Трудно человеку : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/27239/index.shtml'>Юрий Семёнов </a></h1> <span class="date"><span>09 июля 2008 10:49</span></span> <h3><i>Автор:</i> Юрий Семёнов (г. Сызрань)</h3> <h2>Трудно человеку</h2> <P>Мы его невзлюбили, как только он попал в наш вагон. Сначала в белёсом квадрате двери показалось рябое лицо с белыми бровями. Оно как-то неопределённо улыбнулось и вдруг пророкотало:</P> <P>- А-а – детки…</P> <P>Нужно было понимать, что детки – это мы. Разумеется, первое знакомство никому не понравилось, потому что мы отправлялись на фронт, а на фронт, как известно, детей не пускают. Затем на деревянный крашеный пол вагона бухнулся туго набитый вещмешок, и перед нами предстал сам обладатель рябого лица – круглый, похожий на бочонок, военный с ефрейторскими треугольничками на петлицах и при оружии, как и мы. Он провёл по вагону взглядом, снова чему-то улыбнулся и, сбросив скатку в угол на нижние нары, сел на край, развязал мешок и стал есть толстое сало - как простой пассажир в почтовом поезде. Покончив с этим занятием, он завернул остатки в белую тряпочку и сунул куда-то в глубь мешка. Неторопливо вытер губы и весело сказал:</P> <P>- Ну, что, пацаны, давайте знакомиться. Меня дразнют Иван Бугаенков.</P> <P>Мы нехотя назвали свои имена. Он то ли почувствовал нашу неприязнь, то ли ему вообще было всё равно, но молча стал основательно располагаться ко сну, хотя солнце висело ещё довольно высоко, и в желудке ещё чувствовалась послеобеденная тяжесть. Мой однокурсник по техникуму Гена Радич немного с запозданием, но со «спокойной дрожью» в голосе обратился к нашему новому знакомому:</P> <P>- Позвольте уточнить. Мы не дети и тем более не пацаны, как вы изволили выразиться.</P> <P>В глубине между верхними и нижними нарами мутным пятном выделилось лицо Бугаенкова.</P> <P>- А-а – герои! – грохнул он и повалился на спину. – Только не зовите маму, когда сверху засвистит, - добавил он глухо.</P> <P>Эта откровенная недооценка нашей возмужалости крепко ударила по нашему самолюбию. Все мы втайне считали себя будущими героями. Я, например, в себе не сомневался.</P> <P>- Подобное не прощается, - грозным шёпотом заявил Гена Радич. – Ишь, храпит. Наелся сала, как… Кулак, - подобрал он сравнение. Оно, быть может, не совсем подходило к Бугаенкову, но некоторое время за глаза мы его так и называли, несмотря на то, что кто-то из ребят справедливо заметил:</P> <P>- Кулак-то кулак, да ефрейтор – заметили? Старший всё же…</P> <P>- Ничего, я покажу ему при случае, кто чего стоит, - пообещал Гена, выпуская в дверь облачко табачного дыма. Ветер подхватил его и, растрепав, унёс в хвост эшелона.</P> <P>Колёса бодро стучали на стыках рельс. Куда-то в тыл убегал и убегал лес, напоминая, как заметил Гена, огромную пилу, которая пилила край солнца, плавя на нём чёрные зубцы. Над притихшей землёй кружил красный, словно набрякший кровью, закат.</P> <P>Мне досталось спать рядом с Бугаенковым.</P> <P>- А-а, Синицын, - сразу угадал он меня, наверно, потому, что я был самым тщедушным из ребят. Промычав что-то невнятное, лишь бы отвязаться, я лёг.</P> <P>- Не тоскуешь, а, Синицын? - стараясь сдерживать голос, заговорил он.</P> <P>«Вот кулачина, - подумал я, - выспался днём, теперь людям спать не даёт…»</P> <P>- Впрочем, тебе что? – продолжал он, не обращая внимания на мою молчаливость. - Молод ещё. Мать тебе по всему вероятию, пирожков в дорогу напекла. А ты брал бы их. Сам не съел – друзьям раздал. А у матери всё на сердце полегче.</P> <P>«Откуда он знает?» - удивлялся я.</P> <P>- Да-а… А у меня, хлопец, семья осталась. Дочурка Катенька. В первый класс осенью. Букварь ей купил. А она его враз весь и прочитала. Смышлёная девчонка, в меня, что ли?.. Мы с Нюрой говорим, что я в командировку еду, да разве её обманешь, если кругом война? А Володька, меньшой, говорит: «Ты, папка, привези </P> <P>мне Гитлера, я его в милицию отведу.» Чуда-ак…</P> <P>- Долгая война ожидается,- помолчав, снова заговорил Бугаенков, - Обещал беречь себя. Вернуться обещал целёхоньким. Вот так все и обещают. Да трудно человеку на войне живым остаться… Трудно, но я вернусь, - зашелестел он соломой, поворачиваясь на бок, - вот увидишь. Чует сердце, точно я на самом деле только в командировку уехал.