Ночь над Мадридом : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/23308/index.shtml'>Вадим Арефьев</a></h1> <span class="date"><span>17 июля 2008 12:20</span></span> <h3><i>Автор:</i> Вадим Арефьев (г. Москва)</h3> <h2>Ночь над Мадридом</h2> <P>Вообще-то я уже и не верил, что попаду на «Крузенштерн». Особенно в последний месяц. Что-то все не складывались дела с оформлением паспорта моряка. И хотя меня не раз заверяли, что все будет в порядке, что если не на всё плавание, то до столицы Уругвая – Монтевидео – я все равно доберусь на славном нашем паруснике. Но получение паспорта все откладывалось и откладывалось. Кто-то там с кем-то поругался, а я оказался в заложниках этой ссоры. </P> <P>А я уже уволился с работы. Меня проводили, чуть ли не с оркестром, как будущего героя кругосветного плавания. И, признаться, от зависшей моей ситуации на душе было тоскливо. «Крузенштерн», тем временем, шел по Европе, а я все так же безвылазно сидел в Москве и надежды мои с каждым днем ожидания таяли и уменьшались. Я уже перестал звонить друзьям, потому что знал – первым вопросом ко мне будет: «Ну, ты где? Ты как? Ты откуда»? Я решил просто не думать о кругосветке. Как бы нет, и не было ее вовсе. И так жить, до тех пор, пока, если все же она случится, не вступлю я на палубу «Крузенштерна». Что бы отогнать навязчивые мысли я съездил на Успенье во Псков, побывал в Святогорском монастыре на могиле Пушкина. Потом, я поехал к себе на родину – на Урал. </P> <P>Так летели дни и я уже начал подумывать – а не вернуться ли мне на работу. И в это самое время пришло известие, что паспорт моряка почти готов, и что я могу всерьез собираться в дальний рейс. Но я все равно не верил, что это реально может случиться. Да, вот он паспорт моряка – у меня в руках. Да, вот билет на самолет до испанского острова Тенерифе, куда в конце сентября должен прибыть «Крузенштерн». Вот и багаж собран. Вот мы едем на такси, и водитель говорит, что Ленинградское шоссе сейчас забито напрочь, и хорошо, что мы едем в Домодедово, а не в Шереметьево. А я не верю. Не верю я и когда мы проходим паспортный и таможенный контроль. Все ведь может случиться. Например, в сумке у меня «обнаружили» маленькие ножницы: «Уж не террорист ли я»? Я готов пожертвовать ножницами. Что такое ножницы по сравнению с кругосветным плаванием? Но – меня пропускают вместе с ними. Наверное, я не похож на террориста. </P> <P>Мы садимся в самолет с бортовым номером «А-319». Вот он набирает высоту. Вежливая стюардесса в бардовом платье ходит по салону и предлагает журналы, напитки, сувениры. На груди у нее небольшая карточка с эмблемой испанского аэрофлота и с ее именем «Тезла». Мы с моим товарищем и организатором этого «десанта» пьем напиток под названием «Мазут» – смесь виски и «Кока-колы». Нам подают обед в мизерных пластиковых тарелочках и с мизерными бутылочками джина и оливкового масла. Мы летим четыре часа сорок минут – а я все еще не верю, что все это наяву, что все это случилось. Хотя наш самолет уже мчится по огромному мадридскому аэродрому. Десятки рулёжных дорожек сияют красными и белыми огнями. </P> <P>Мы выходим в столичном испанском аэропорту для пересадки. Нам еще предстоит один полет до острова Тенерифе. До этого полета еще три часа. Мы сидим на лавочке в здании аэровокзала. Но ощущения отрыва все еще нет. Да, вокруг иностранцы. Американская пара – муж и жена кормят из соски ребенка. Араб, закутанный в белые одежды, важно прошел мимо нас. Все это можно увидеть и в Москве. Мой товарищ приносит бутерброды с копченой колбасой. Я зашел в туалет помыть руки и увидел, как рыгает над раковиной какой-то восточного вида турист. « Нет,- говорю я себе,- это еще не начало».</P> <P>Но вот объявлена посадка на наш рейс «Мадрид – Тенерифе». Вновь мы в самолете. Я усаживаюсь у круглого окна-иллюминатора: «Может быть сейчас, наконец-то, что-нибудь пойму и почувствую»? </P> <P>Самолет уносит нас в ночное небо, набирает высоту, разворачивается. Под нами сияет и переливается мириадами золотых огней ночной Мадрид. Словно огромные сокровища мира вдруг вспыхнули на черном бархате ночи и сверкают, переливаются для нас. Вспыхивали изумруды различных тонов и оттенков, фиалками цвели аметисты, горели бриллиантами алмазы. И вся эта игра цветов и красок вдруг хлынула в душу, и я подумал, что, наверное, богаче меня просто нет сейчас человека на земле. А впереди нас ждал полет над Бискайским заливом, где тоже сверкали и переливались огни с очертаниями далеких берегов. Нас ждали Канарские острова и какая-то неведомая, незнакомая и неповторимая жизнь, в которой был я маленькой счастливой песчинкой. </P> <P>«Свершилось»,- услышал я собственный голос. </P> <P><B>Канарская тележка</B></P> <P>На Канарские острова, где находился «Крузенштерн», я добирался со значительным грузом. Помимо собственного багажа, почти на год плавания, надо было отвезти еще и сотню футболок с эмблемой «Рособоронэкспорта». Короче говоря, и вес, и объем моей поклажи был приличным. Когда мы прилетели в аэропорт Тенерифе, для перевозки этого груза к такси потребовалась тележка. Казалось бы, все просто – подходи и бери так же, как у нас в Домодедово, откуда мы улетали. Но не тут-то было.</P> <P>Все тележки в канарском аэропорту оказались скованными цепочками. Что бы отсоединить одну от другой требуется в специальный замок вставить монету достоинством в один евро. Хорошо, что со мной летел мой товарищ, у которого эта монета нашлась в портмоне. А если бы его не было, то пришлось бы мне бегать и менять стодолларовую купюру. Если учесть, что ни английского, ни испанского языка я не знаю, то повозиться пришлось бы основательно. Среди многих достопримечательностей этого центра мирового туризма наиболее яркое впечатление на меня отчего-то оставила именно эта тележка. </P> <P><B>Католические свечи</B></P> <P>На канарском острове Тенерифе я побывал в католическом храме. Я зашел туда из любопытства – интересно было своими глазами увидеть, что собой представляет западная европейская церковь. Никогда раньше не был. Однако уже при входе туда – стало неуютно. Причиной тому послужили церковные свечи. Они оказались – электрическими. Перед скульптурами католических святых стоял ящик, в который и были вмонтированы ряды этих самых свечей-светильников. Под каждой из них в этом ящике была прорезь, что бы опускать туда монеты. Чем больше монет опустишь, тем, наверное, дольше будет гореть лампочка-свечка. </P> <P> Глядя на этот свечной ящик, мне почему-то вспомнились автоматы для газированной воды. Бросишь копейку – вода без сиропа, бросишь три копейки – с сиропом. </P> <P><B>Два ястребка</B></P> <P>В первые дни моего похода на «Крузенштерне» я увидел двух небольших ястребков. Может быть, это были и не ястребы, но, по-крайней мере, так их все называли, да и похожи они были на ястребов. Интересно было следить за этой пернатой парой. Они лихо лавировали между мачтами, кружились вокруг судна. Странно было видеть их в море. На воду они, естественно, не садились. Это же – сухопутные птицы. А мы, тем временем, все дальше и дальше отходили от берегов.</P> <P>- Они у нас на фоке живут, - сказал мне однажды мой земляк старший матрос фок-мачты Олег Пузанов.</P> <P>- А чем же они питаются? - спросил я. - В море же нет никаких мошек, а рыбу ловить они не умеют.</P> <P>- Да ничем они не питаются, - ответил Олег. - Мы им хлеба накрошили, воду поставили. Но не пьют, не едят. Вот увязались за нами. Наверное, погибнут в море. До ближайшего берега миль пятьсот.</P> <P>Дня через три наши ястребки исчезли так же неожиданно, как и появились.