолкнулся от земли, ухватился за отцовскую руку и прижался к ней, сразу согревшей его, разбитым, обожженным лицом. Единственное, что ему хотелось, — никогда не отпускать ее... </P> <P>А потом это светлое, к чему он так жадно тянулся, ослепительно вспыхнув, поглотило его. Последнее, о чем он подумал, что смерть, оказывается, может быть прекрасной и что никогда уже он не захочет вернуться назад... </P> <P> </P> <P>...Он очнулся сидящим на стуле, в середине полутемной залы, и еще долго смотрел перед собой, точно пытаясь вновь увидеть чьи-то лица. Но вокруг не было ни души. Почему все так быстро закончилось? Ему так хотелось коснуться лица Жени, ее губ. Хотя бы дотронуться до ее руки, до кончиков пальцев, — на прощание, на счастье... И тут же Александр почувствовал, что кто-то держит его за руку. </P> <P>Саша...</P> <P>В ту же минуту под потолком круглой залы вспыхнул неяркий свет. Дверь в коридор открылась, и там возникла тень служителя заведения. Человек не заходил, но и не старался скрыть своего присутствия, давая понять, что время вышло и противоположная дверь ждет их. </P> <P>Державшая его за руку женщина поднялась и потянула за собой...</P> <P> </P> <P>...Они вышли на улицу. Только здесь, среди света уличных фонарей и золотого снега, он увидел ее глаза. Они показались ему ослепшими, но лишь на мгновение. Саша провела ладонью по своей щеке; сжав мокрую кисть в кулак, сказала:</P> <P>— В детстве мне говорили: если они замерзнут, то уже никогда не оттают. Так и придется ходить с ледяными дорожками на щеках... Как иногда глупо и жестоко пугают детей, правда? </P> <P>Осторожно потянув Сашу за рукав, он остановил ее. А обняв, зажмурился так, точно вокруг падал не мягкий снег, но мела колючая пурга. «Я знаю, теперь знаю наверняка — это ты, — повторял он про себя, точно в этих словах была заключена тайная сила, способная изменить все в одночасье, повернуть время вспять, навсегда прогнать прочь ложное и помочь обрести то, без чего нельзя было существовать на земле ни минуты. — Ты пришла сюда, в этот Город, чтобы спасти меня. Может быть, ты сама еще не знаешь об этом, но это так. И теперь все будет по-другому. Все...» </P> <P>Он почувствовал, как вздрагивают ее плечи, как она хочет скрыть это... Потом, высвободив руку, Саша стащила перчатку, аккуратно провела пальцем под нижними веками. И вновь, улыбаясь, потянулась к нему. Коснулась губами его лица. </P> <P>— Я долго не понимала, что со мной: жива я или нет, — прошептала она. — Теперь знаю... </P> <P>Никогда еще он не испытывал такую нежность, глядя в глаза женщины, на опушенные снегом ресницы; держа ее руки в своих. Необыкновенная высота коснулась его, была теперь с ним. Он ясно понимал, что весь мир, которым дорожил, который любил теперь особенно сильно, — в этой женщине. И если он хочет быть счастливым, хотя бы немного, если он хочет жить, то должен беречь ее — каждое мгновение, не отпускать. Быть с ней... </P> <P>Саша мягко отстранилась, взяла в кулачки лацканы его пальто. </P> <P>— Я рассказала тебе о потере, — едва слышно проговорила она. — Но это было давно. В другом мире. С тех пор прошла вечность. А теперь... теперь я нашла тебя. Ты же понимаешь, о чем я говорю. Правда? Нам необходимо жить. И, наверное, любить. Да что там «наверное»... </P> <P>Они прошли еще несколько минут молча, когда она крепко сжала его руку: </P> <P>— В этом Городе так много всего, что нам нужно увидеть вместе. Понимаешь — вместе! Идем...</P> <P> </P> <P>Давно осталась позади площадь. Они опять шагали по белым улицам. Снег, мягкий, неслышно падающий с ночного зимнего неба, раскрывшего свой черный купол над Городом, выбелил их плечи, шапки, ресницы. Все вокруг оживало. Ярко горели фонари и витрины, теплый свет падал из маленьких питейных заведений. Где-то недалеко был Бульвар рестораций.</P> <P>Да, конечно, им нужно было увидеть многое, увидеть вместе. Но для этого необходимы были деньги, а у него их осталось немного. Разве он мог знать, что встретит ее? Что сегодня, именно в эту ночь, ему понадобится все, что он успел заработать и скопить за этот год?</P> <P>Скоро они были в гостинице «Черная курица». Хозяйка, заядлая полуночница, встретила их в холле гостиницы, когда они спускались из номера. Александр догадался: пожилой даме хватило одного его взгляда, чтобы понять все: кого он нашел, и, главное, где они только что были... Елизавета Марковна оглядела Сашу с головы до ног, не вынимая папиросы изо рта, одобрительно кивнула:</P> <P>— Я рада за вас, Александр. — И следом обратилась к его спутнице: Простите, милая девочка, я должна сказать вашему кавалеру пару слов наедине. — Елизавета Марковна взяла постояльца под руку: — Я не отниму у вас много времени...</P> <P>Она зашла с ним в конторку, открыла ключом верхний ящик стола, выдвинула его, отсчитала деньги.</P> <P>— Возьмите, — сказала она, протягивая несколько купюр.</P> <P>— Что это?</P> <P>— Это то, что вы мне уплатили вперед.</P> <P>— Но почему? Я же не собираюсь...</P> <P>Она вежливо перебила его:</P> <P>— Возможно, они вам пригодятся. А мне... не нужны чужие деньги.</P> <P>Александр недоуменно пожал плечами:</P> <P>— Я... не понимаю. Все равно мне придется уплатить их вам...</P> <P>— Думаю, вы больше не вернетесь в эту гостиницу.</P> <P>— Елизавета Марковна, мне пока рано думать о переезде. </P> <P>— Тем не менее, возьмите их.</P> <P>— Хорошо, если вы настаиваете...</P> <P>Она выдохнула дым в сторону, грустно улыбнулась:</P> <P>— Настаиваю. — Остановив взгляд на своем столе, она открыла ящик, протянула постояльцу хорошо известную ему вещицу. — Возьмите на память. В дороге пригодится. </P> <P>Это был маленький перочинный нож — с открывашкой, штопором и даже крошечной вилкой. Недоумевая, Александр рассеянно посмотрел на безделушку, лежавшую на его ладони, пожал плечами:</P> <P>— Если вам не жалко...