</P> <P>Ритмичные толчки вагона убаюкивали. Откуда-то доносился глухой голос, словно старый дед на печи рассказывал сказку:</P> <P>- … Поженились мы с Нюрой – у неё чемодан, да у меня чемодан. Начали строиться. Спали на соломе прямо под звёздами. Всю ночь целуемся, а днём с красными глазами саман месим. А потом Катенька родилась…</P> <P>Снилось мне, что Бугаенков вернулся домой, на руках у него сидят дети, а по рябинкам текут счастливые слёзы. Из толстого вещмешка он вынул картонного Гитлера и отдал его безбровому голубоглазому мальчугану с приплюснутым, как у отца, носом.</P> <P>Проснулся я от тишины. Где-то далеко, словно из-под земли, ухало. В приоткрытой двери на серо-голубом фоне рассвета темнело громоздкое тело Бугаенкова. На его плечах появлялись и исчезали красноватые блики. Соскользнув с нар, </P> <P>я выглянул наружу. Мы стояли на каком-то маленьком разъезде, Возле догорали развалины.</P> <P>- А-а, это ты, - забасил Бугаенков. - Хорошие люди вместе с солнцем встают.</P> <P>«Уж не себя ли ты к хорошим причислил?» - с прежней неприязнью подумал я. И вдруг мне стало стыдно, будто я нечаянно выроненным словом ни за что ни про что обидел доброго человека. Вспомнилось, как Бугаенков рассказывал о своих детях. Голос у него тогда был ласковым, речь журчала, как тихая задушевная песня. Такие песни нередко пела мама в сумраке у окна. Я нажал на дверь плечом, она взвизгнула и отошла. Я тоже свесил ноги.</P> <P>- Слышишь?</P> <P>- Слышу. Артиллерия, - ответил я, косясь на Бугаенкова и невольно думая: «Голос фронта – это тебе не над нами подшучивать. Забеспокоился, старичок?» </P> <P>Он сидел сгорбясь, округлив глаза и, склонив голову набок, навострил одно ухо в небо. И до того напоминал настороженного кролика, что в сердце моём шевельнулась жалость к нему. В мою девятнадцатилетнюю голову полезли думы. Вот жил человек. Жену любил, детей растил, сердцем к ним прирос – что же тут неестественного? А их оторвали от него. И, конечно, вместе с сердцем. Возможна ли большая боль? И живёт он теперь с этой болью и не знает, спасётся от неё или нет. Как он сказал? Трудно человеку на войне живым остаться…</P> <P>- Артиллерия само собой, - не дал мне додумать Бугаенков, - а ты хорошенько прислушайся.</P> <P>И я услышал странные звуки. Словно где-то по временам со стоном вздыхал большой зверь. От предчувствия недоброго у меня защемило в животе. Я сам себе показался маленьким и беспомощным, заброшенным бог знает куда на произвол судьбы. С затаённой надеждой неизвестно на что я взглянул на своего соседа.</P> <P>- Летит, поганец, – сказал он, качнув головой. И от этих простых, каких-то обыденных, гражданских слов я почувствовал себя спокойнее и тоже стал внимательно слушать.</P> <P>- Много окаянных, всё стаями летают, – говорил Бугаенков, - рано поднялись, чтоб им…</P> <P>- Оказывается, не только хорошие люди рано встают, - попробовал я пошутить. </P> <P>Ответа не получил: дневальный пронзительно заорал:</P> <P>- Батальон в ружьё! Боевая тревога!</P> <P>Самолётов было очень много – туча. Утреннее золотистое небо по словам Гены Радича походило на поповскую ризу, обсыпанную чёрными крестами. Мы, сидя в кустах, вскидывали винтовки и стреляли в небо.</P> <P>- Что в слона булавки втыкать, - опять не совсем удачно сравнил Гена. Лицо у него было лимонного цвета, уголок рта подёргивался.</P> <P>- А ты целься,- рассудительно сказал Бугаенков,- да забирай ему наперёд, – он там с ней и встретится.</P> <P>Из леса полетели вверх зелёные ракеты. В небе со всех сторон повисли белые колпачки.</P> <P>- Десант… - прошептал Радич с таким обречённым видом, что я невольно вспомнил, как он вышел с экзамена по анатомии животных и, глядя сразу на всех вывыпученными глазами, просипел: «Провалился…» Я улыбнулся, хотя нам всем </P> <P>было не до смеха. </P> <P>- Что теперь будем делать? – жалобно спросил Гена, окончательно теряя бравый вид.