Баба Груня : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/26000/index.shtml'>Петр Сумбаев</a></h1> <img id='mainimg' src="/files/26001/sum145.jpg" width="145" height="113" alt="Баба Груня"></a> <span class="date"><span>30 мая 2008 13:42</span></span> <h3><i>Автор:</i> Пётр Сумбаев (г. Новокуйбышевск)</h3> <h2>Баба Груня</h2> <P><STRONG>Сумбаев Пётр Павлович родился в 1936 году в крестьянской семье, в деревне Васильевка Бессоновского района Пензенской области. Сразу после окончания школы был призван в ряды Советской Армии, где прослужил три с половиной года в качестве радиотелеграфиста.<BR>Окончил факультет русского языка и литературы Куйбышевского педагогического института. Двадцать пять лет проработал в сельских и городских школах. Пишет рассказы, повети, очерки. Живет и работает в г.Новокуйбышевске Самарской области, автор нескольких книг прозы.</STRONG></P> <P><STRONG>Сельские хроники Петра Сумбаева<BR></STRONG><EM>Пётр Сумбаев о своих героях рассказывает как хроникёр, как свидетель тех судеб человеческих, которые ему довелось узнать. Он хорошо понимает этих сельских жителей, которым вдосталь пришлось хлебнуть радости и горя. Больше, конечно, горя, ибо книга автора названа «В строгое время». Да, время, действительно, «строгое» – годы довоенные и послевоенные, недальние и дальние – как в хронике «Изломы судеб».</EM></P> <P><EM>Сумбаев ничего не приукрашивает и не припудривает, даже тогда, когда герои его, казалось бы, должны обрести счастье. Вот в повести «Порушенное счастье» Мария и Григорий встретились через годы и снова поняли, что любят друг друга, что им надо быть вместе, и «хэппи энд» напрашивается сам собой. Но Мария уходит и не оглядывается, потому что понимает, что прошлого не вернёшь, не надо было в молодости соглашаться на брак с нелюбимым человеком.</EM></P> <P><EM>Во многих былях Сумбаева есть горечь наших дней – судьбе тех же Светкиных, например. Спецназовец Семён, прошедший войну в Афганистане, спивается; пьянкой, загулами убивает сначала мать, потом отца.<BR>В этой страшной были Пётр Сумбаев опять-таки остаётся хроникёром, фиксирует факты, не используя художественных приёмов, а как бы протоколируя события нашей жизни.</EM></P> <P><EM>Хорошо это или плохо для прозаика?<BR>Всё дело в творческом подходе, который избирает автор. У Петра Сумбаева – подход очерковый, и он вполне имеет право на существование. Вот, например, очерк «Мусорка». Рассказано о характернейшей примете наших современных городов: у мусорных ящиков обязательно кто-то копошится – в какой двор ни зайди. Примета – позорнейшая для нашего времени. Но она – примета, как же её обойти, если ты взялся быть литератором. Конечно, можно без конца писать о «ментах» и их подвигах, как это делает сегодня сонм авторов детективов о бандитах, «лихих ребятах» – и на такое «чтиво», «сериалы» есть спрос, и он поощряется теми, кому надо приучить молодёжь ни о чём серьёзном не думать, просто «проглатывать» погони, драки, «подвиги» жулья – бритоголовых, или патлатых, в модных костюмах, или в кожаных куртках. Но вот о том, как живёт сельский человек у себя в деревне или каково ему приходится в современном городе – редко нынче прочтёшь или увидишь на экране.</EM></P> <P><EM>Очерки, были, повесть «Порушенное счастье», о которой я уже упоминал, тем и хороши, что они правдивы до конца, без всяких приукрашиваний рисуют перед нами картины горькие, порой трагические, нашего «строгого времени».