</P> <P>Елизавета Марковна покачала головой: </P> <P>— Не жалко. Мне будет вас не хватать, Саша, — полушутя, полусерьезно сказала она. — Не забывайте об этом. Вы были и останетесь моим самым примерным постояльцем. Я буду помнить о вас...</P> <P>— Даже если я и надумаю съехать, — проговорил он на полтона тише, — мы еще не раз сыграем в преферанс, Елизавета Марковна. Помяните мое слово.</P> <P>— Дай-то Бог.</P> <P>На том они и простились.</P> <P> </P> <P>...В ресторане «Колибри» им достался роскошный кусок запеченного в тесте осетра, того самого двухметрового гиганта, о котором так восторженно писал утренний номер газеты «Город сегодня». «У Кузьмы» они пили старое вино — коллекционное, покоившееся в погребе ресторана более века. В «Тихом омуте» отужинали двумя перепелами, подбитыми каких-нибудь пять-шесть часов назад в окрестных лесах, распили бутылку самого дорогого шампанского...</P> <P>В половине третьего ночи были в опере на последнем акте «Паяцев»... </P> <P> </P> <P>...Он удержал Сашу за руку у «Дансинг клуба», за освещенными дверями которого приглушено звучал вальс, — еще одна мелодия из потерянного ими навсегда мира. Взяв ее правую руку, удивительно послушную, понявшую его сразу, в свою левую, обнял ее — и они закружились на вспыхивающем разноцветьем неоновых огней утоптанном снегу... Они остановились у фонаря, и он сразу прочитал в глазах Саши удивление.</P> <P>— Ты прекрасно вальсируешь, — сказала она. — Я не знала этого...</P> <P>— Я того же не знал о тебе. Хотя... возможно, мне стоило догадаться...</P> <P>Она посмотрела, еще нерешительно, на двери дансинга.</P> <P>— Тогда, может быть?..</P> <P>— А почему бы и нет?..</P> <P>Не отпуская ее руки, он открыл двери «Дансинг клуба»...</P> <P> </P> <P>— Я раньше часто заходила сюда, но... не танцевала, — призналась Саша, когда они, сдав одежду в гардероб и намучившись с ее правым сапогом, замок на котором никак не желал расстегиваться, шли по коридору — на музыку, уже громкую — быстрый фокстрот из далеких тридцатых... Музыка все приближалась, и вскоре обрушилась на них. Приглушенный свет открыл им большую танцевальную залу со столиками вдоль стен, занятыми в этот поздний (или уже ранний?) час наполовину; на небольшой эстраде располагалась группа музыкантов, несколько пар ритмично скользили по паркету, то и дело наступали друг на друга, атакуя и сдаваясь, меняли линию танца...</P> <P>— Идем вон за тот столик, — кивнула Саша. — Я хочу выпить для храбрости... А ты?</P> <P>— Отличная идея. Тем более, я не танцевал уже целую вечность.</P> <P>Они быстро прошли зал, сели за выбранный Сашей столик. Александр подозвал рукой официанта, вопросительно посмотрел на свою спутницу.</P> <P>— Коньяк, один, — сказала она.</P> <P>— Смелый выбор, — кивнул он. — Мне — два. Ну, и что-нибудь закусить, пожалуйста...</P> <P>— А что мы будем танцевать? — спросила Саша, когда официант ушел, а маленький оркестр заиграл венский вальс — старую мелодию из французского шансона послевоенных лет. Те же четыре пары, выходя друг за другом, уже динамично входили в танец, кружились по паркету...</P> <P>Александр протянул Саше руку:</P> <P>— Идем. Пока не принесли коньяк.</P> <P>— А как же для храбрости?</P> <P>— Разве для венского вальса требуется храбрость? Оставим ее для чего-нибудь покруче. Идем же.</P> <P>Саша нерешительно поднялась, и они пошли к ближнему краю залы. Александр не дал ей опомниться, испугаться — и вот они уже летели, кружась, среди четырех других пар; его взгляд выхватывал светильники на стенах, рояль, лица оркестрантов, ловил глаза Саши, ее опущенные ресницы, чуть откинутую назад голову, полуоткрытый рот; он давно не чувствовал себя таким легким, способным вот так, чтобы захватывало дух и замирало сердце, лететь, едва касаясь носками ботинок пола...</P> <P>— Господи, у меня все плывет перед глазами! — задыхаясь от восторга, говорила Саша, когда он вел ее к столику. Сев на стул, закрыв лицо руками, она засмеялась: — Это было замечательно, правда?</P> <P>— Правда, — кивнул он. — Но не пей сразу. Приди в себя. </P> <P>— Хорошо... Только если ты хочешь, чтобы нам потребовалась храбрость, нужно торопиться. Дансинг скоро закроют. Это уже последние мелодии.</P> <P>Минуты через две, отпив половину коньяка, Александр уже привычным жестом подозвал официанта. Явно скрывая от Саши, он что-то шепнул тому на ухо, сунул в руку купюру. Понимающе кивнув, официант быстрыми шагами направился к оркестру. Теперь он говорил с оркестрантами. По их уверенным лицам можно было понять, что они готовы сыграть на своих нехитрых инструментах самую сложную симфонию. Александр опрокинул остатки коньяка и, проследив за тем, как то же самое сделала и Саша, одобрительно сжал ее пальцы.</P> <P>— Что это будет? — спросила она.</P> <P>— Ты... не догадываешься?</P> <P>— Танго?</P> <P>Он утвердительно кивнул:</P> <P>— То, для чего нам обоим понадобится храбрость. (В это время пианист обернулся к двум скрипачам, кивнул им). — Вставай, — Александр почти выдернул Сашу из-за стола.</P> <P>— Я так боюсь, что у меня ноги подкашиваются, — пролепетала она, — и сердце замирает... </P> <P>Но он уже выводил ее на середину залы и, не сводя глаз со скрипачей, заносивших смычки, шептал ей на ухо название фигур. Они едва успели собраться, как первый скрипичный аккорд заставил Александра сделать на партнершу шаг — медленный, затем — второй, на третьем, подрезанном, легко, как перышко, развернуть Сашу и, сделав с ней два быстрых шага в сторону оркестра, войти в танец... Оркестр играл «Голубку». Мелодия, ритмичная и в то же время полная свободы, вершила свое дело — неловкость испарилась. А вместо нее приходила та легкость, которая, казалось, была забыта уже навсегда. Саша вела свою партию так просто и точно, с такой быстротой улавливая каждое его движение, понимая каждый его шаг, что танец их с каждой минутой все больше превращался в игру — стремительную и виртуозную. На глазах у двух десятков полуночников Саша отвечала ему то яростным порывом, то почти неприступностью, холодом, легко перегибалась на его руке и следом отстранялась, сопротивляясь каждым движением, взглядом сейчас немного сумасшедших глаз... Они даже не сразу поняли, что маленький оркестр нарочно затянул концовку, окрасил ее особой ритмичностью, сделав яркой, во всем подыграв единственной танцевавшей в середине залы паре...