</P> <P>- Воевать! – рявкнул Бугаенков, со злостью досылая патрон, и крепко выругался. </P> <P>Нас быстро построили, и мы отправились за своими командирами отделений, которым, кстати, оказался у нас Бугаенков, - по-моему, занимать круговую оборону. Мы лежали рядом – я, Радич и Бугаенков. Ни страха, ни боязни – одно лишь мальчишеское любопытство: какие они, немцы? Фашисты, то есть. Гена уже на вид успокоился и даже поднял голову, разглядывая заросли.</P> <P>- Ляг, дурень, - обратился к нему с советом Бугаенков, но Радич лишь презрительно покосился на него. По-моему, какое-то мгновение перед взрывом был слышен пронзительный визг, как будто в ухо комар забрался. Я ткнулся носом в траву, земляная крупа сыпанула по спине, голову обдало жаром.</P> <P>- Радич… Гена… - услышал я густой голос, осторожно выглянул из- </P> <P>под локтя и увидел безголовое тело Радича. А прямо перед моими глазами на зелёной былинке из красной капли выбирался муравей. Бугаенков медленно снял обсыпанную землёй пилотку, словно отодрал её от головы. Она, бритая, тускло заблестела. Я молча, как чужой, смотрел на Радича и Бугаенкова. Вокруг свистело, визжа- </P> <P>ло, разлетались в стороны срезанные кусты. </P> <P>- Миномётами шпарит, - цедил Бугаенков сквозь стиснутые зубы. В щелках его прищуренных глаз мерцали злые огоньки.</P> <P>Долго ли шёл бой, не знаю. Очнулся я в лесу со связанными сзади руками. В голове стоял звон невыносимо высокого тона. Видеть я мог лишь одним глазом: другой никак не открывался, но не болел. Рядом, привалясь спиной к старому пеньку, лежал Бугаенков. У него были странные ноги, словно их отрубили, а потом приставили, перепутав правую с левой. Увидев, что я открыл глаз, он кивком указал на </P> <P>стоящего к нам спиной человека в железнодорожной форме и прошептал:</P> <P>- Вот…</P> <P>Тот человек круто повернулся в нашу сторону, медленно передвигая ноги, подошёл к Бугаенкову, не спуская с него глаз. </P> <P>- Ну ты, - замахнулся предатель ракетницей. Ясно, что предатель, кем он мог быть ещё? Бугаенков зажмурил глаза, ожидая удара. В этот миг «железнодорожника» окликнул немец с белыми металлическими репьями на погонах.</P> <P>- Ты по-ихнему маракуешь? – очень тихо спросил меня Бугаенков, косясь вслед «железнодорожнику».</P> <P>- Проходили… </P> <P>- Тогда слухай, Всё слухай…</P> <P>- Зачем?</P> <P>- Надоть.</P> <P>Я не понял, зачем надо, но почувствовал глубокую убеждённость Бугаенкова и стал прислушиваться к разговору врагов. Из услышанного я сообразил то, что они готовились ударить в тыл нашим войскам, а провести их по лесу на исходный рубеж должен он, этот человек, предатель. Теперь мне стало ясно, что никакой он не железнодорожник, а такой же фашист, как и беседующий с ним офицер. Я шёпотом передал Бугаенкову свои соображения. Он задумался. Я тоже думал. И мутно становилось у меня на душе.</P> <P>- Послушайте, Иван…Как вас?</P> <P>- Зови просто Иван.</P> <P>- Почему нас не убили? Мы ж им совершенно не нужны.</P> <P>- Ихнее дело, что кому нужно. Я тому стервецу сказал, что ты писарчук штабной, а я могу помочь им вытянуть из тебя какие-никакие сведения.</P> <P>Негодование сдавило мне грудь и некоторое время я не мог говорить. В голове стучало одно слово: «Шкурник, шкурник…» И больно сосало сердце предчувствие, как будут из меня «вытягивать» то, о чём я не имею никакого представления. </P> <P>Слухи о Зое Космодемьянской в то время уже дошли и до нашего захолустного городка. Иван тоже молчал. Потом, видать, поняв по моему лицу моё состояние, он, словно оправдываясь, печально произнёс:</P> <P>- То бы нас сразу прикончили, как всех, а так есть ещё надежда… Мне бы детей повидать…- добавил он, глядя сквозь верхушки деревьев далеко в небо.</P> <P>- Как вы смели?! – громко воскликнул я и получил тупой удар в лицо. Взвихрились яркие искры и темнота поглотила меня.