</P> <P><B>Луна на экваторе</B></P> <P>Забавная Луна на экваторе. Она – живая. Воздух ночью становится прохладнее, чем вода в океане, и вверх – к небу – мощными потоками поднимаются испарения. И Луна в этих теплых воздушных массах начинает по-особому светиться, играть и даже пульсировать. </P> <P>Выйдешь на полубак или на ют и смотришь на нее словно лунатик. А она, будто ощущая на себе любопытный взгляд, все меняет и меняет свои тона и краски. То она ярко-оранжевая, как апельсин, то окрасится в персиковые тона, то станет лимонно-желтой. Важно не торопиться, а подождать, и она непременно покажет свой неожиданный тропический наряд. </P> <P>А еще интересно смотреть как на экваторе день за днем, или точнее – ночь за ночью – нарождается месяц. Если у нас в Северном полушарии месяц идет слева направо. Вспыхнет вначале, даже не серпом, а тоненькой яркой линией и потом растет, растет. В Южном полушарии месяц нарождается наоборот – слева направо. Смотришь, и глазам не веришь: «Неужели, в самом деле – в другую сторону»? </P> <P>Но более всего интересен месяц на экваторе. Там он словно не знает, в какую сторону ему податься. И тогда он поступает очень хитро. Месяц на экваторе идет не справа и не слева, а сверху вниз или снизу вверх. </P> <P>Казалось бы все это уже давно известно не только ученым, но и обычным морякам-странникам. Однако увидишь это сам и чувствуешь, что совершил какое-то очень важное личное открытие.</P> <P><B>Сверчок</B></P> <P>Местом наиболее задушевного общения на судне, на мой взгляд, является ют. То есть – палуба в кормовой части судна. Именно здесь собираются курильщики, здесь до глубокой темноты не стихают разговоры, иногда звучит гитара, короче говоря – место уютное. Именно сюда поздней ночью вдруг прилетел какой-то большой, размером с куриное яйцо, жук. Он был черным, блестящим. Его туловище глянцево сияло в свете палубных фонарей. У него были длинные и быстрые лапы. </P> <P>Кто-то в испуге крикнул: «Дави его»! Но все почему-то отбежали в сторону. В это время жук юркнул под привод Дэвиса – запасное рулевое устройство – и там спрятался. Вскоре на шум подошел наш научный сотрудник и сказал, что скорей всего – это был обычный сверчок. Он даже нагнулся и попытался найти его в темноте. Но так и не нашел.</P> <P>- Хорошо, что вы его не раздавили, - сказал наш судовой «Паганель». - Помните, отчего у Буратино начались неприятности?</P> <P>После выразительной паузы сам же и ответил: «Оттого, что он обидел сверчка».</P> <P><B>Открытие</B></P> <P>Как понять, что ты уже находишься в Южном полушарии? Тем более что вокруг на сотни, а порой и тысячи миль все тот же бескрайний океан. Мне сказали, что есть очень наглядные приметы. Например, вода в раковине. Когда у нас на родине вода уходит в трубу, то водяная воронка кружится при этом по часовой стрелке, а в Южном полушарии – наоборот. </P> <P>Я не поленился, набрал воды в ведро и вылил ее в раковину. Точно! Вода кружится в обратную сторону. Казалось бы, чего там – ну, крутится себе вода по-другому. А на душе так хорошо, словно какое-то личное открытие совершил: очевидное, но невероятное, да и только. </P> <P><B>Южный крест</B></P> <P>Я представлял его совсем не таким, каким увидел. Не знаю почему, но более всего в походе мне хотелось увидеть именно его – созвездие Южного Креста. А оно оказалось совсем не таким, как я его себе представлял. Это вовсе и не равносторонний крест, а скорее ромбовидный. Почему-то мне он напомнил очертания воздушного змея. Четыре различных по яркости звезды по краям. Если мысленно создать внутри этого созвездья перекрестье, то центр даст точное направление на юг. Но дело не в том, направление можно определить и по компасу. Дело в другом. Стоишь на палубе ночью, смотришь на этот крест и думаешь: « Вот ведь оно, чудо-то какое»! А он сияет из немыслимой дали, из глубины мерцающей вселенной, смотрит на тебя и благословляет: «В добрый путь вам моряки-странники»! И хорошо на сердце. Стоишь и бормочешь: «Над нами Южный крест, над нами Южный крест»! Просто фантастика.</P> <P><B>Смерч</B></P> <P>В Индийском океане я впервые увидел смерч. Настоящий смерч. Небо было плотно затянуто серыми облаками, и оттуда – из облаков в океан подвижной струей сползала гигантская водяная змея. Эта картина зачаровывала. Смерч гулял по океану на приличном отдалении от нашего судна, но было хорошо видно какую огромную массу воды он взвихряет и уносит ввысь. </P> <P>Наши фотокоры, как по команде выбежали на полубак, и все щелкали затворами фотоаппаратов, стараясь запечатлеть это явление. Кто-то из них сказал: </P> <P>- Хорошо бы он подошел к нам поближе. Заснять бы его крупнее.</P> <P>- Ну, уж нет, - тут же возразили ему, - а то сорвет с палубы все наши спасательные шлюпки и унесет их вместе с твоим фотоаппаратом.</P> <P><B>Алексей Иванович</B></P> <P>Бывают люди, с которыми и поговоришь недолго, а потом помнишь о них как о родных и близких людях. Вот и Алексей Иванович вспоминается мне с какой-то особой теплотой. Даже произнести приятно: «Алексей Иванович»! И фамилия у него замечательная – Евсевьев. Мягкая такая, чисто русская фамилия. Я любил покурить с ним на палубе – посидеть на лавочке, посмотреть на океанский простор. С ним было спокойно. Он уже пенсионер, много лет провел в море. В этот раз на этапе нашего похода от Санта Крус до Владивостока он был руководителем практики курсантов Санкт-Петербургского морского колледжа. </P> <P>Помнится, в Вальпараисо мы искали телефонный переговорный пункт. А накануне был праздник – католическое рождество. С утра город был пуст, и международные телефоны работали лишь в центре. В центр-то с Алексеем Ивановичем мы добрались, но где находится сам телефон – не знали. </P> <P>- У кого-то бы надо спросить, - сказал Алексей Иванович. - Но, как? По испански-то мы не умеем.</P> <P>Вскоре навстречу нам вышел какой-то местный молодой человек. </P> <P>- Сеньор! – обратился я к нему. – Интернационал телефон? Алё-алё! – изобразил я телефонную трубку возле уха.</P> <P>Сеньор, довольно быстро нас понял, и жестами пригласил следовать за ним.</P> <P>- О, молодец, сразу всё усёк! – восторженно произнес Алексей Иванович.</P> <P>Вскоре мы были у переговорного пункта.</P> <P>- Грассиас, - благодарно произнес я едва ли не единственное слово, которое знал по-испански.</P> <P>- Грация, грация, - еще более благодарно сказал Алексей Иванович.</P> <P>Казалось бы, чего там? Просто вместе прошли по городу. Но не знаю почему, вспоминается мне его сердечная «Грация».</P> <P>А еще раз он рассказал мне небольшую историю об олуше. Олуш – это такая большая морская птица. Туловище у нее, как веретено – прямое, словно точеное из дерева. Размах крыльев – метра два. Это лишь к слову. А сама история такова: </P> <P>- Работали мы тогда возле Антарктиды, - рассказывал Алексей Иванович. Криля ловили. Это – креветка такая мелкая. Погода плохая – туманы, снег с дождем, айсберги. И вдруг, как-то раз к нам на палубу прилетел олуш. Сел, и сидит себе на полубаке. Невиданное дело. Пошли разбираться. Оказывается, этот олуш крючок проглотил. В рыбе чей-то крючок был, и он его вместе с рыбой заглотил. Так у него крючок-то этот в клюве и торчал. И вот ведь – птица-птицей, а понял, что надо к людям спасаться лететь. </P> <P>- И, что же? – нетерпеливо спросил я, - Удалось его спасти?</P> <P>- Да, удалось, - ответил Алексей Иванович. – Операцию у нас на «рыбаке» ему сделали. Жил он с месяц в медблоке, пока клюв у него не зажил. А потом мы его отпустили. Провожали всем экипажем. Олуш вокруг судна несколько кругов сделал и улетел вдаль.</P> <P>Вот и вся история. Но, как бесхитростно, как просто и с каким переживанием поведал ее Алексей Иванович! Не раз после этого его рассказа выходил я на полубак и отчего-то все смотрел – не прилетел ли и к нам пострадавший олуш.