<BR>Конечно, с точки зрения чисто художественной, проза Петра Сумбаева скорее похожа на графические рисунки, чем на живописные полотна. Нет в его произведениях и психологической разработки характеров. К этому автору надо идти и идти, чтобы добиваться более выразительной художественной убедительности.</EM></P> <P><EM>Но вот то, что Пётр Сумбаев описывает «низы» нашего общества, о которых многие и многие писатели, в особенности столичные, знают понаслышке и не хотят знать – это заслуга автора сборника «В строгое время».</EM></P> <P><EM><U>Алексей Солоницын, писатель </U></EM></P> <P><STRONG>Баба Груня</STRONG><BR><EM>Очерк</EM></P> <P>Деревенские стада в Верхотуровке пастухи выгоняли на пастбище на зорьке, а в село пригоняли поздно вечером.<BR>Предрассветным утром по селу раздавался сердитый голосок недоспавшего мальчишки-подпаска:<BR>– Ну, ты, Бурёна-Матрёна, куда попёрла?<BR>Парнишка бежал и возвращал непутёвую корову в стадо. А соседка бабки Груни Помазовой постучала ей в окно и закричала:<BR>– Эй, хозяйка, будя нежиться! Ишь спать здорова! Стадо уже погнали.</P> <P>– Занедужила. Вот маненько разомнусь и буду подниматься.<BR>Бабка Груня сделала шаг, другой, распахнула окно и удивлённо остановилась. Прежде ничего подобного она не замечала. В воздухе, очищенном до синевы, плыли первые паутинки бабьего лета. Далеко в полях янтарно светились стога свежей соломы. А из садов долетали густые запахи поздних яблок. И всё это было так ново и неожиданно, что хотелось распахнуть руки, обнять и слиться с этим живым и сверкающим миром.</P> <P>Наступила весна 1941 года. Помазова продолжала заведовать колхозной молочной фермой, хотя ей шёл шестьдесят седьмой год.<BR>А вскоре немчура напала на Россию, и Аграфена отказалась уходить на покой, хотя не так давно собиралась сделать это.<BR>За месяц Верхотуровка опустела. Всех мужчин призывного возраста призвали на защиту Отечества. Ушёл на фронт и единственный сын Помазовой, Григорий. И уже в июле 1941 года она получила на него похоронку. Свалившаяся беда подкосила бабку Груню: ссутулилась она и стала меньше ростом, лицом посерела, и взгляд стал отрешённым. Но не сломалась, выстояла, выдюжила она. Не оставили одну с горем и сельчане: частенько навещали её, помогали в косьбе сена для её коз и в заготовке дров на зиму.<BR>От малолеток до древних стариков и старух трудились верхотуровцы в колхозе. Никто не хотел оставаться в стороне от общественных работ, потому как все понимали: фронту нужна была и еда, и одёжа с обувкой. А всё это могли дать только сельчане.<BR>Во время уборочной баба Груня брала в поле с десяток девчушек-подростков и учила их жать серпом колосовые. Во время отдыха она запевала народные песни, а девочки подпевали ей.</P> <P>Заслуженным авторитетом в деревне пользовалась Аграфена Помазова. К её словам и советам прислушивались селяне. <BR>… В конце сорок третьего года в Верхотуровку вернулся с фронта израненный Станислав Зобов. Жена и два его сына были несказанно рады ему. Но радость домочадцев была недолгой. Погулял Стасик с месяц и, казалось бы, довольно. Ан нет, кутежи его не только не прекратились, а усилились. Частенько не стал приходить домой ночевать. Спервоначалу его искали по селу, а потом махнули рукой: всё равно не найти. Приходил домой далеко за полночь и пьяный.