</P> <P>Сознание возвращалось медленно. Сначала мне казалось, что я раскачиваюсь в люльке, больной и прошу пить, а голоса нет. Потом открыл глаз (второй так и не открывался) и увидел над верхушками деревьев тронутое бледным светом небо – рассвет или закат? Половину его закрывал тёмный силуэт человека. Из-под серой каски на меня смотрело сонное равнодушное лицо. Меня куда-то несли на носилках, сделанных из берёзовых веток. Бугаенкова рядом не было. Убили? Но эта тревога быстро сменилась приливом подозрений. Снова я показался себе маленьким и одиноким, как в страшной сказке, заброшенным неведомо куда. Между стволами косматился жуткий туман, в ушах тоненько звенела настороженная тишина, напоминая почему-то росяную паутину. Ноги солдат, обмотанные мокрым от росы тряпьём, мягко ступали на траву. От каски к каске прошелестел шёпот. Остановились. Недалеко от меня поставили ещё одни носилки. У меня отлегло от сердца: Бугаенков!</P> <P>- Чего огни бормочут?- гулко прозвучал его голос. К нему тут же подскочил немец. Из его подбородка торчали куцые волосины, и я с трудом узнал в нём бывшего железнодорожника. В грудь Бугаенкова упёрлось неласково сияющее лезвие. В тишине прошипело:</P> <P>- Только пикни.</P> <P>На меня навалился тяжёлый солдат. Проткнув штыком мою гимнастёрку, он, улыбаясь, его кончиком поцарапал мою грудь. От этого царапанья по телу пробежал озноб. Я повернул голову к Ивану, словно просил у него помощи, а он ждал ответа на свой вопрос. Из шушуканья чёрных касок я понял, что они вплотную подошли к нашим – видно часового, - доложили своим начальникам (по радио?) и ждут сигнала. Невыносимо чувствовать свою беспомощность, когда наши рядом, а ты знаешь, что им грозит жестокая опасность, и что эта опасность нагрянет неминуемо, но не можешь сказать об этом даже рядом лежащему товарищу: твёрдое лезвие покалывает грудь… Бугаенков смотрел на меня. Его глаза в набрякших красных веках требовали ответа и торопили. Не знаю, каким по счёту чувством, но я понимал его вопрос: «Наши?» Для него я один на свете знал, что – да, наши. Но как я мог ему сказать? Любое слово сейчас стоило жизни. Одно дело говорить о презрении к смерти в тёплом кругу друзей или выступая на комсомольском собрании, совсем другое – встретить её вот так: она стеклянными глазами смотрела на меня из мутной темноты под каской и показывала коричневые зубы. И вдруг меня что-то подхлестнуло, появилось то чувство ложного геройства, когда дерзишь учителю в лицо. Я попытался скроить наивную физиономию и, приподняв голову, прошептал в лицо солдату: «Наши?» Громко прошептал – чтобы Бугаенков услышал. Солдат тяжёлой ладонью, душно пахнущей мочой (почему-то мне этот запах прочно запомнился), больно придавил мой рот. Краем глаза я увидел Бугаенкова. </P> <P>Лицо его было печально, глядел он куда-то вверх и по виску его текла слеза. Над нами появился немецкий офицер. Он что-то гневно прошептал лежащему на мне солдату. Тот кивнул, вынул из кармана пёстрый скомканный носовой платок и стал его запихивать мне в рот, помогая штыком. Я снова покосился на Ивана. И не узнал</P> <P>его. О нём прежнем напоминали только мокрые от слёз щёки, изрытые рябинками, а лицо его стало строгим, суровым и каким-то похудевшим. Я помню его профиль – чуть приплюснутый нос, брови, пучком торчащие вверх и эти самые рябинки, делавшие его голову словно наспех выкованной из металла. Когда «железнодорожник» скрутил кляп, Бугаенков глубоко вздохнул и, надрываясь, на весь лес крикнул:</P> <P>- Немцы!!</P> <P>«Железнодорожник» оторопел.</P> <P>- Не!..</P> <P>Послышался мягкий влажный хруст. Крик захлебнулся. Эхо</P> <P>возвращало крик. </P> <P>Где-то, совсем рядом, бахнул выстрел и раскатился по лесу. Затем – ещё, ещё… </P> <P>Державший меня солдат, поднимаясь, взмахнул штыком. Боль крутым кипятком ошпарила мне руку. Штык так и стался торчать в ней, войдя концом в землю.</P> <P>Как закончился бой, я узнал не сразу, потому что память на некоторое время покинула меня. А нас несли рядом – Бугаенкова и меня. Его тело, размякшее и грузное, покачивалось в такт шагов нёсших его красноармейцев, лицо было спокойно, сосредоточенно, будто бы он о чём-то думал, закрыв глаза. Я вспомнил, как тоскливо смотрел он в небо, прежде чем крикнуть. Тогда я думал, что он, как и я, в отчаянии от нашего бессилия, а он прощался…</P> <P>Тихо разговаривали красноармейцы, несшие нас, и, наверно, думали, что я тоже герой.</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?27754'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=27754'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]