</P> <P><B>Ленин на Маврикии</B></P> <P>Второй день нашей стоянки на Маврикии принес новость – оказывается, что среди многих и многих достопримечательностей острова есть памятник Ленину. Мы попросили нашего таксиста-экскурсовода отвезти нас туда. Действительно, там находится памятник или, точнее – бюст вождю мирового пролетариата. Как выяснилось, его установили наши моряки в 1972-ом году, когда на этом острове находилась советская рыбопромысловая база. С тех пор, отлитый в металле образ вождя, так и стоит среди пальм и местных ив. </P> <P>Казалось бы, что тут особенного? Наверное, немало подобных памятников-бюстов точно так же стояли и стоят, по сей день, среди пальм и эвкалиптов где-нибудь у нас – в Ялте, Сочи, Сухуми. Но вот ведь не мчимся же мы туда на такси, чтобы сфотографироваться с Лениным на память. А здесь – на Маврикии – это, что-то вроде экзотики. Рядом же – Мадагаскар, Африка и Ленин. Мой товарищ – корреспондент телекомпании «Звезда» восторженно сказал:</P> <P>- Это будет «главный респект» телерепортажа о нашей стоянке. </P> <P>- Но ведь мы совсем недавно столько снесли, переплавили или спрятали на задворках страны таких же бюстов и памятников,- подумал я. - А теперь, вот, снимаем как центральное событие. Теперь мы говорим: «Респект, находка»! Фотографируемся на память…</P> <P>Обо всем этом я думал уже потом, позже. А тогда – в маврикийском парке – тоже сфотографировался рядом с Лениным. Так – «на автомате», на всякий случай. </P> <P><B>Парусный лес</B></P> <P>Когда я только-только попал на «Крузенштерн», то подумал, что вокруг меня целый парусный лес. Посмотришь вверх – белым-бело. Парусов, действительно, было много. Они были разнообразными: прямыми, косыми, прямоугольными. Попробуй-ка, разберись в них, запомни хотя бы их названия!</P> <P>В одной из бесед с капитаном, я спросил: </P> <P>- Долго, наверное, надо здесь поработать, что бы разобраться хотя бы в названиях парусов?</P> <P>- А чего тут разбираться-то? – ответил он. – Тут все легко запомнить. У нас четыре мачты. На первых трех – паруса, по-сути, называются одинаково. Самые нижние – по названию мачт: фок, первый грот и второй грот. Остальные совсем просто – снизу вверх – нижний, далее верхний марсель, затем нижний, за ним верхний брамсель, и на самом верху – бом-брамсель. Так – на всех трех мачтах. Остается запомнить названия лишь на кормовой – бизань мачте. Нижний парус там – апсель, средний – трисель, а верхний – гаф-топсель.</P> <P>- Но ведь есть еще и косые паруса, - сказал я.</P> <P>- Это еще проще, - ответил капитан. - На бушприте у нас четыре «косяка». Впереди всех – фор-стень-стаксель, за ним – кливер, потом – мидель-кливер и далее – бом кливер и кливер-топсель. </P> <P>- А косые паруса между мачтами?</P> <P>- Между грот-мачтами они называются стакселями. Внизу – грот-брам-стень-стаксели, а вверху – грот-бом-брам-стень-стаксели. Остается запомнить лишь название «косяка» перед бизань-мачтой – это крюйс-стень-стаксель.</P> <P>- А сколько всего парусов на судне?</P> <P>- Максимально – тридцать четыре паруса.</P> <P>«Почти, как букв в алфавите, - подумал я. - А сколько может быть вариантов их постановки в зависимости от курса судна и ветра»?</P> <P>Последний вопрос я задавать не стал. Мне и так все стало ясно. Надо лишь поработать на парусном судне лет тридцать, как капитан, и тогда все будет совсем просто и понятно.</P> <P><B>Шквал</B></P> <P>Вначале мне показалось, что это я уже где-то видел. Примерно так же стремительно несутся по морю десантные корабли на воздушной подушке. Только в данном случае, по океану летел не корабль, а темная туча. Она подобно огромному шару вминала под себя воду, и по краям ее вздымались брызги. Облачность была низкой, и сама эта туча быстро скользила, соединяя небо и море. Я лишь успел подумать: «А ведь она на нас летит»! </P> <P>Тут же все потемнело. Засвистели снасти. Штормовые паруса зазвенели от натуги. Судно резко накренилось на правый борт. Мощным ливнем окатило палубу. Следом ударила в борт волна. Наш «Крузенштерн» застонал возмущенно, точно боец после нечестного удара. Он весь напрягся, готовясь к дальнейшей битве. </P> <P>Однако вскоре все стихло. Шквал, тем же темно-сизым шаром откатился прочь и помчался дальше, куда-то через Индийский океан к берегам южной Африки. </P> <P>И будто в награду за испытание в этот же день, вечером, во все небо вспыхнула двойная радуга. Она долго сияла в небе гигантскими коромыслами, словно осеняя и благословляя наш путь своим поразительно-ярким семицветьем. <U> </U></P> <P><B>Сирень и одуванчики </B></P> <P>В аргентинском городке Ушуайа возникает ощущение сказки. Отсюда, с крайней точки южноамериканского материка суда возят туристов в Антарктиду. Идешь по улицам этого небольшого городка и думаешь: «Так не бывает». На календаре декабрь холодный, а вокруг лето. Причем, не какое-нибудь тропическое – с пальмами и пляжами, а наше – российское. </P> <P>Едва мы сошли с нашего судна, как нас встретила целая поляна одуванчиков. Желтых, пушистых, улыбчивых. Точно такие же одуванчики повсюду растут у нас в мае. Проходим чуть дальше – на газонах лиловый люпин. </P> <P>- Ну, это же мы просто домой приехали, - восторженно говорит мой товарищ. Он – художник. Он нагибается над каждым цветком и подолгу рассматривает его. И вообще – он без устали фантазирует и ликует как ребенок. А ему уже – седьмой десяток.</P> <P>Мы поднимаемся в гору по узким улочкам этого приморского городка и не устаем восторгаться. Вот перед нами куст сирени. Подходим, нюхаем. Точно – сирень! У нас – зима, а в Южном полушарии – лето.</P> <P>- Помните сказку «Двенадцать месяцев»? – спрашивает меня мой попутчик. И тут же продолжает: «Вот куда надо было ехать падчерице в декабре за подснежниками. И никакие Братья Месяцы бы ей не понадобились!</P> <P>- Да, - охотно соглашаюсь я, - устроилась бы уборщицей или прачкой к нам на «Крузенштерн» и вскоре оказалась бы здесь – в Аргентине, на краю света.</P> <P>- Нет, - возражает мне мой товарищ, - не надо из сказки делать грубую реальность. Уборщица или прачка – это не то. Лучше бы сразу, мгновенно. Захотелось зимой сирени, взмахнул волшебной палочкой – и ты в Ушуайа.</P> <P>- Если будет волшебная палочка, - подзадориваю его я, - то и на край света лететь не надо. Взмахнул – и полная корзина любых цветов у вас будет и в декабре, и в январе прямо в питерской квартире.</P> <P>- Ну, что вы все приземляете, - укоризненно посмотрел на меня художник. - Да и зачем здесь волшебная палочка? Здесь и так – сказка.</P> <P><B>Реплика</B></P> <P>На судне есть художник – Андрей Петрович Красильщиков. Он пишет и хранит свои картины в парусной мастерской. Там у него рабочее место. Однажды, когда на судно налетел шквальный ветер и «Крузенштерн» резко накренился на правый борт, Андрея Петровича чуть было не раздавило. Рядом с ним со свистом пронеслась и врезалась в борт огромная, килограмм на двести, швейная парусная машина. С верхней полки, и тоже почти вплотную с художником, просвистел тяжеленный рулон запасного паруса. Кроме этого, вблизи мольберта пролетел большой пень. Именно пень. Его парусный мастер – Лев Николаевич Орлов – использовал, как своеобразную наковальню для установки люверсов – металлических заклепок-отверстий в ткани паруса.</P> <P>Пережив тройное испытание, Андрей Петрович за обедом во всех цветах и красках рассказал о своем чудесном спасении. Этот рассказ явно не понравился парусному мастеру, который сидел с ним за одним обеденным столом. По идее-то, конечно же, и швейную машину, и рулон парусной ткани, и злополучный пень надо было закрепить по-штормовому. Но кто же знал, что шквал налетит так неожиданно, и что в это самое время в мастерской будет находиться Андрей Петрович.</P> <P>Все сочувствовали нашему художнику, советовали ему в этот день больше не работать, а взять да и отметить свой второй день рождения. Лишь один парусный мастер долго сидел, насупившись, и молчал. Но потом все же и он сказал:</P> <P>- Да что вы все тут разахались? Ничего не случилось. И не могло ничего случиться. Петрович у нас – верткий. Его даже вилами в мешке не заколешь.</P> <P><B>Порт-Элизабет</B></P> <P><B> </B>В семь утра, как обычно, по громкой внутрисудовой связи объявили подъем. Четвертый помощник капитана ровным голосом сообщил курс, скорость и местоположение судна. Все это было привычно – каждое утро проходила подобная информация. В этот раз она отличалась лишь небольшим лирическим отступлением.</P> <P>- Справа на горизонте можно наблюдать огни города Порт-Элизабет, - позволил себе небольшое дополнение вахтенный помощник.</P> <P>А было еще темно. Я взглянул в иллюминатор, который находился с левого борта и подумал, что вот и африканская земля показалась, скоро увижу ее собственными глазами. И будет это не просто далекая неизвестная земля, а город с красивым названием Порт-Элизабет.