</P> <P>Им аплодировали. Под крики «Браво!» он поцеловал ее, горевшую, еще плохо соображавшую, что сейчас было с ними, и прошептал: «Мы исчезаем, сейчас же!..» Она едва успела благодарно сжать его руку.</P> <P>В темном коридоре, на пути в гардероб, у стены, обшитой досками, он остановил ее — горячую, льнувшую к нему, искавшую его губы...</P> <P>— Нет, не здесь, — едва ли желая помешать ему, готовая рассмеяться, шептала она. — Ты сошел с ума...</P> <P>И только вышедшая из залы — там, в конце коридора — вслед за ними пара, громко обсуждавшая только что увиденное маленькое представление, помешала им.</P> <P>— Будем скромнее, — пробормотала неровным голосом Саша, одергивая платье, еще касаясь губами его лица. — Слышишь, любимый?</P> <P>— Будем, — откликнулся он, все еще не решаясь отпустить ее. — Но как долго?</P> <P>— Совсем недолго. Это я тебе обещаю...</P> <P>В гардеробе Саша озадаченно топнула ножкой: </P> <P>— Разберись, пожалуйста, с моим замком. Проклятущий! Вот наказание. И это называется — любимые сапоги!</P> <P>— Мне кажется, еще немножко, и колечко сломается, — минут пять спустя, отдуваясь, проговорил Александр. — В любом случае замок придется менять. Но для небольшой прогулки, я думаю, он еще сгодится. </P> <P>— Только мы не пойдем в твою гостиницу, — сказала Саша, когда он помогал ей одевать шубу, — хоть это и ближе. Мы пойдем ко мне. Пусть я живу на окраине города, но там мы будем одни. Хорошо?</P> <P>— Конечно, — откликнулся он, — как скажешь. </P> <P> </P> <P>Они вышли из «Дансинг клуба». Метель давно улеглась. Снег стал мягким. Он сразу облепил им губы и ресницы. И ночь как-то особенно нежно обнимала их, державшихся за руки, шагавших по улицам Города, под его черным беззвездным небом...</P> <P> </P> <P>Уже на окраине, шагов за сто до Сашиного жилища, он сказал:</P> <P>— Далековато ты забралась... Не страшно?</P> <P>— Ни капельки. Для меня, если жить в этом городе, то именно в таком месте, как это. Зато ко мне во двор слетаются голуби. Иногда их бывает целая туча. Я им устраиваю благотворительные завтраки, обеды и ужины... — Задумавшись, Саша улыбнулась. — Там, откуда я пришла... где жила раньше, — совсем недалеко от моего дома был огромный парк. Почти лес. Я гуляла там еще девчонкой. Оставшись одна, я стала приходить туда утром, особенно зимой, пораньше, когда никого не было рядом, и кормить голубей. Так бывает: когда некуда себя деть, когда не видишь смысла жить, привязываешься к мелочам. Некоторых голубей я даже узнавала. Я кормила их семечками. Или черствым хлебом. Забавно было смотреть, как они топчутся на снегу, торопятся. Однажды я оказалась там очень рано. В то утро, в парке, со мной происходило что-то странное, непонятное мне самой. Точно все, до этого дня скрытое, становилось ясным. Вдруг я заметила, что верхушки деревьев — заснеженные, вспыхнули алмазной пылью, золотом. Необыкновенно ярко. Я не могла оторвать от них глаз. Думала, с ума сойду от счастья. А потом солнце опрокинулось в этот парк, покатилось по всем аллеям... В тот самый день, в ту минуту, я и оказалась здесь, в этом Городе... Господи, как бы мне хотелось оставить Город и вернуться — в тот же самый час, в ту же минуту. Вернуться с тобой. Даже думать не хочу, что все может случиться иначе. — Саша остановилась. — Вот и моя калитка. Задвижка с той стороны. Открывай сам — руки не слушаются.</P> <P> Пока Александр тянулся через доски, отпирал щеколду, Саша, не сводя с него глаз, чему-то улыбаясь, растирала озябшие пальцы. Когда калитка была открыта, полезла за ключом. </P> <P> — Я порядком закоченела, — открывая дверь в небольшой кирпичный домик, бросила она через плечо. — Сейчас бы еще глоток коньяка, — было бы здорово... — Она толкнула дверь вперед, в темноту. — Вот они, мои хоромы: комнатка, кухонька, ванная, коридорчик, — одним словом, сейчас все увидишь сам...</P> <P> </P> <P>— А вот и остатки коньяка, — сказала она, доставая из буфета початую бутылку. — Закончится все тем, что сегодня ночью мы с тобой напьемся, это точно...</P> <P>Не выпуская бутылки и двух бокалов из рук, она обняла его, немного замерзшего, но уже в свою очередь обнимавшего ее, бравшего на руки, — целуя в губы...</P> <P> </P> <P>...Его голова лежала в ладонях Саши.</P> <P>— Если мне когда-нибудь и было так хорошо, — тихо сказала она, — так очень давно. В другом мире, в другой жизни. Но я и не думаю удивляться. Все так, как и должно было случиться... Правда?</P> <P>— Конечно, — едва слышно отозвался он.</P> <P>Потом они снова любили — требовательно, не отпуская слепо ни одного мгновения, и в этой новой близости вновь открывали друг друга, желая узнать и понять больше, подарить другому столько, сколько был способен отдать каждый...</P> <P>Александр очнулся в середине ночи, выпав из небытия — легкого и прозрачного, подарившего ему крылья, и в то же время тяжелого, потому что к нему вновь — одним мгновением — вернулось старое... Как странно смогли преломиться все известные и неведомые ему измерения, — разглядывая плечи женщины, открытую ему ключицу, короткую темную стрижку, думал он, — и в одном из них вернуть ее. Пусть — другую, но по-прежнему прекрасную, светлую, любящую. Любимую... </P> <P>И тут, коснувшись плеча лежавшей рядом женщины, он почувствовал, что она вздрагивает — неровно, порывами. Он нащупал ее руку, приподнявшись на локте, успел заглянуть в ее большие, сейчас совсем черные глаза, блестевшие, полные слез. Сжав его пальцы, Саша отвернулась...</P> <P> </P> <P>За окном все еще была ночь. Губы Саши касались его плеча, пальцы перебирали волосы.