</P> <P>– Явился, значит, золотистый-золотой?! Где ж ты шлялся до сих пор? Добрые люди спят в это время. Эх, ты, шалава, пра, шалава! <BR>– Замолчь, дурёха, а то зараз угомоню! <BR>– Чего ты вякаешь, пропойца несчастный?! Умойся – и в постель! <BR>Снял Зобов сапоги и разлёгся в одежде на койку, а Соня – на печь, к сынкам. Дальше – больше. Станислав по утрам стал требовать деньги на опохмелку.<BR>– Соньк, дай на чекушку, голова трещит, и сердце трепыхается, как заячий хвост. <BR>– А ты дал мне хоть грош? <BR>– Сходи к соседям и попроси взаймы! <BR>– А чем будем расплачиваться? Потерпи, к вечеру пройдёт. Пора угомониться и начать работать. <BR>– Стерва! – закричал Зобов, схватил со стола солонку, со злостью запустил её в жену и выбежал из избы.<BR>Вышел он со двора и пошагал по деревенскому порядку в надежде встретить собутыльника.<BR>– Куда бредёшь, забубённая головушка? – спросила Аграфена Помазова Станислава, шедшего по улице с понурой головой. <BR>– Здравствуй, баб Грунь, не признал тебя.<BR>– Пошто такой смурной? Полно грустить, солдат! Жизнь продолжается! Ты, вот, лучше скажи, зачем так безобразно вклюнулся в пьянку? Али Сонюшка чем-то не потрафила? Либо детки плохи? Софья блюла себя, ждала с фронту тебя, непутёвого. Сынков растила, обувала-одевала, как могла. А ты не ценишь её и фордыбачишься. Рано распрягся – детишек поднимать на ноги надо. А ты топишь в вине свою честь и совесть. Не доведёт тебя до добра это проклятое зелье.</P> <P>– Все только и поучают меня, – досадливо бросил Зобов.<BR>– Не поучают, Стас, а на путь истинный наставляют, – ласково ответила Помазова.<BR>Постоял молча Зобов, поскрёб в голове и вдруг горячо сказал:<BR>– А верно, баб Грунь! Брошу всё, ей-бо, брошу!<BR>Станислав отправился к председателю колхоза проситься на работу. <BR>– Нагулялся? Ну, пора, пора! А то я уж думал – не закончишь хорошим. Берись-ка за ум и ступай к лошадям: будешь конюхом, как и до фронта.<BR>И, правда, пришло озаренье, стал, как и прежде, радивым мужиком и дома, и на работе. Жена не нарадуется. Дети так и пропадают у него на конном дворе, помогают ему. Вся ответственность за коров и лошадей, за их сохранность в эти трудные военные зимы лежала на плечах председателя колхоза и заведующих конным двором и молочной фермой. <BR>К крещенским морозам были на исходе корма. К сену и силосу давно начали добавлять солому, и её становилось всё меньше, а скот нужно продержать, не допустить падежа до зелени. К концу марта кончалась и солома. Вызывал председатель Помазову, Зобова и ветврача на разговор. В первую очередь он полагался на опыт и мудрость бабы Груни, ну, и на большую любовь Станислава к лошадям. Они все понимали, что сейчас, в эти последние месяц-полтора, им не избежать падежа скота, но необходимо сохранить стельных коров и жеребых кобыл любым путём.<BR>Председатель, баба Груня, Стас с сердечной просьбой обращались к колхозникам. И те помогали. С крыш снимали, из своих скудных запасов тащили небольшими охапочками солому. Прирезали ослабшую скотину на мясо. Удои, конечно, падали. Телят, жеребят было трудно сохранять. Но приходили вёсны и лета. Поднимали, откармливали скотину. Из последних сил колхозники вновь запасали корма на грядущую зиму.<BR>За мать родную почитали Аграфену Помазову работницы её фермы, доярки и телятницы. С радостью ли, с бедой, нуждой какой бежали к бабе Груне. Знали, порадуется, разделит горе, посоветует, поможет, чем может.