</P> <P>С этими мыслями я еще решил немного подремать, чтобы просозерцать не просто мерцающие огни далекого города, а весь этот город в утреннем свете. </P> <P>Вскоре, минут через тридцать, я вышел на палубу, но города так и не увидел. С правого борта на горизонте всходило солнце. Оно нежно осветило все небо персиковым светом. В золоте лучей тонко играли перистые облака, а их небесный отсвет падал на черно-синюю гладь океана и окрашивал ее в палевые и охряные тона. </P> <P>Как не всматривался я в эту лучистую даль, но города Порт-Элизабет, так и не увидел. Далековато было до берега. Ночные огни, очевидно, проглядывали, а в солнечном свете – не видать. Наверное, это очень красивый город. Не случайно же плывут над ним такие трепетные и нежные облака. </P> <P><B>Свистит кого-то…</B></P> <P>Как-то сидел я ночью на юте – курил. А поздно уже было. Никого вокруг нет. Тихий океан на сотни миль вокруг. «Крузенштерн», как мощная птица идет под парусами миля за милей. Тихо – главные двигатели не работают. Сижу я, смотрю в небо на звезды и слушаю, как шумит волна за бортом. Хорошо так сидеть и думать. И вдруг слышу – свистит кто-то рядом. Тоненько так посвистывает. Я подошел к леерам, вслушался. Нет, это не ветер в снастях, не корпус судна – живой свист. Словно какая-то малая птичка прилетела к нам и посвистывает. Так и не понял я, откуда шел этот тоненький посвист. Может океан, подумалось, какие-то сигналы нам подает. </P> <P>На следующий день я рассказал об этом свисте моему товарищу.</P> <P>- Наверное, это души моряков с нами так разговаривают, - сказал он. - Океан – это же тайна. В нем Вселенная отражается.</P> <P><B>Поручик Астафьев</B></P> <P>В Сингапуре нам довелось побывать на могиле поручика Астафьева. В форте Каннинг есть парк, а в нем, под сенью высоких кокосовых пальм – небольшое кладбище. Среди десятка иностранных могил, хорошо заметен каменный, увитый виноградным мраморным листом, православный крест. Под ним и покоится прах русского моряка-исследователя.</P> <P>Если открыть книгу «Морская карта рассказывает», то в ней можно прочитать: «Мыс Астафьева – Баренцево море, Новая Земля. Обследован 1889 году экипажем шхуны «Бакан». Мыс назван по фамилии производителя гидрографических работ – поручика Корпуса флотских штурманов Владимира Петровича Астафьева». </P> <P>Далее есть и еще одна небольшая информация: «Астафьев Владимир Петрович (1860-1890 годы) окончил штурманское училище. В 1880-1881 годах плавал на крейсере «Европа». В 1885-1886 годах служил в Кронштадтской морской обсерватории. В 1887 году занимался гидрографическими исследованиями в порту и гавани Кронштадта. В 1889 году выполнял гидрографические работы на шхуне «Бакан» у западного побережья Новой Земли. В 1886 году произведен в поручики Корпуса флотских штурманов».</P> <P>Его краткую биографию мы прочитали накануне вечером. А в тот момент, когда мы находились на этом ухоженном вечнозеленом погосте, подумалось: «Как же далеко от родных берегов обрел вечный покой наш соотечественник. Мыс, названный его именем, находится далеко на севере – на холодной, заснеженной и заледеневшей Новой Земле, а последнее пристанище он обрел почти на экваторе. Какая же у него была короткая жизнь. Всего тридцать лет. Но эта жизнь была служением отечеству. А смерть место и время не выбирает». </P> <P>- Он умер в экспедиции, - рассказывал мой товарищ сотрудник Института океанологии Александр Першин. - Интересно меня с ним сводит судьба. Лет тридцать назад я прочитал о нем в журнале «Вокруг света». Мы жили тогда на берегу Енисея в палатке. Было холодно, сыро. Вдобавок ко всему там чуть не погиб один из участников нашего похода. Но именно тогда я впервые узнал о нем. Потом я был на Новой Земле, на том самом мысе Астафьева. И вот теперь – здесь.</P> <P>Некоторое время мы постояли у могилы поручика Астафьева, поклонились его праху и отправились в путь-дорогу. </P> <P>Много чего забавного и экзотического повидали мы в «бананово-лимонном» Сингапуре. Побывали в экваториальном ботаническом саду, с бутылочными и хлебными деревьями, с садом невероятных цветов-орхидей. Проехали на канатной дороге в парк развлечений, прогулок и отдыха на остров Сентозу. Сингапур сиял и переливался своим великолепием дворцов, памятников и небоскребов. Все это вместе постепенно слилось в калейдоскоп цветных и ярких картинок. Однако свершено наособицу осталось наше посещение кладбища в форте Каннинг. Словно сам поручик Астафьев ждал нас там, чтобы пожелать нам доброго пути.</P> <P><B>Черное солнце</B></P> <P>Мы долго не спали, потому что именно этой ночью должны были пройти траверз мыса Игольный – самую южную точку Африки. Место это знаковое – за кормой оставался Индийский океан, впереди был Атлантический. Все были в легком возбуждении и то и дело спрашивали: «Ну, как там? Сколько миль осталось»? Однако ночь – есть ночь, и сам этот перевальный мыс мы увидели лишь на экране радара. Вскоре все отправились спать, что бы рано утром увидеть южную часть африканского берега.</P> <P>Восход был на редкость красивым. Из-за африканских гор золотым лучом пробилось первое солнце. Тонкие перистые облака обрамляли этот луч и тонкими белыми нитями тянулись к нам, образуя корону во все небо. А солнце все поднималось и поднималось. Вот оно уже кругло, но еще не слишком ярко засияло над горами, и стало похоже на красавицу в сияющем кокошнике. Солнце улыбалось нам, приветствовало нас в родной долгожданной Атлантике.</P> <P>Наши фотокоры, профессионалы и любители, без устали снимали этот фееричный восход. После того, как солнце поднялось выше, они закончили свою работу, и один из них подсел рядом со мной на лавочку перевести дух и покурить.</P> <P>- Замечательный восход, - сказал он. - Снимки просто классные. Хорошо получилась солнечная дорожка на бликующем море. Я даже знаю, куда можно будет пристроить эти кадры. Есть одна нефтяная компания, которая делает свою рекламу на таких видах. Все гениально просто. Берут такой фотоснимок, ставят на него свой логотип – и в печать. Единственно, надо будет из золотой солнечной дорожки сделать – черную. Нефть – это же черное золото. Технически – это не сложно. Просто золотой цвет, при компьютерной обработке снимка, меняешь на черный. Получается – классно. И, главное, платят там за каждый кадр очень даже прилично.</P> <P>О чем-то еще хотел рассказать мой товарищ, но я его не дослушал. Африканское солнце вдруг полилось с небес черным золотом, и захотелось куда-нибудь спрятаться от потока его пронзительных лучей.<U></U></P> <P><B>Рыбный косяк</B></P> <P>Несколько суток мы шли по Тихому океану из Акапулько на Гавайские острова. Мексиканская жара постепенно ушла. Даже днем на палубе было не очень жарко. «Крузенштерн», миля за милей, шел почти строго на запад, примерно по одной – двадцатой широте. И хотя до Гавайев было еще идти и идти, но все уже жили предвкушением захода в Гонолулу. И когда я выходил покурить на ют, то примерно знал – кто и о чем будет говорить. </P> <P>- Это место отдыха миллионеров, - уже в который раз информировал нас Юра Масляев. Юра там уже был. - Там такой пляж! Называется – Вайкики! Пальмы, нежный песочек и все на роскошных автомобилях. Сказка!</P> <P>- Да, - подтверждал наш художник Андрей Петрович Красильщиков. – Они там ездят на таких машинах, на которых у нас только миллионеры и суперзвезды ездят. А там – это просто такси. В прошлый раз, - Андрей Петрович тоже был раньше на Гавайях, - на этих машинах местные жители развозили наших курсантов для отдыха по домам. В Гонолулу – немало русских. Там очень красивый центр города – Алоха. Современнейшие дома, прекрасные дороги. Просто сказочный город.</P> <P>- У них там есть специальная служба защиты от акул, рассказывал старший научный сотрудник Саша Ремесло. - Если нырять на коралловом рифе, то можно увидеть просто сказочную подводную жизнь. Коралловые рыбы почти не боятся человека. Они – всех цветов и оттенков. Важно обязательно иметь с собой маску и ласты. Это же подводный тропический мир!