</P> <P>— Хочешь, оденемся, и пойдем гулять? — спросила она.</P> <P>— Сейчас вылезать из постели?</P> <P>— Ну и что? — приподнимаясь и укладывая подбородок ему на грудь, серьезно и намеренно капризно проговорила она. — Впрочем, тебе повезло: моей романтики хватит на нас обоих. Только представь: утро, мороз. Голова кружится. А потом — что мы теряем? Мы вернемся сюда же — в этот дом, в эту постель. Мы обязательно немного замерзнем, но дойдем, добежим, заскочим в дом — быстро, очень быстро разденемся, бросим одежду где попало, и — под одеяло. У меня уже мурашки бегают от одного предчувствия, как твои руки, холодные, почти ледяные, вдруг окажутся на моей спине. Брр!.. Ну как, я тебя уговорила?</P> <P>— Сашенька, но сейчас-то мои руки теплые. — Потянувшись губами к уху лежавшей рядом с ним женщины, он забрался рукой под одеяло. — По-моему, так гораздо удобнее...</P> <P>Саша сбросила его руку.</P> <P>— Нет, мой хороший.</P> <P>Сдаваясь, он покачал головой:</P> <P>— Хорошо, ты меня почти уговорила... Хотя, надо сказать, первый этап — выход в открытый космос, удовольствие сомнительное...</P> <P>Но она, уже подтягиваясь на локтях, звонко целовала его в щеку:</P> <P>— Вспомнила! Мы и не подумаем замерзать. У меня же есть бутылка ликера. Она едва начата, стоит в буфете. — И еще раз поцеловав его, быстро сбросив ноги с кровати, добавила. — Одевайся, мой любимый. И поскорее. Мы застанем самый ранний изо всех утренних часов...</P> <P> </P> <P>...Рассвет уже начинался где-то далеко за заснеженными полями, окружавшими Город, за черными цепями его лесов, уходивших так далеко, что, казалось, они тянутся до края земли. Рассвета еще не было видно, его нельзя было прочитать. Но где-то на самом краю земли он уже медленно наступал на сумрак — на черное, беззвездное, раскрытое над Городом небо...</P> <P>Здесь, на окраине, пока еще оставалась ночь. Воздух был чистым, терпким, каким бывает он в такой ранний час — зимой... </P> <P>Совсем недалеко пропел гудок электровоза.</P> <P>— Здесь поблизости железная дорога? — спросил Александр, беря за руку Сашу. — Наверное, эти поезда ходят вокруг Города, путают следы...</P> <P>— Дорога совсем рядом. Странно, но мне она не мешает. Я специально забралась сюда, подальше, чтобы были вот такие ночи и рассветы — с гудками поездов, с такой тишиной... Знаешь, здесь есть один особенный поезд, он проходит под утро. Я уверена, он не попадает в Город. Этот поезд идет мимо...</P> <P>— Что значит, мимо?</P> <P>— То и значит. Он выходит из одной окраины Города и уходит через другую. С запада на восток. Мне кажется...</P> <P>— Что?</P> <P>— Мне иногда кажется, он идет в тот мир, откуда мы пришли...</P> <P>— Но ведь это только твои предположения?</P> <P>— И все-таки... Сколько раз, решив, что испытания не для меня, я хотела остановить этот поезд, просить, чтобы меня забрали. Туда, откуда я пришла. Но у меня не хватало смелости. Я всегда боялась его, черного, летящего через ночь — неизвестно куда... </P> <P>— Ты же прекрасно знала, как и все в этом Городе, отсюда только один путь — через Главную площадь...</P> <P>Кутаясь в полушубок, Саша кивнула:</P> <P>— Но мы там уже побывали. Может быть, попавшие в «Цирк» вместе, вышедшие оттуда вдвоем, имеют право точно так же и уйти из Города?.. Ведь у нас есть шанс, разве не так? </P> <P> </P> <P>Минут через пятнадцать они перешли железнодорожные пути и оказались на возвышении. Внизу им открылось огромное белое пространство — эллипс, перехваченный посередине, отчего поле походило на чей-то гигантский след. Убранное льдом и снегом озеро...</P> <P>Взяв Александра за руку, но почти тут же выпустив ее, Саша быстро сбежала вниз и теперь была там, у самого начала исполинского следа. Танцуя выдуманные на ходу па вальса, умело скользя, взрывая сапожками снег, Саша все дальше уплывала от него. Их отделяло друг от друга все большее расстояние... Неожиданно для самого себя он почувствовал боль — она уколола его точно в сердце. Это было предчувствие чего-то плохого, что, возможно, было уже совсем близко... </P> <P>— Идем же! — разом остановившись, точно негодуя на его нерешительность, на то, что он до сих пор еще не с ней, крикнула Саша. — Александр! Ну, прошу тебя, — здесь, под этим снегом, настоящий каток!</P> <P>Сжав горлышко торчавшей из кармана бутылки ликера, он неотрывно смотрел на Сашу. Оцепенев, он чувствовал, что каждая его клеточка наполняется страхом. Так что это могло быть? Чего он боялся? Ледяной пропасти, над которой, ничего не подозревая, стояла Саша? Или... это еще один аттракцион Города? И он, простофиля, позволил втянуть себя в него, отпустив руку Саши, позволив ей оказаться сейчас там — внизу? В его ушах, предупреждая близкое (и такое возможное), стоял хруст льда, плеск воды и самое страшное — ее, Саши, крик, точно он уже слышал его когда-то; и еще — он чувствовал на своем лице обжигающие ледяные капли... </P> <P>Его торопливый шаг почти сразу превратился в бег. Он упал, скатился на заметенный снегом лед. «Саша!» — хотел закричать он, но задохнулся от забившего рот снега... Он услышал ее смех — издалека. Но опомнился только тогда, когда Саша, еще не насмеявшись вдоволь, обняв, целовала его в губы.</P> <P>— Пьяница, — говорила она, выуживая из его кармана бутылку, — ты выдул почти весь мой ликер... Ну, что ты можешь сказать в свое оправдание?</P> <P>Язык не слушался его:</P> <P>— Я... оставил тебе глоток.</P> <P>— Это верно, глоток ты оставил, — она взяла из его рук бутылку, опрокинула остатки прямо из горлышка, запустила бутылку в снег. — Да что с тобой? Ты замерз? У тебя озноб... Идем домой. — Она взяла его за руку и потащила за собой. — Не хватает еще, чтобы ты заболел. Сейчас дома я тебя отогрею. Наверное, ты уже знаешь, как я это сделаю, да? Конечно, знаешь. Но вначале я напою тебя горячим чаем...</P> <P> </P> <P>...Они уже поднимались по пологому берегу. Ледяная пропасть, на которую он боялся теперь оглянуться, осталась позади...