<BR>Как-то прибежала к ней молоденькая телятница Наташка Воробьёва: <BR>– Баба Груня, соль кончилась у меня, а без неё кондёр безвкусный, как трава. Если лишнее есть, выручи. Появится в сельмаге – куплю и возверну.<BR>– Лишнего сейчас ничего не бывает. Сколько есть у меня, тем и поделюсь.<BR>– Неловко получается. Выходит, последнее забираю у тебя?<BR>– Последняя у попа жена, а соль – дело наживное. Дают – бери, бьют – беги. Купишь – отдашь, не отдашь – не велика беда. Лучше скажи, что пишет с фронту твой Иван?<BR>– Ой, баб Грунь! Вчера только получила от него письмо. Вот оно: притащила тебе показать. Сообщает, что был легко ранен, три недельки пролежал в передвижном полевом лазарете – и снова в бой. Пишет, что скучает обо мне и дочке. Эх, пусть бы уж и тяжело раненный, но живой вернулся!</P> <P>– А ты, дочка, жди, верь во всё хорошее, оно и сбудется.<BR>… В другой раз ночью прибежала Клавдия, передовая доярка фермы. <BR>– Что стряслось, Клавушка?<BR>– Совсем спятил мой драгоценный, отколошматил и выгнал меня из избы: ревнует окаянный. Говорит, не нужен, мол, он мне одноногий, валандаюсь я, мол, с другими. Сама знаешь, раным-рано ухожу на дойку, поздно прихожу: не до него, не до его ласк – уснуть бы на два-три часа. Не понимает. Ну, почему Сёмка Коротков пришёл без руки, а живут в семье в дружбе и согласии? А ведь вместе мы с Тонькой на дойку бегаем. А Тоня-то расцвела, ровно роза.</P> <P>– Война, милая, меняет людей, сильных возвеличивает и возвышает, а слабых калечит и унижает. Вот и твой Тимофей раскис. Ты хочешь, чтобы он тебя понимал? Пойми его и ты! Хоть и искалечен, но он мужик. Сколько времени в крови, в грохоте! Хочется и ему тепла, любви, ласки. Трудно тебе, верно. А ты спроси свою подружку, почему у неё по-другому? Может, любит больше, чем ты своего, понимает, чем-то, может, жертвует. Подумай, может, и ты найдёшь подход, если захочешь? День-то у тебя больше свободен, чем ночь. И он всегда дома: работа у него надомная – инвентарь чинит. Найдёте время на любовь. Глядишь, и поймёте друг друга. <BR>– Тётя Груня, ты что говоришь? Как это день в ночь превращать? Стыдно!</P> <P>– Эх, ты! Да ведь это мужик твой, законный. Детьми ты не обременена: один сын, и тот редко дома бывает, больше на полевом стане обитается. В общем, мне кажется, всё в твоих руках.<BR>– Я подумаю, тётя Груня. А сегодня позволь мне заночевать у тебя..<BR>… Годы шли. <BR>Перед восходом солнца бабка Груня Помазова вышла из своей хибарки на улицу подышать осенним ядрёным воздухом. Села на покосившуюся лавочку перед маленькими слепыми оконцами своего домика. На голове цветастая косынка, из-под которой выбились пряди рыжеватых волос. На подбородке, с правой стороны, рыхлая бородавка, а на ней, как стальные проволочки, волосики колечком. Её блёклые глаза грустны.</P> <P>– Вечер добрый, товарка, – поприветствовала её соседка и подруга юности, Марфа.<BR>– Здравствуй, Марфуша, сядай рядышком. Вечер ноне на сам деле славный. Только, вот, на душе муторно.<BR>– Пошто так, Грунюшка? Николи ты не жалилась. Али что приключилось с тобой?