</P> <P>Поскольку эти рассказы повторялись по нескольку раз на дню, я понял, что впереди сказка, и стал терпеливо ее ждать. Я даже проснулся однажды ночью от предвкушения счастья. Захотелось выйти на ют и посидеть там, в тишине, помечтать. А было часа три ночи. На корме никого не было. Горели палубные фонари, зеленоватым серпом светил месяц и как-то особенно ярко отливала серебром вода. Я подошел к борту и глазам не поверил – вокруг сплошным ковром плескалась рыба. Я подошел к другому борту – и там рыба. Она шла огромным нескончаемым косяком. Что это за рыба определить я не мог. Может быть – сайра, возможно – это были сарганы, а, может быть, и обычная тихоокеанская селедка. Но ее было потрясающе много. Часа два я просидел на юте, любуясь этим невероятным зрелищем, а мы все шли и шли в этом серебристом косяке.</P> <P>Недели через две мы прибыли на Гавайские острова. Я собственными глазами увидел шикарный пляж Вайкики-бич, я побывал в роскошном центре Гонолулу – Алохе, я объехал на прекрасной машине едва ли не весь остров, побывал в мемориальном центре Пёрл-Харбор, я нырял в маске и видел коралловых рыб. И даже застывшую вулканическую лаву я повидал.</P> <P>- Да, это красиво, это удивительно, - не раз говорил я. И все-таки ловил себя на мысли, что где-то я все это уже видел – может быть по телевизору, или в рекламных туристических журналах. Такими и остались для меня Гавайские острова. Но была и сказка. Ее я увидел ночью на юте «Крузенштерна», когда мы шли из Акапулько в Гонолулу. </P> <P><B>Часы-кренометр</B></P> <P>У меня есть часы, по которым я определяю крен судна. Это самые обыкновенные часы на ремешке. Просто-напросто, перед сном я цепляю их пряжкой на небольшой шуруп над кроватью и они, если есть крен, отклоняются в ту или иную сторону. </P> <P>- Зачем это нужно? - спросите.</P> <P>- А затем, - отвечу, - чтобы правильно выбрать в какую сторону спать. Если судно накренено на левый борт, то подушку надо положить направо. И наоборот. А если ошибешься, то голова поутру будет болеть. Понятно?</P> <P><B>Звучит колокол</B></P> <P>Каждые полчаса на судне звучит колокол. Так звучит время в океане. Сам по-себе колокол очень красив. Сделан он из латуни. На нем надпись «Kruzenschtern». Курсанты тщательно драят колокол каждый день до блеска, и он сияет на солнце, словно золотой. </P> <P>Рядом с колоколом, на самом носу, несет свою вахту впередсмотрящий. Он и отбивает сигналы времени: «Дзы-н-н! Дзы-н-н! Дзы-н-н!». </P> <P>Когда «Крузенштерн» идет под машиной и паруса у него укатаны, то мачты и реи создают перекрестья. Я не поленился и пересчитал – двадцать два креста мы несем над палубой. Всякий раз, как слышу я колокольный звон то, невольно, думаю, что наше судно очень похоже на Храм. </P> <P>«Дзы-н-н»! - и еще одна частица жизни улетела под колокольный звон в океанский простор, в вечность.</P> <P><B>Киты в океане</B></P> <P>Китов в Атлантике мы повидали немало. Особенно часто они встречались нам в районе Патагонского шельфа. Там киты подходили к борту судна почти вплотную. Блеснут черной широкой спиной, и вновь уйдут под воду. В общем, китами на финишной прямой кругосветки нас было уже не удивить.</P> <P>В этот же раз с верхнего мостика по громкой судовой связи прозвучало: «Вниманию экипажа и курсантов! По правому борту – прыгающий кит»! </P> <P>Естественно, через минуту все мы «построились» на шкафуте правого борта, что бы увидеть не просто кита, а кита прыгающего. Однако, как мы не всматривались в океанскую даль, прыгающих китов так и не увидели. Но фонтаны их дыхания были видны примерно в полумиле от судна. </P> <P>Минут через пять-десять ряды наблюдателей подрассеялись: «Кто же не видел фонтаны китов»? К тому же, вечерело. А я еще остался покурить. </P> <P>Нет, кит так и не выпрыгнул. Однако дыхание китов было еще долго заметно на поверхности океана. Два сизых облака, словно резкое дыхание на морозе, время от времени фонтанировали над океаном и сопровождали нас до тех пор, пока не стемнело. </P> <P><B>Капчужка</B></P> <P>Не поздней еще ночью в южном тропике Тихого океана к нам на судно прилетела небольшая, размером с дрозда, птица. Было уже темно и на палубе ярко горели фонари. Эта маленькая пичуга, подобно мотыльку или бабочке, стала биться о фонарь. Вскоре, ослепленная, она упала на палубу. Первым к ней подошел старший матрос Никита. </P> <P>- Это капчужка, - сказал он и взял ее на руки. - Капский голубок к нам прилетел. Они глупые – эти голуби. Летят на свет, а потом погибают. </P> <P>- И что же с ней теперь делать? - спросил кто-то из курсантов.</P> <P>- А ничего не делать, - ответил Никита. - Сейчас она немного очухается, а потом ее надо с силой бросить за борт. </P> <P>- Это зачем же с силой? </P> <P>- А затем, что бы больше не летела на фонарь. С этой капчужкой ничего не случится. На волнах отойдет и полетит в другую сторону. Это же водоплавающий голубь.</P> <P>Минут через пять Никита резко швырнул птицу за борт. Было видно, как она шлепнулась об воду и тут же исчезла во тьме. Больше она к нам не прилетала.</P> <P><B>Летучие рыбы</B></P> <P>Летучих рыб мы встречали чаще других. Едва лишь выйдем к северному или юному тропику – они тут, как тут. Но больше всего этих «летучек» встретилось нам возле Галапагосских островов. Они выныривали из волны и словно воробьи, огромными стаями, неслись метров на пятьдесят-сто, а потом вновь уходили в волну. </P> <P>Так продолжалось несколько дней. Даже шутки о них стали надоедать. То один, то другой кто-нибудь скажет: «Ну, в то, что корабли железные плавают – я еще поверить смогу. А что бы рыбы летали – этого просто не может быть». </P> <P>Мой товарищ, художник, рассказал мне, что в прошлой кругосветке одна из таких рыбешек залетела к нам на палубу.</P> <P>- И что же с ней сделали? – спросил я.</P> <P>- Ну, как – что? - удивленно посмотрел на меня художник. – Вначале, все кто хотел, сфотографировались с ней на память, а потом ее заформалинили для научных целей.</P> <P>- Хорошо, что в этот раз к нам на палубу не залетела «летучка», - отчего-то подумал я. - Пусть лучше они весело и вольно перелетают из волны в волну и сияют радужными, как у стрекоз, морскими крыльями.</P> <P><B>Роса на палубе</B></P> <P>Мы шли по Индийскому океану. За кормой остался третий экватор нашего похода. Было очень душно. Даже кондиционеры не справлялись с этой жарой. Дни тянулись один за другим, и я думал – поскорей бы выскочить вначале за десятый, а потом за двадцатый градус южной широты. Это был самый изнурительный участок пути. Но и в нем была своя радость. Ранним утром на палубу выпада особенно обильная роса. Еще до восхода солнца она крупными каплями покрывала все судно. </P> <P>Встанешь до рассвета и выйдешь на ют. Красиво. Сидишь на лавочке, ждешь восхода, дышишь, любуешься. Проходит полчаса, и на востоке проклевывается солнце. Оно выкатывается из-за горизонта, сияет золотой дорожкой на глянцевой поверхности океана. И в тот же миг наше судно превращается в сказочный терем. Миллионы росинок вспыхивают ослепительным янтарем на снастях, рангоуте, надстройке. Но ярче всех светится палуба. Она – из африканского красного дерева. И каждая прожилка на ней окрашивается особым трепетным светом. Смотришь и думаешь: «Наверное, это дерево, привыкшее к жаре и засухе Африки, оживает в эти мгновения и вспоминает свою родину, свою молодость».</P> <P>Пролетают еще несколько минут, роса испаряется, а вместе с ней уходит и утренняя сказка. Но она обязательно повторяется вновь – важно лишь встать до рассвета.</P> <P><B>Морские змеи</B></P> <P>Я видел их несколько раз – В Южно-Китайском и Яванском море, а так же в Зондском проливе. Они похожи на больших желтых червей с поперечными черными кольцами по всему телу. В длину они – с метр, может быть – полтора. Долго-то их не рассмотришь – судно идет и идет. Стоишь на борту смотришь в воду и вдруг – морская змея. Плывет себе куда-то. Но всякий раз, если кто-то увидит, вскрикивает, как ужаленный: «Смотри, змея»! И все бросаются на тот или этот борт и повторяют: «Точно – змея! Ты видел?! Змея проплыла»?!</P> <P>Всякий раз после такой мимолетной встречи на палубе долго не стихают разговоры. Они примерно одинаковы: «Если укусит такая змея – мгновенная смерть. Нет спасения. Ее яд намного токсичнее яда кобры. В считанные секунды парализует – и все».