</P> <P>Когда они взбирались по пологому склону, она поставила ему подножку, толкнула в снег и сама легко повалилась следом. Она целовала его жадно, не отпуская, одной рукой расстегивая пальто, другой забираясь ему под свитер, — он уже чувствовал на животе ее ледяные, но оттого не менее настойчивые пальцы.</P> <P>— Боюсь, здесь ничего не выйдет, слишком холодно. Послушай, это даже нелепо. Саша... — он скорее мычал, чем говорил — ему мешали ее губы.</P> <P>— Нет, здесь, сейчас. Я сделаю так, что тебя не коснется декабрь. Я сумею, — она лукаво засмеялась, приподнимаясь, раскрывая — точно барышня на самоваре — полы своего полушубка и усаживаясь на него верхом. — Можно хоть раз в жизни — вот так? — Ее руки, губы, — во всем этом было столько нежности, что спустя несколько мгновений он и сам не позволил бы ей остановиться, сбежать...</P> <P>— Мне жарко, — проговорила она чуть позже, все еще сидя на нем, стаскивая с шеи длинный вязаный шарф.</P> <P>— Мне тоже не холодно, — откликнулся он, все еще мало веря в только что произошедшее с ними (что было, скорее, под стать подросткам, жадным до выдумок подобного рода, чем двум взрослым людям).</P> <P>Похожие на двух белых медведей, они вышли к железнодорожным путям. </P> <P>Внизу тянулись заснеженные поля и озера. Дальше, неровными цепями надежно сковав окрестности Города, начинались леса. Они уходили к самому горизонту. Из-за их ершистых верхушек и пробивался рассвет. Луна стала бледнее... Александр все-таки оглянулся. Оставшееся за спиной озеро читалось под снегом все тем же гигантским следом. Он все еще не верил, что Саша, кутаясь в полушубок, беззаботная, шла рядом и держала его за руку, что он слышал ее голос, напевавший что-то очень знакомое, веселое и немного грустное.</P> <P>— Тебе не холодно? — сжав ее пальцы, чувствуя, как его переполняет великая нежность к этой женщине, негромко проговорил Александр. — Простыть после таких процедур — пара пустяков.</P> <P>— Какой вы заботливый, папочка, — откликнулась она и, мягко забирая у него свою руку, остановилась. — Вот и стрелка. Мы почти пришли. — Она поправила шарф, застегнула полушубок. </P> <P>Он улыбнулся ее послушности и двинулся дальше.</P> <P>— А ты вряд ли отыскал бы мой дом, если бы оказался здесь один, без меня, да?... Скорее смотри, какая я ловкая!</P> <P>Александр обернулся. Саша шла по одному из рельс, балансируя руками, как канатоходец.</P> <P>— А если поскользнешься?</P> <P>— Не-а. Осталось-то несколько шагов — рельсы вон уже сходятся...</P> <P>Он посмотрел на крыши домов, один из которых — там, дальше — был ее домом, но ответить не успел. Стальной звук, точно разряд электрического тока, прошел под его ногами, превратившись в сухой отчетливый щелчок — совсем рядом, точно захлопнулся язычок английского замка. И следом он услышал крик — нет, скорее, сдавленный стон... В пяти шагах от него, как-то странно и неуклюже наклонившись влево, неподвижно стояла Саша.</P> <P>— Господи, я слышала, что такое случается, — глухо проговорила она. — Мне в детстве говорил об этом отец. Если бы не высокая подошва, я бы осталась калекой... Санечка, мне больно, очень больно.</P> <P>Только тут он понял, что случилось. Правая нога Саши оказалась в стальном капкане. Он подбежал к ней и сразу увидел на ее глазах слезы. Закусив губу, она попыталась улыбнуться, но вместо того только растерянно покачала головой.</P> <P>Он быстро нагнулся. </P> <P>— Сейчас, милая, подожди.</P> <P>— Куда я денусь... </P> <P>Она уперлась ему рукой в спину, не слишком сильно, стараясь не быть в эту минуту помехой. Взяв ее сапог за голенище, Александр рванул его на себя. Мало того, что из этого ничего не вышло, он сделал это слишком грубо, потому что Саша, схватив воздух ртом, прошептала:</P> <P>— Осторожнее, прошу тебя... Как все глупо вышло.</P> <P>И тут, позади себя, он услышал далекий пронзительный гудок. Он обернулся: где-то там, за лесом, по направлению к ним сейчас шел поезд. Он поймал взгляд Саши. В нем было недоумение, растерянность. Только не страх.</P> <P>— Это... поезд? — едва слышно спросила она.</P> <P>— Да, — кивнул он, — поезд. Нам следует поторопиться...</P> <P>Он тоже когда-то слышал, что у рельс отменная хватка. Но никогда не предполагал, что это как-то коснется его. Или любимого им человека... Точно очнувшись, он взялся за колечко замка, потянул его, — наверное, это вышло не слишком ловко — оно осталось в его замерзших пальцах. Это был тот самый злосчастный замок, причинявший им столько хлопот в «Зимней ресторации», во всех увеселительных заведениях, которые они посещали в эту ночь. Сталь сдавила высокую подошву и самое начало ступни. О том, чтобы вытащить ногу с сапогом, не было и речи. Все это время Саша стояла, вцепившись в воротник его пальто, почти не двигаясь, целиком полагаясь на его волю.</P> <P>Он с силой, обеими руками, рванул кожу, плотно обтягивающую икру Саши, но из этого ничего не вышло. Замок был сработан крепко, на славу. Он сидел, точно литой...</P> <P>Еще один гудок — более близкий — заставил его вновь стремительно, почти ошалело обернуться. Из-за далекого леса, с которым их разделяло заснеженное поле, сейчас залитое молочным ультрамарином предрассветного часа, вырвались две далекие фары. И тотчас за ними потянулось что-то черное, под стать плотной полосе деревьев.</P> <P>— Скорее, — прошептал ее голос. — Господи, скорее. Прошу тебя, торопись. Слышишь?..</P> <P>Да, он услышал его, точно сквозь пелену, сильно, яростно, до боли сдавившую его уши. Неожиданно к нему пришла, захватив его целиком, мысль: немедленно броситься к будке стрелочника, кричать ему, чтобы он развел рельсы. Эта мысль так завладела им, что на какое-то время он оказался ею парализован.</P> <P>Тупо дергая ногу Саши, он знал, что причиняет ей боль. Но сейчас это не имело ровным счетом никакого значения. Пытаясь вырвать у рельс их добычу, Александр рычал. Он то и дело оглядывался назад. Там, среди поля, вырастали фары локомотива и темная, густая, извивающаяся змеей лента состава. Саша плакала, закусив шарф. </P> <P>Он мучил ее, себя — и все было тщетно...