02 июня 2008 14:14
Автор: Пётр Сумбаев (г. Новокуйбышевск)
Вернулся солдат
В трудах, заботах и редких праздниках как-то незаметно явился на порог 1914-й год. В конце июля сельчане прослышали, что началась война. Многие лопатинцы были призваны на защиту Отечества. Среди них был и Парамонов Афанасий Митрофанович. А Беркутову Василию Петровичу с большой, тугой мошной долго удавалось откупаться от воинской повинности.
В 1916 году стали грести на фронт всех без разбору. На сей раз и Беркутову пришлось отправиться на войну.
В июле русские войска развернули наступление в Галиции. Здесь-то Парамонов Афанасий был тяжело ранен. Пролежал он в госпитале около трёх месяцев, после чего врачебная комиссия признала его непригодным к дальнейшей строевой службе.
В конце сентября Афанасий Митрофанович возвращался домой. Шёл солдат по краю леса с небольшой котомкой за плечами. Радовался он, и душа его пела, что жив, что скоро вступит в родимое и любимое село, встретится со своей семьёй.
Афанасий вышел на травянистый бугор и увидел вдали своё Лопатино. На полях и лугах стояли смётанные стога соломы и сена.
И так было светло и свежо повсюду, что Парамонов замер в радостном удивлении. «Боже мой! Диво-то какое! Ну, что я без всей этой красоты, без этих полей, без леса, без речушки Узы, без своего Лопатино и без своих мужиков?! И кто я вообще без них?»
Постоял немного и двинулся дальше. Вот он уже подходил к речушке, где над узкой полоской прибрежной зелени переливалось блескучее зыбкое марево.
Парамонов свернул в проулок и спустился к речке. А оттуда рукой подать и до дома.
Вошёл он в родную избу, а там оказался один младшенький десятилетний сынишка Антон.
– Здорово, мужик! А где остальные домочадцы?
– А ты кто такой, чтоб спрашивать? – недружелюбно насупился пацан.
– Эк, какой сердитый! А ты спервоначалу разуй глаза, можа, и признаешь меня.
– Тятяня, это ты, что ль?! – Антон бросился в распростёртые объятия отца. – По голосу узнал. Тятянь, мигом слетаю на покос за нашими!
Антошка выскочил из избы. Следом за ним вышел Афанасий Митрофанович. Повлажневшими от радости глазами он увидел бегущего босоногого сынка в коротких портках и его мелькающие чёрные пятки.
Вскоре парамоновская семья была в сборе. Обнял он любимую дочку Машеньку, прижал к своей груди и почувствовал – бьётся её сердечко, как у подстреленной горлинки. И нежные чувства окутали отцовское сердце. Людмила Михайловна прижалась к мужу:
– Сейчас, отец, пообедаем тем, что у меня сготовлено на сегодня. Завтра пригласим гостей и отпразднуем твоё возвращение с войны.
– Как скажешь, хозяйка, так и будет, – с улыбкой ответил глава семьи.
– Отхозяйничала я, слава Богу, теперь командуй сам, а моё место у печи.
На стол были выставлены глиняные миски с домашними солениями: грибы, огурцы, капуста, каравай ржаного хлеба. Михайловна из печи достала чугун со щами, налила их в одну общую миску, выложила деревянные ложки.
Обедали, как обычно, молча, изредка обмениваясь незначительными фразами. Афанасий Митрофанович исподтишка рассматривал домашних. Изменилась любимая жёнушка за эти два года вынужденной разлуки. Тёплым взглядом окидывал он свою Люду и с грустью отметил про себя, что некогда широкоплечая, крутобёдрая, весёлая, подвижная и жизнерадостная его половинка стала степенной и рассудительной. Другим стало и лицо её – смуглым, обветренным. Похудела. Под подбородком обвисла кожа, а по краям глаз лучиками прорезались морщинки. Густые каштановые волосы кой-где прострочены серебряными нитями. Плечи повисли, ссутулилась и оттого стала меньше ростом. Но прежней осталась её улыбка, доброй и ласковой. Больше всех изменилась дочка Машенька – стала девкой на выданье. Старший сын Антип тоже вытянулся, раздался в плечах, на верхней губе и на подбородке появился пушок, голос погрубел. Подтянулись и три младших сынка.
– Ты что, отец, плохо хлебаешь щи? – обеспокоилась хозяйка. – Не скоромные, правда, они, но, сам знаешь, никто летом не режет скотину, потому и пустые. Ещё сварганю вам на скорую руку яичницу, благо курчонки водятся и несутся хорошо. Попьём чайку. Соскучился, небось, по домашнему напитку?
– Есть малость.
После обеда мать распорядилась:
– Манятка, истопи баню, а вы, сынки, подмогните ей. Антипу с Михаилом наносить воды, а Аркадию с Антоном – дров.
Долго и усердно парился Парамонов в бане. А тело всё чесалось и просило веничка. Два года не мылся он как следует. Забеспокоилась Михаловна, что долго нет Афонюшки.
Прибежала и спросила испуганно:
– Афанасий, не угорел? Живой?
– Живой, Люда, сейчас ополоснусь и приду домой.
Напоила хозяйка благоверного своим целебным чаем до обильного пота, а он поблагодарил её от чистого сердца.
На закате в село стекалось стадо. Из соседнего порядка доносился собачий лай, слышалось блеяние овец и зазывающие голоса :
– Борька! Зорька! Бараш, бараш!
Эти знакомые звуки и голоса тронули сердце, и на душе Афанасия Митрофановича ещё больше потеплело.
К утру все сельчане уже знали, что с фронта вернулся раненый Афанасий Парамонов. Помнили лопатинцы его доброту, уважали за милосердие, потому и потянулись к нему оставшиеся в деревне мужики: кто с казённой бутылочкой, а кто и с самогонкой.
Обо всём расспрашивали. Рассказал им Митрофаныч, в каких боях участвовал, как его ранило, как храбро сражались русичи, и как рекой текла кровушка.
Осенью парамоновский последыш Антон пошёл учиться в третий класс приходской школы. Остальные дети вместе с родителями работали в домашнем хозяйстве и на надельной земле. Сердце Людмилы Михайловны наполнялось радостью, когда видела, как споро идёт работа у домочадцев. Она тоже не оставалась без дел, крутилась как белка в колесе – семья большая, хлопот полон рот. Учила и Манятку всем премудростям деревенской семейной жизни.
•
Отправить свой коментарий к материалу »
•
Версия для печати »
[an error occurred while processing this directive]