<BR>– Да со мной ничего не произошло. Сижу, вот, и вспоминаю, как прошла вся наша долгая и беспокойная жизнь. Спервоначалу мы с тобой горбатились у мироеда Волкова Фёдора. Потом появилась артель. Мы с тобой в неё помчались сломя голову. Через год она распалась. Вместо артели попозже создали ТОЗ. Мы и в него бегом. Через два гола и его не стало. В конце концов, в двадцать девятом году, организовали колхоз. Мы и туда с радостью вступили первыми. А ведь мы были тогда уже далеко не молоды. Начинали телятницами, после перевели нас в доярки. А уж потом я стала заведовать фермой, а ты моей помощницей осталась. И как мы работали, подружка! С утренней зорьки и до зари вечерней. И ни выходных, ни проходных у нас не было. А какие добрые времена были, Марфуша! И работали, и отдыхали весело, с огоньком! И пели!? И плясали!?</P> <P>Мне за седьмой десяток перевалило, а только первую осень, в год великой Победы, не вышла на работу. Болезни вконец одолели, язви их в душу. Да и сколь можно? Лошади, вон, и те от работы дохнут. Скотину, сама знаешь, не держу из-за хвори да нехватки кормов. Курчонок с дюжину имею. Вот и всё нажитое богатство за двадцать лет моих трудов в колхозе. В одном мешке всё унесть можно. Правда, выделил нам с тобой колхоз пенсион, получаем по двадцать рублёв. Но не в этом беда. Осень кончается, скоро на порог заявится зима, а у меня ни полена дровишек нет.</P> <P>– А пред-то отказал, что ли? <BR>– Отказать не отказал, но и привезть не велел. Долго, видать, живу. Накладно колхозу всех нас, сирых да убогих, обихаживать. Но ведь не умрёшь раньше срока.<BR>– Мне-то легче прожить: у сына живу – забот этих нет. А ты и без заступничков. Муженёк твой сложил голову в Гражданскую вместе с моим, и сынка с Отечественной не дождалась. Пойду-ка к нашему хозяину да наведу шороху: пущай пошевелится насчёт отопления.<BR>– Не надо, Марфа! Набрала я яичек из куриных гнёзд, продам их, куплю в сельмаге водки, авось тракторист Пашка привезёт попутно из лесу засохший хлыст. А уж распилить и расколоть мужиков приглашу на помочь. Ране они помогали мне, можа, и ныне не откажут. Глядишь, с Божьей и людской помощью и не окочурюсь на холодной печи.</P> <P>– А ты всё такая же гордая, Грунюшка, и ничего тебя не страшит.<BR>– А чего плакаться? Слезами горю не поможешь.<BR>– Твоя правда, подруга. Навещу тебя как-нибудь ещё, если не свалюсь сама. Рука что-то заныла, должно, к дождю.<BR>– У кого рука, а у кого душа. У каждого свои болячки. Заглядывай, Марфуша. Посумерничаем, чайку попьём, языки почешем. А то сегодня мы всё бегом да рывком, в глаза ласково друг другу не взглянем, скупые стали не токмо на правые дела и поступки, но и на добрые, приветные слова. Хорошие слова надо говорить людям при жизни, а не после их смерти. Бабка Груня тяжело поднялась с лавки и поковыляла в свою избушку. Она с трудом залезла на печку и улеглась на старую обшарпанную шубейку. </P> <P>Вскоре совсем занедужила и слегла Аграфена Помазова. Не бросила её подруга юности Марфа. И еду ей носила из дому, и бельишко невестка её стирала, сын заносил дрова – с печкою управлялась сама. При нужде ходила в больницу за лекарством.<BR>– Не суетись больно, Марфуша, не поднимешь меня – от старости лекарства нету. Видно, пришло моё время отправляться на постоянный покой. <BR>Аграфена прикрыла глаза.</P> <P>– Боже мой, видать, и впрямь ты собралась умирать? А ведь мы с тобой годки. Что же ты вперёд меня-то спешишь? <BR>Баба Груня тяжело вздохнула и вытянулась. <BR>На третий день схоронили Аграфену Помазову на сельском кладбище.<BR>Обряжали её по-соседски – кто что принёс, в том и положили в гроб…</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?26001'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=26001'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]