</P> <P>Что же, бежать вперед, махать изо всех сил, чтобы привлечь внимание машинистов, надеясь на чудо? Вдруг он среди этого глухого утра, еще почти ночи будет замечен, услышан? Вдруг состав резко замедлит ход, проползет короткий тормозной путь и остановится далеко от стрелки?.. Но если машинисты заняты разговором, если именно тогда, когда он попытается остановить состав, один машинист захочет прикурить и полезет в карман за сигаретой, а другой будет искать коробок спичек или зажигалку, — что тогда? И состав, не заметив его, не узнав о его существовании, пронесется мимо? И... Саша будет там, то есть — здесь, в этом капкане, — ждать чудовищной расправы?</P> <P>Из его груди вырвался стон — хриплый, полный отчаяния. Нет, нельзя! Нельзя... А свет фар уже медленно бежал по середине поля, волоча за собой не темную полосу, как минуту назад, размытую расстоянием, — он тащил за собой тяжелую гусеницу — плотную вереницу вагонов...</P> <P>Все пришло к нему разом, в одно мгновение: озеро — гигантский след на ландшафте — было шуткой! Как и вальсирующая над бездной Саша. Часть изощренной и жестокой игры, в которую впутали их обоих. Но теперь игра закончилась. Все было по-другому. Там, уже близко, через ночь к ним двигался поезд. Тот самый поезд, который проходил через Город, едва касаясь его окраин. Поезд, на котором они хотели уехать отсюда вдвоем. И Саша была его пленницей... Откровение мешало ему дышать. Но внутри рождалось и другое. Да, один день у них был, и его хватило бы на сотни жизней! Да, теперь он точно знал, что смерть может быть не страшна, что он не боится ее, не думает о ней. Но он больше не желал с ней мириться. Потворствовать ей. Он знал, что хочет жить. И непременно хочет, чтобы жила Саша. Он знал, что вдвоем они обязательно окажутся сильнее того, что уже неминуемо приближалось к ним. Во всем этом была уже изведанная ранее свобода. </P> <P>Все тот же острый, как игла, луч бессмертия, которому, оказывается, так легко пронзить сердце человека...</P> <P>Два огня, бежавших по полю, приближались. Они с предельной точностью вычерчивали путь невидимых под снегом, но неизменно ведущих сюда — к этой стрелке — рельс. Огни вырастали. Шли секунды. Рельсы пульсировали, дышали этим близким — тяжелым, гулким, нарастающим, как барабанная дробь, звенящим движением. Рельсы и провода пели, весело пели, возвещая приближение летящего, закрывавшего светом уже ближние пространства, состава...</P> <P>Саша уже не могла плакать, ее голос превратился в один хриплый стон, когда рука его в отчаянии нырнула в карман пальто и вырвала оттуда оправленный в пластмассу кусочек стали. Он жадно рассматривал этот причудливый инструмент, вот они — штопор, вилка, нож! Он судорожно, вцепившись ногтем, вытащил короткое лезвие. И, не слушая ни звенящих рельс, ни отчаяния державшей его за плечо женщины, вонзил острие ножа в кожаное голенище сапога...</P> <P>...Когда тяжелый гудок выстрелил у него за спиной, когда гудела земля, а волна воздуха ударила сзади и ослепительный мощный свет выхватил из темноты шпалы и рельсы, он вырвал Сашу наверх, вместе с ней повалился в снег. Горячая волна что есть силы обдала их, а он еще прижимал к себе ее колени, прижимал так, словно кто-то и сейчас пытался отнять ее у него. Потом все вокруг превратилось в один, похожий на стремительное, бешеное сердцебиение гром: над ними проносились вагоны, яростно мелькали колеса, быстро пролетали черные днища платформ, стянутые тросами бревна; вновь мелькали колеса. И казалось, этому не будет конца... А потом этот гром и черное пятно последнего вагона стали уходить среди синего снега и вновь медленно приходившей предутренней тишины...</P> <P>Они лежали на снегу, в полуметре от рельс, лежали, все еще не отпуская друг друга. Наконец он решился заглянуть ей в глаза.</P> <P>— Это действительно было? — шепотом спросила Саша.</P> <P>— Не знаю...</P> <P>Она попыталась улыбнуться:</P> <P>— Наверное все-таки было — нога очень болит...</P> <P>Он быстро осмотрел ее ступню, икру. В одном месте она была рассечена до крови. Это был порез от ножа.</P> <P>— Пошевели пальцами, — попросил он.</P> <P>Исполнив его просьбу, она все же тихонько вскрикнула.</P> <P>— Через неделю я поставлю тебя на ноги, — кивнул он. — Через месяц ты опять будешь танцевать. А теперь...</P> <P>Своим шарфом он бережно обмотал ее ногу. Встав на колени, поднял Сашу на руки, поднялся сам. Не слишком твердо, еще не сразу соображая, куда идти, шагнул через первую рельсу. А следом увидел останки разорванного в клочья — колесами пролетевшего состава — сапога.</P> <P>— А теперь ты будешь моим поводырем. Что верно, то верно: без тебя я вряд ли нашел бы дорогу.</P> <P>На руках он принес ее к дому; Саша забралась в карман своего полушубка, отдала ему ключ; перехватив ее, крепко державшую его за шею, он отпер дверь. Сразу прошел в комнату, положил Сашу на разобранную, оставленную ими час назад кровать. Включил настольную лампу. Саша слабо улыбнулась ему, одними губами сказала: «Спасибо».</P> <P>— Нужно сходить за доктором, — сказал он.</P> <P>Она покачала головой:</P> <P>— Нет, не ходи никуда. Я боюсь оставаться одна. Ты и сам сможешь перебинтовать мне ногу. Не ходи. У меня... дурное предчувствие. Мне кажется, что если теперь ты уйдешь, то...</P> <P>— То что?</P> <P>— Что ты уже не вернешься сюда, в этот дом, ко мне. Что я не увижу тебя. Глупо, наверное...</P> <P>Сев на самый краешек кровати, он, глядя на свои руки, усмехнулся:</P> <P>— Это все с перепуга. Дрожат... Куда я денусь? Теперь я буду с тобой, если ты сама меня не прогонишь.</P> <P>— Поцелуй меня, — тихо сказала Саша.</P> <P>Он подсел к ней ближе. Протянув к нему руки, она целовала его с такой нежностью и горечью одновременно, что он вдруг испугался этого поцелуя. Он хотел что-то сказать, оторваться, но Саша, сжав еще крепче руки на его шее, запустив пальцы в волосы, не отпускала его.