</P> <P>Всякий раз, когда я видел морскую змею, то потом думал: «Хорошо, что нам не приходится купаться в столь экзотичных, почти экваториальных морях».</P> <P><B>Морская история</B></P> <P>Попросил я однажды одного из боцманов рассказать мне какую-нибудь морскую историю. </P> <P>- Да, некогда, - говорит он мне, - с курсантами надо разобраться.</P> <P>- А что случилось?</P> <P>- Да, так – пошутили. Записали днем на диктофон команду парусного аврала, а ночью, прямо на ухо, своему товарищу эту запись и включили.</P> <P>- И, что же?</P> <P>- Ну, что-что? Там же: «Парусный аврал! Парусный аврал! Парусный аврал! Пошел все наверх!» Вот он спросонья и подскочил. Ноги в башмаки вставил и в одних трусах бегом на палубу. У самой мачты его насилу поймали.</P> <P>- А как же об этом узнали?</P> <P>- Да сами же и рассказали. Хохочут, говорят – пошутили. Вот у них сейчас личное время, пойду с ними – тоже пошучу. Они через пять минут кино приготовились смотреть. А я им уже швабры приготовил – пусть гальюн хорошенько отдраят.</P> <P><B>Черепаха</B></P> <P>Первую морскую черепаху я увидел на походе к Акапулько. Казалось бы, что тут особенного? Ну, да – большая черепаха, плывет куда-то по своим делам у мексиканских берегов. А все равно – забавно. Светло-желтый панцирь у нее в клеточку, лапы-ласты и почти змеиная голова. И сама она такая шустрая – не скажешь, что она ползет, как черепаха. Наверное, увидела, как мы на нее смотрим – и наутек, подальше от борта судна. А то – мало ли что? </P> <P><B>Фрегат</B></P> <P>По пути в Гонолулу нас посетил фрегат – большая океанская птица. Размах крыльев у него, наверное, метра два, не меньше. И сами крылья особые, как у птеродактиля или у летучей мыши – угловидные.</P> <P>Фрегат довольно долго кружил вокруг «Крузенштерна» и, словно напоказ – с большой высоты резко складывал и прижимал к туловищу крылья, и тут же стрелой несся вниз. Говорили, что это птица-агрессор. Фрегат не только охотится за рыбой сам, но и отбирает добычу у других птиц – чаек, олушей, капских голубей. Не побрезговал он и судовыми отходами. После обеда курсанты выбросили несколько фляг с остатками еды, и фрегат охотно полакомился нашей пищей. </P> <P>Фотокорреспондент Юра Масляев крупно снял его во время этой трапезы мощным телеобъективом. И потом, в походе, мы не раз внимательно рассматривали фрегата во всех подробностях. Клюв у него, действительно, очень могучий – крючковатый, хищный. А если смотреть на него снизу, издалека, то это просто красивая, грациозно и легко парящая в небе, черная птица.</P> <P><B>Земляк</B></P> <P>На судне у меня есть земляк – Олег Григорьевич Пузанов. С восьми лет он занимается парусным спортом. Он побеждал в различных международных соревнованиях, сам строил яхты, бывал в разных странах мира. Он руководит Детским парусным клубом в Перми. И вообще – в парусном мире человек известный. В это же кругосветное плавание – он пошел просто старшим матросом. С восхода и до заката он на палубе. Учит курсантов управляться с парусами, сам по нескольку раз в день взбирается на мачты. За плечами у него более сотни парусных авралов. А еще он любит песни. Возьмет гитару и поет всем на радость. Хотя и к нему иной раз подбирается грусть. Порой вздохнет: </P> <P>- Как-то там у меня отец поживает, - скажет, - мы-то вон как далеко забрались. Случись чего и не поможешь. Старенький он уже у меня.</P> <P>- Ничего, - говорю я ему, - все будет нормально.</P> <P>- Конечно, будет, - соглашается Олег. - Отец меня ждет. Мы с ним за кругосветку по стопке еще не раз жахнем. Главное, что бы он зиму пережил. У нас-то на Урале сейчас самые морозы. Снегири прилетели… </P> <P><B>Медведки</B></P> <P>Медведки похожи на ершики для мытья бутылок, только гораздо больше. Все основные снасти «Крузенштерна» в медведках. Вначале я подумал, что они служат для украшения судна. И действительно, если посмотреть на любую мачту, то каждая из них напоминает новогоднюю елку. Но служат медведки не только для красоты, а, прежде всего, для того чтобы паруса не обтирались о тросы. </P> <P>- А почему их назвали именно медведками? - как-то спросил я у нашего парусного мастера.</P> <P>- Ну, ясно – почему, - ответил он удивленно. - Потому, что они, как гусеницы медведки. </P> <P>- Да, очень точное сравнение, - согласился я. – Только гусеницы-то зеленовато-коричневые, а у нас медведки – белые и пушистые.</P> <P>- Это они сейчас белые и пушистые, - возразил мне парусный мастер, - потому, что мы их сплели совсем недавно. А пройдет недели две-три – и они станут от пыли и гари коричневыми.</P> <P>- Откуда же в море пыль?</P> <P>- Как откуда? Из космоса. К тому же движки у нас работают – гарь летит.</P> <P>И точно – недели через три нашего похода белые и пушистые медведки стали темно-коричневыми. Правда, вскоре их заменили новыми.</P> <P><B>Страна перелетных птиц</B></P> <P>Когда мы приехали в российское посольство в Уругвае, то первое, что узнал я об этой стране – это смысл ее названия. Уругвай переводится с индейского языка, как страна перелетных птиц. Правда, красиво? Сказал всего лишь одно слово: «Уругвай», и целая картина перед глазами. Но нам и говорить ничего не надо было. Мы пришли в Монтевидео, по-нашему, осенью. На дворе был ноябрь. В южном полушарии – это, как у нас весной, в мае. Все утопало в яркой молодой зелени. Солнце сияло так ярко, как я нигде и никогда раньше не видел. </P> <P>- Здесь нельзя ходить без солнечных очков, - то и дело повторяли нам сотрудники посольства. – И обязательно надо использовать крем от солнца. Сгореть можно в пять минут. Монтевидео – это же самая южная столица в Южном полушарии. Надо быть осторожным. Тут самый высокий процент заболевания кожи у людей. </P> <P>Но осторожным быть не хотелось. Представляете – конец ноября, а вокруг все просто полыхает от молодой зелени, лазурного неба, искристого моря. И, главное – как поют, как щебечут на все лады уругвайские птицы.</P> <P>- Как же чудесно у вас тут поют птицы, - восторженно сказал я сопровождавшему нас сотруднику посольства.</P> <P>- Это, конечно же, хорошо день, два, три, ну, неделю послушать. А потом тишины захочется. Они ведь тут почти круглосуточно поют. И спрятаться просто некуда.</P> <P>Недели через две мы покинули страну перелетных птиц. Экзотическая и приветливая страна – осталась за кормой. О ней теперь хорошо и приятно вспомнить или рассказать кому-нибудь. Рассказать о том, как там хорошо и красиво, и еще о том, как приятно потом возвращаться домой.</P> <P><B>Штурвал</B></P> <P>Скажешь: «Штурвал», - и уже понятно – речь о море. Знаковое слово. Когда мы в море – у штурвала постоянно несут вахту рулевые курсанты. В спокойное время они стоят втроем, а когда штормит – вчетвером. В сильный шторм вместо курсантов на руль заступают матросы – очень важно удерживать судно носом к волне.</P> <P>О нашем штурвале просто сказать – мало. Его надо видеть. Сам по себе – он произведение столярного искусства. Представьте два больших колеса из красного дерева. Каждое – более метра в диаметре. От центра этих колес, идут мощные балясины, которые потом становятся рукоятками. По периметру этих колес идут латунные накладки. Ежедневно их драят до блеска, и штурвал от этого сияет и светится.</P> <P>Как-то я стоял и думал: «На что же все-таки похож наш штурвал»? И вдруг понял. Он похож на солнце, такой же круглый и лучистый. Многие годы моряки надежно держали его в крепких руках, и теперь он сам всегда готов поделиться теплом их ладоней.</P> <P><B>Боцман Привалов</B></P> <P>Право же стоит хотя бы раз послушать музыку парусного аврала. Причем с самого начала. Вот подается исполнительная команда: «Пошел все наверх»! И уже помчались, побежали курсанты и экипаж из кубриков – наверх, на палубу. Сотни ботинок дробно стучат по трапам. И вот уже боцмана взяли свои трубы-матюгальники и – тут уже звучит настоящий парусный оркестр. Это надо слышать. Представьте себе крепкого загорелого боцмана с этой медной трубой. И летит над палубой: «Выбирай, б.., бом-брам-бр-р-рас»! Так командует Миша Привалов. У него мужественное словно бы рубленное топором лицо. Вслушайтесь еще раз, и станет понятно: «Выбирай, б.., бом-брам-бр-р-рас»! <U></U></P> <P>А вечером была баня. Мы пошли в сауну. Там был и Миша. Он сидел на полке словно султан – на голове у него был свернут тюрбан из полотенца. </P> <P>- Как здорово у вас получается командовать, - искренне сказал я ему. И я повторил ту самую «музыкальную» фразу.