</P> <P>— Ты же взрослая девочка и сама понимаешь, что врач тебе необходим, — все-таки сумел произнести он, что стоило ему немалого труда. — Правда?</P> <P>— Правда.</P> <P>— Вот и хорошо. Ключ я возьму с собой, — вставая, сказал он. — Так где живет ближайший из докторов?</P> <P>Не отпуская его глаз, она рассеянно пожала плечами:</P> <P>— Я слышала, что в кварталах шести или семи от моего дома есть больница. Но где точно — не знаю. Не забудь мой адрес: Окраинная, двенадцать... Может быть, все-таки подождем до утра?</P> <P>— Но уже утро. — Он кивнул на бледный, сделавший все серым, рассвет за окном. — Самое время. — И подняв зажатый в руке ключ, добавил. — Я буду через полчаса. От силы — час. Жди меня. И, смотри, никуда не уходи.</P> <P>Саша кивнула. В ее глазах сейчас было столько готовых вот-вот прорваться слез, что он остановился в дверях.</P> <P>— Да что с тобой?</P> <P>— Ничего. Иди, но обязательно возвращайся. Я буду ждать тебя. Я очень буду ждать тебя.</P> <P>Он кивнул и, быстро пройдя коридор, вышел из дома.</P> <P> </P> <P>В сумраке таявшей ночи он прошел шесть или семь кварталов в выбранном им самим направлении. Больницы не было. Наверное, если бы с Сашей приключилось что-нибудь более серьезное, он бы, не раздумывая, стал стучаться во все двери. А так он решил положиться на собственную находчивость. Но полчаса кружения по одним и тем же кварталам стали выводить его из себя. К его счастью (и совершенно неожиданно) его окликнули:</P> <P>— Вы уже второй раз проходите здесь, милейший. Не спится?</P> <P>Александр остановился, озираясь. Но улица была пуста. И тогда он посмотрел вверх. На балконе второго этажа одного из домов, одетый в длинное темное пальто, кутаясь в шарф, в плетеном кресле сидел человек. Его лицо показалось Александру знакомым...</P> <P>— Может быть, я смогу помочь вам?</P> <P>— Да, конечно. Мне нужна ближайшая больница. Она где-то здесь неподалеку?</P> <P>— Ну, не то чтобы неподалеку... Но больница есть.</P> <P>— Тогда скажите, и если можно поточнее, это очень важно!</P> <P>— Можно и поточнее, — кивнул человек с балкона. — Вам нужно пройти два квартала прямо по этой улице, — он указал рукой в перчатке налево, — так-с... три квартала вправо. Там будет большой сквер, вы его увидите. Так вот, за этим сквером — кварталах в двух или трех — и будет больница. </P> <P>Александр просчитал в уме нарисованную ему схему. Еще раз взглянул на человека, отчего-то в этот ранний час не спавшего, но, к счастью, раздававшего дельные советы. Поблагодарил и поспешил прочь...</P> <P> </P> <P>«Окраинная, двенадцать», — твердил он, когда, оставив позади дома и кольцевую дорогу, шагал через большой сквер с десятками дорожек и аллей, уже боясь заблудиться, не найти прямой путь обратно. Захочет ли врач отправиться с ним сейчас? Может быть, у них есть дежурная машина? Как все это получится? И что сейчас думает Саша? — ведь он уже странствует не менее часа, а то и дольше!.. Саша, которая ждет его в своем маленьком домишке — одна. И почему не кончается этот сквер?.. </P> <P>Но с каждой новой минутой его пути все вопросы стали исчезать один за другим. Кроме одного — последнего. Где граница этого сквера, где продолжение Города, его кварталов и домов, улиц? То продолжение, где должна быть нужная ему больница?..</P> <P>И вдруг Александр остановился. Он разом вспомнил, где видел субъекта с шарфом на шее, говорившего с ним, сидя на балконе второго этажа неизвестного ему дома. </P> <P>Это был человек из «Цирка-аттракциона»...</P> <P> </P> <P>...Он бежал назад — бежал что есть силы. Но все аллеи гигантского сквера были похожи друг на друга, одинаково извилисты. Все, как одна, одинаково терялись за новыми и новыми поворотами. Несколько раз он поскальзывался, падал. И когда, наконец, задохнувшись, остановился в очередной раз, то обнаружил, что стоит там, где раньше не был: заснеженная дорожка продолжалась без единого следа... Он понял, что заблудился окончательно. </P> <P>Но он еще не хотел верить, что именно это и должно было с ним произойти.</P> <P>...Теперь тени лежали только под деревьями, в неизвестно откуда взявшихся ложбинах, оврагах. Но это утро было мрачным, точно в некий миг время повернуло вспять и, так и не дав новому дню разгореться, вновь решило затянуть все сумерками заката... </P> <P>Продрогнув, Александр тупо бродил по скверу, давно превратившемуся в лес, пока не вышел к каким-то особнячкам. Голова его шла кругом. Он уже не чувствовал ног. Руки в перчатках заледенели. Точно заклинание, он твердил только два слова: «Окраинная, двенадцать...» У одного из деревянных заборов он покачнулся, схватился за колышки, вместе с ними его, терявшего силы, потащило вперед — и он ввалился в открывшуюся калитку...</P> <P> </P> <P><B>Глава пятая</B></P> <P> </P> <P> — Александр, Сашенька... </P> <P>Он открыл глаза и увидел над собой бледное пятно. Это было лицо женщины. Он пытался всмотреться в него, но не мог. Лицо было прямо над ним. Он различал губы, глаза. Он чувствовал, как чья-то рука гладит его волосы. </P> <P>Едва разлепив губы, он прошептал:</P> <P>— Саша... </P> <P>И снова провалился в небытие... Он стремительно летел в черный колодец, и ему было жутко, потому что этим колодцем было небо над Городом — черное беззвездное небо. Потом были снег и пурга, и он шел, ежась, замерзая, по незнакомым улицам, и не было им конца. Наконец он оказался у серого, стоявшего в середине площади, здания. И вот уже странный человек — тот человек, которого он ненавидел, — язвительно улыбался ему, заманивая нечаянного гостя в темный проем дверей. Потом целый поток событий — незначительных, монотонных — закружил его, потащил, точно легкую щепку, за собой... И вот перед ним была женщина: короткая стрижка, большие карие глаза, не видевшие ничего, плечи, и руки — тонкие, хрупкие, полные неизъяснимого одиночества... Потом была танцевальная площадка, звуки очень знакомого, близкого ему танго, домишко на окраине Города. И там, среди нехитрых предметов, было столько нежности, что ему казалось, он не сможет взять всего этого сразу, что сердце его не выдержит и остановится. И он не пожалеет об этом... А вслед за этим явился отпечаток чьей-то гигантской ступни на заснеженном поле, женщина, взрывавшая сапожками снег, танцевавшая на запорошенном льду. И только потом были рельсы, бежавшие по полю фары электровоза и все, что последовало за этим. И главное — тонкий луч, коснувшийся его сердца... Потом были глаза Саши, одетой, лежащей на постели; человек, сидевший на балконе в кресле, кутавшийся в пальто и шарф, сквер с его бесконечными аллеями...