</P> <P>И вдруг я увидел, что Миша засмущался. </P> <P>- Иногда бывает, сказал он, - сорвется какое-нибудь лишнее слово. Я ведь понимаю, что курсанты еще дети. Но сама наша работа требует жесткости.</P> <P>Не раз до того и потом я видел, как внимательно и бережно работает Миша с курсантами, как старается объяснить им всю суть непростого парусного дела. По-отечески он заботился о каждом.</P> <P>Позже я узнал, что у Миши был сын, который погиб год назад. Когда Миша уехал из Владивостока по семейным обстоятельствам, то вторая грот мачта как-то осиротела. Хороший он был, обстоятельный боцман. </P> <P><B>Буфетчица Алла</B></P> <P>Родом Алла с Украины. На судне она работает уже давно. Работа у нее тяжелая. Полсотни человек обслуживает она четыре раза в день – на завтрак, обед, полдник и ужин. Трудится она хорошо и добросовестно. И вообще она человек ответственный и прямой – не терпит беспорядка. Но что ни говори, а на камбузе почти всякий раз остается много пищевых отходов. Их, целыми флягами выбрасывают за борт – на радость морским птицам и рыбам. Однажды Алла по этому поводу вздохнула:</P> <P>- Сколько хорошей пищи мы каждый день сваливаем в океан. Как бы хорошо хоть одного поросеночка завести. Быстро бы откормили.</P> <P>Этим ее сожалением в одной из бесед я поделился с капитаном.</P> <P>- Еще чего не хватало, - возмутился он. - Им дай волю так они живо здесь свинарню разведут.</P> <P><B>Подарок</B></P> <P>У нас на судне есть старший научный сотрудник – Ремесло Александр Васильевич. Вообще-то он не просто старший, а единственный представитель науки на «Крузенштерне». Правда, согласно судовой роли, есть еще и – научный сотрудник. Это – я. Но, поскольку, к морской науке, да и к науке вообще, я никакого отношения не имею – соответственно и кадрового научного разнообразия среди экипажа судна у нас нет.</P> <P>Однажды Александр Васильевич рассказал мне, что очень не хотел видеть меня на борту «Крузенштерна». Тогда мы были еще не знакомы. Действительно, ну, зачем бы ему был нужен я? Температуру или соленость воды я замерять не умею, названия птиц и рыб не знаю, географическими знаниями не обладаю. Короче говоря, когда я все же прибыл на судно, то он не обрадовался. Хотя вскоре мы подружились. Он даже в своей научной лаборатории выделил мне рабочее место. Лаборатория находилась в корпусе судна ниже ватерлинии. Соседи по кубрику прозвали мое рабочее место подводной лодкой, а меня, естественно, подводником. </P> <P>Александр Васильевич там периодически замерял соленость воды, производил какие-то опыты, формалинил различную, пойманную нашими судовыми рыбаками живность, а я тихонько сидел в сторонке и писал свои «вирши». В общем, мы неплохо там уживались. По-крайней мере – не мешали друг другу. </P> <P>Так пролетело месяца три моего похода, и вдруг я узнал, что у Александра Васильевича скоро день рождения. Какого-либо существенного подарка у меня не было, и я, хотя совершенно этим не увлекаюсь, отважился написать ему стихотворение. Вот оно:</P> <P><B>Русский Паганель</B></P> <P><B>Попытка предновогоднего стихосложения</B></P> <P>Видишь, Саша, в Чили – </P> <P>Стоит новогодняя ель.</P> <P>С днем рожденья, Васильич – </P> <P>Единственный наш Паганель!</P> <P> </P> <P>Бывает по-разному, Саша – </P> <P>В России – сейчас метель.</P> <P>Так и проходит наша – </P> <P>Жизнь, дорогой Паганель!</P> <P> </P> <P>И годы летят стремительно – </P> <P>Средь разных портов и таверн.</P> <P>Храни тебя, Саша, бдительно – </P> <P>Молитва и «Крузенштерн»!</P> <P> </P> <P>В жизни случалось разное – </P> <P>Бывало – садились на мель,</P> <P>И, все-таки, самое главное – </P> <P>Живет в душе – Паганель!</P> <P> </P> <P>Всем нам дана с рожденья – </P> <P>Гоголевская шинель.</P> <P>В самопреодолении – </P> <P>Русский наш Паганель!</P> <P> </P> <P>Это – судьбы коварство – </P> <P>Болезнь с названьем «Жюль-Верн».</P> <P>Нет от неё лекарства, </P> <P>Есть – «Крузенштерн»!</P> <P> </P> <P>И будет, Саша, наверно – </P> <P>Всё круче, с годами, метель.</P> <P>Шумят паруса «Крузенштерна»,</P> <P>Стоит новогодняя ель.</P> <P><I>Барк «Крузенштерн», Вальпараисо, Чили. </I></P> <P><I>25 декабря 2005 года. </I></P> <P align=right><B><I></I></B> </P> <P>На вечере, который проходил в тринизе (помещении для иностранных практикантов), в кругу нашей журналистско-научной братии – я прочитал это стихосложение. Александр Васильевич был растроган. Я тоже был доволен тем, что угодил имениннику, и, главное, что не оказался «с пустыми руками» на этом мероприятии. </P> <P>Однако, странное дело, по истечении нескольких дней, один из наших товарищей, вспомнил о моих рифмах, и сказал: «Ты, конечно же, молодец, хорошее написал стихотворение. Только, вот, Александр Васильевич не совсем такой, каким ты поэтически изобразил его». И – ушел. А я остался в раздумьях. Я ходил по палубе, смотрел в океан и думал: «А каким вообще бывает человек – на самом-то деле»? </P> <P>Когда перед сном я умывался, то взглянул в небольшое зеркало, что закреплено над рукомойником нашего кубрика. И вдруг понял, что оттуда на меня смотрит какой-то другой, не вполне знакомый мне человек. </P> <P><B>Шутка доктора</B></P> <P>Доктор на судне – фигура особая, крупная. И внешне он больше всех. Весит Александр Васильевич, как минимум, центнера полтора. Несмотря на свою тучность, человек он веселый. Юмор у него своеобразный – докторский. </P> <P>- Рад вас видеть, - сказал я ему, как-то раз, в качестве приветствия.</P> <P>- А чего это вы рады меня видеть? – ухмыльнулся он. – Умереть, наверное, боитесь? Все равно умрете. Ха-ха-ха! </P> <P><B>Староверы в Уругвае</B></P> <P>Не раз во время нашей стоянки в Монтевидео, я слышал то от кого-нибудь из посольских сотрудников, от представителей агентирующих фирм, или от разного рода торговцев, которые во множестве вились вокруг нашего судна о том, что в Уругвае живет община русских староверов. Узнал я и о том, что живут они не близко – километров за 300 от города. А поскольку паспорт моряка разрешал отъезжать от места стоянки судна не более чем на двадцать миль, то есть, около <ST: metricconverter ProductID="40 километров">40 километров</ST:>, то повидаться с ними особой надежды я и не питал. И хотя стоянка в порту у нас была долгая – почти две недели находились мы в Уругвае. Но, признаться, не рассчитывал я, на то, что получится увидеться с этими необычными земляками. А – хотелось. Хотелось, и поговорить – как, мол, живется им за тридевять земель от своей исконей родины. Хотелось, услышать насколько сохранили они родной язык. Да, просто, увидеть – во что одеты, каковы черты лица. Короче – насколько сохранили они себя в этом дальнем-предальнем южном полушарии. Но я понимал, что шансы, практически, нулевые. Что это – почти невозможно.</P> <P>И вот эта встреча состоялась. После очередной прогулки по ослепительно солнечному Монтевидео я возвращался на судно. Я уже сидел на катере, в компании моих товарищей, и минут тридцать и ждал, когда нас доставят на «Крузенштерн». Само наше судно стояло на рейде – в двух милях от порта – на якоре. Я сидел и думал, что это какая-то странная задержка. Обычно-то мы всегда своевременно – минута в минуту – отправлялись. А тут – стоим и стоим. А было жарко. Особенно внутри этого небольшого катерка.</P> <P><I>- Это мы, наверное, посольских ребят ждем, - заговорил кто-то из моих попутчиков. – У них там делегация за делегацией к нам. Туда-сюда - только и ездят. «Крузенштерн» у нас здесь вроде как - министерство иностранных дел. Все каких-то гостей водят и водят. Наши паруса им показывают.