</P> <P> </P> <P>...Открыв глаза, он увидел над собой лицо Марии. Ее длинные белые волосы касались его груди.</P> <P>— Слава Богу, Сашенька, — сказала она, — кажется, ты приходишь в себя. Мы стали уже переживать. Мог бы замерзнуть и не вернуться к нам...</P> <P>— Вернуться... к вам?</P> <P>— Мы едва отыскали тебя — на одной из дачных улиц. Уже стемнело. Ты провалился в чужую калитку, лежал прямо в снегу. Что могло с тобой случиться? Эльвира — врач, она сказала: это не сердце, не инсульт. Все работает прекрасно. И тем не менее... Ты очень сильно замерз, очень, мы растирали тебя водкой по очереди. Одна из двух бутылок ушла на тебя. Кстати, она за тобой. — Взъерошив ему волосы, Мария облегченно вздохнула. — Ты проспал всю ночь. Но теперь, кажется, все обошлось. Вот только шашлыки остыли — со вчерашнего-то дня...</P> <P>— А где... Саша?</P> <P>— Саша? А кто это — Саша?</P> <P>Он посмотрел в глаза Маши, полные теплоты, но совсем не понимавшие его.</P> <P>— Нет, ничего. Это я так...</P> <P>— С тобой все в порядке?</P> <P>— Да, все в порядке. Я еще полежу — один. Хорошо?</P> <P>— Конечно.</P> <P>Мария встала и, подмигнув ему с порога, вышла... Едва закрылась за ней дверь, как он отвернулся к окну — белому, за которым была та же зима, тот же декабрь, — и, сжав зубы, почувствовал, что задыхается: из самого нутра рвался его собственный, ставший вдруг чужим голос. Ему ничего не оставалось, как уткнуться в подушку, спрятать в ней лицо...</P> <P> </P> <P>Воспаления легких он не избежал. До конца января провалялся в больнице, и Вадим с Марией, другие его друзья носили ему бульоны и фрукты. Весь этот месяц он просмотрел в белый больничный потолок, не читая газет, не вступая ни с кем в разговоры... В тот день, когда его выписали, Лушины приехали за ним на своей «Волге», сами забрали его вещи, доставили домой — бледного, тихого, смотревшего на все так, точно все он видит впервые... </P> <P>...Оставив свой дом в трех кварталах, он вошел в парк. Тот парк, где так часто любил гулять с самой юности. Была удивительная тишина, и только несколько птиц — негромко, по-зимнему — пели где-то в кронах черных, отягченных снегом деревьев. Этим ранним утром он был здесь первым — ни одного следа впереди. В такой час кажется, что жизнь твоя начинается заново, что ты — ребенок, делающий свои первые шаги... Он запахнул плотнее пальто, прихватив его у подбородка; посмотрел вверх, где над деревьями и едва видневшимися крышами домов было белое, как молоко, зимнее небо. Вопреки советам врачей, закурил. И тут же закашлялся — громко, надсадно. Одна из птиц, обнаружив себя, вспорхнула, разбрызгав снег с высокой ветки, торопливо переметнулась на другое дерево...</P> <P>Он не мог прийти сюда раньше. Он боялся. И только теперь решился сделать это. Именно сегодня, стоило ему проснуться, он почувствовал, что это — его день. Сейчас он побреется на скорую руку, выпьет чашку кофе, наденет пальто и выйдет. Пройдет несколько кварталов, пересечет улицу и — сделает шаг в это белое и недвижимое измерение. По неизвестным ему законам существующее отдельно от всего остального мира... Он не испугается, дойдет до середины зимнего парка. И тогда же что-то исподволь, ярко, захлестнет его сердце, заставит его биться иначе, чем прежде. Он знал: это будет чье-то присутствие, где-то совсем рядом.</P> <P>Там, на другом конце парка, его будут ждать...</P> <P>«Да, конечно, — оставляя позади себя ворота и еще спавшую улицу, шагая вперед, думал он, — я знаю, знаю все наперед. Она будет стоять там — с другой стороны, в полушубке и пушистой шапке с хвостом, и кормить собравшихся в стаю около ее ног голубей — семечками или черствым хлебом...»</P> <P>Он уже был недалеко от центральных аллей парка, когда остановился. А что если он все это выдумал? Если все — одно его слепое желание?.. Вокруг была та же тишина, покой. Запустив руки в карманы пальто, он стоял среди этой тишины и не смел идти вперед. Так что же — вернуться? бежать? продолжать ждать чего-то? Он нащупал в кармане пачку сигарет, но вытащить ее так и не успел... Заснеженные верхушки деревьев вспыхнули — алмазной пылью, золотом. И следом на заснеженные аллеи парка — где-то за деревьями — легло утреннее солнце. Точно облака распахнулись над землей, отдавая ей все золото, которое только хранилось на небесах до этого дня. Солнце бежало — бежало в его сторону! Его было много. Так много, что оно заполняло собой все пространство. Солнце катилось — по снегу, по всем его синим, еще хранившим в себе предрассветные тени ложбинкам и сугробам, расплескиваясь по черным стволам деревьев, зажигая иней. Оно летело уже по ближней аллее — летело на него, все быстрее, грозясь захлестнуть его, ослепить. И когда эта пронзительно звучащая стена уже нависла над ним, едва успев побольше набрать в легкие воздуха, он зажмурился. И спустя мгновения, потеряв равновесие, уже подхваченный этим ослепительным вихрем, тонул в его золоте, в его алмазной пыли... </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?24576'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=24576'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]