</I></P> <P>И вот они появились. Мать и дочь. Ульяна Павловна и Софья Андреевна. Я сразу их узнал. Нет, не то чтобы по имени-отчеству. Просто я сразу понял, что они – это те самые наши русские староверы. Думаю, что все их узнали. Да и не узнать их было просто не возможно. Русые волосы. Длинные традиционно-русские светлые сарафаны. Характерная вышивка. И, дело даже не в этом. А просто – фигуры, лица. Это были женщины какой-то особой стародавней стати. И – глаза. Широко открытые, спокойные, полные достоинства глаза.</P> <P>Надо ли говорить? О чем мы поговорили по пути на «Крузенштерн»? Да почти ни о чем. Познакомились. Уж слишком плотно нас было внутри небольшого портового катерка. Может быть, рассмотрели друг друга. Не более того.</P> <P>И вот мы на судне.</P> <P><I>- Здорово тут печет у вас,</I> - сказал капитан-наставник Геннадий Васильевич Коломенский. Ему, видимо, выпала миссия сопроводить необычных гостей по судну, и надо было как-то завязать разговор.</P> <P>- А вот жарко-то, то круто повернуло, - ответила Софья Андреевна. – Но вот, сейчас, дождь прошел. На прошлой неделе. Да и на этой неделе был дождь. Оно как-тось здесь быват пройдет, а к нам-то придет - дён на второй да на третий. У нас позже быват дождь.</P> <P><I>- А березки тут растут у вас?</I> – включился в разговор мой товарищ и коллега Володя Кирюхин - наш пресс-атташе, как называют его на судне.</P> <P>- Нет. Кустарник у нас тут…, как сказать…, терновник растет, а не березка.</P> <P><I>- А церковь у вас деревянная?</I></P> <P>- Деревянная. </P> <P><I>- А из чего ее построили? Из какого дерева?</I></P> <P>- Из эвкалипта, наверное. Здесь большинство - дерево, строевое – из эвкалипта. А хорошего настоящего дерева, чтобы само по себе в лесу росло – нету здесь. Есть хорошее – акторобу, но оно только на бревнышки годится.</P> <P><I>- Акторобу?</I></P> <P>- Да. Оно – не гниющее дерево. Оно - за много лет вырастает. И такое тяжелое становится - что камень. А вот саженого эвкалипта – много. А чтобы такое – строевое дерево – нету здесь.</P> <P><I>- Сосна, наверное, тут растет?</I></P> <P>- Нет. Этого - нет. Может, где-то и увидите, посаженную. Так - для красоты, где-нибудь, в оградочке. А, чтобы много где-нибудь посажено было – нет. Елки - садят. Каку-то елку садят, одну. Ее – для бумаги. Ее – сдают в Испанию. Вот - эта вот - ель. Потом, вторая еще есть. «Сирийская», или еще как-то ее зовут. Она тоже годится для постройки. Но ее очень мало. Ее даже в другие страны вывозят. Большинство – эвкалипт. </P> <P><I>- Давайте посмотрим с вами наш судовой музей,</I>- предложил Володя Кирюхин.</P> <P>- Ну, посмотрим. История тут у вас - в живом состоянии. </P> <P>Из разговора на ходу.</P> <P><I>- Да. Тут у нас всюду живая история.</I></P> <P>- Ну, вот, когда мы поедем в Россию, побольше узнаем. Живы, будем. Оно не так-то дорого и выходит – поехать туды.</P> <P><I>- А вы уже бывали в России?</I></P> <P>- Никогда. Интересно, но…. Помоги, Господи. Счастливы будем, дак. Мои родственники, недавно, из Бразилии - ездили в Россию. Оне бывали там везде – у наших. У меня там есть двоюродный братанник и две сестры – Анки. Тетка наша померла уже. У нее рак был в крови или в костях. Что-то такое. Но она еще – не так что бы…. Не так и много было лет ей. Болесь свое взяла. А дети ее живут там. Там целый поселок есть.</P> <P><I>- А как называется этот поселок?</I></P> <P>- Не помню. На Амгуни. Река – Амгунь. Поселок…, не помню. Забыла. Я не писала, так – не помню…. Берёзовое. Деревня – Берёзовое.</P> <P>В это время к нам присоединилась телевизионная группа «Звезда».</P> <P><I>- Хотели бы вас наши телевизионщики снять,</I>- обратился Володя Кирюхин.</P> <P>- А, не велено нам себя показывать. Это - не разрешается. Я от себя не могу не разрешить, не запретить. Но наша религия - не разрешает. Вы, простите нас за это.</P> <P><I>- Нет. Это вы нас простите – за то, что мы обратились к вам с такой просьбой.</I></P> <P>- Ни чё, ни чё. Это можно – спрашивать и разговаривать. Это все можно.</P> <P>Мы вошли в судовой музей.</P> <P>- Это крокодил?</P> <P><I>- Да. Это все подарки. Крокодила подарили на Кубе во время визита.</I></P> <P>- В Боливию вам надо заплыть. Там…. Порт есть в Боливии. Почему – нет? В Боливии не были?</P> <P><I>- Нет. Там не были.</I></P> <P>- У меня родственники в Боливии живут. Дочки – там.</P> <P><I>- То есть по всему свету родня? И на Аляске, наверное, есть кто-то?</I></P> <P>- Есть. На Аляске у меня – тетки, братанники. Моей маме было 80 лет. Сейчас сестры ее проживают в Канаде, и - в Оригоне живут. Одна там осталася. И на Аляске – две осталися. Все оне уже поумирали. И дядя – мамин брат – один всего остался. Восемь девок, один я.</P> <P><I>- А как фамилии у вашей родни? Вот Вы – Черемнова…</I></P> <P>- Мамина фамилия была – Маркишева. А так, у нас в поселке – Павлов есть фамилия - мой братанник. Берестов, Чупровы, Ефимовы. Ну, а мои дети – не Черемновы, а Бочкарёвы. Потому что мой муж был – уругваец. Он – русский же. Бочкарёв. А моя свекровка была – Футина. Она – не русская. Она другой какой-то нации. Белорусы…. А – Бочкарёвы – они, как казаки были какие-то.</P> <P><I>- А вы, видимо, сибиряки коренные?</I></P> <P>- Нет. Почти что так. Потому, что моя бабушка, дедушка – они из Сибири были. Из Красноярска были. Качкаровка – деревня. Они - из Качкаровки были. Когда, этот, ходил – Дерсу-Узала – он был в ихней деревне. И, дядя Сидор – моей бабушки брат, он был небольшой – он его помнит. И я, здесь – в Монтевидео – фильм увидала «Дерсу-Узала».</P> <P><I>- Это про встречи с Дерсу-Узала нашего русского писателя-путешественника Арсеньева?</I></P> <P>- Да, Арсеньева. Капитан Арсеньев. Он был не просто – капитан. Он – экспедицию возглавлял. Его так называли – «капитан». Я дома – там приехала – и рассказываю. А он <I>(дядя Сидор – ред.)</I> – говорит, что ты фильм увидела, а я сам его видал – в Кочкаровке. Это, скажем, оттедова – еще звали Кочкаровка. Город – Красноярск был. Там - ишшо ить были деревни. Только я не помню – как называются. А потом, когда перешли в Китай-то, пришли в Харбин. В Харбине жили. Но - не в городе жили, а своим участком – тоже жили. Там уже поселки были – с названиями китайскими. Какие – сейчас уже не помню – как называли их. Видишь, а раньше, хотя и в России, хотя и в Китае – куды избрали место: переселяют и живут. И – всё. Пошли – все оставляют. И – пошли. Все-таки нам сказали – какие вещи нам можно взять. Так же – и в Китае было. Когда мы поехали - в Китае - там тоже началось такое…. Немножко – не по нам, наверно, было. Я маленькая была. Мне три года было. Нас взяла организация - всемирная. У нас своего средства - не было.</P> <P><I>- Это, наверное, Международный красный крест?</I></P> <P>- Ага. Нас – вёз. Довезли нас до Гонконга. И в Гонконге – тогда оттуда выбирали место – куды поехать. Кто – уехал обратно в Россию. Кто – поуезжали в Австралию, в Новозеландию, Бразилию - Парану. Вот нас – привезли в Парану. Тут я, немножко, помню – что с «Камеона» нас сгрузили - посадили в муравьятники; где нас искусали. Ни палатки, ни чего не было. Но, потом, палатку – натянули. Свою же. У нас была, эта…сами пряли, ткали изо льна. И вот – льняная палатка. Под ней, не знаю как, но жили.</P> <P><I>- А нет ли какой-либо книги воспоминаний о Вашей жизни, о Вашем пути? Не написано?</I></P> <P>- Не думаю. У нас – из нашенских – писателей не было ни кого. А так, никогда, нигде…</P> <P><I>- А, просто, историю не собираете? Какого-либо музея у Вас нет?</I></P> <P>- Нет, ни чё нет. У нас так живут - знашь, если бражка есть – выпить – выпьют, погуляют. Ну, пришел день рабочий – работают. А что бы, чем-нибудь – такое…, интересовались? Никого, абсолютно, ничего.</P> <P><I>- А какие-то предания?</I></P> <P>- Нет. Живут так – как им сдались. Или же по-старинному, как-то всё. Так – как раньше было: «право-лево» – не знали, «сено-солома» – только и знали. Так же – и у нас сейчас. Дети, скажем, образования не имеют ни какого. Он, тебе, выскочит – накричит чего-нибудь – и пошел-себе. А, не ученые. По-испански – не ученые совсем. Мои дети – учены по-испански. Потому – что я жила <I>(в испанской среде – ред.)</I> – то у их свое образование есть. Мой сын недавно вышел – на телевизоре. Приехали так же – с бухты-барахты. То – в Монтевидео, пока, был – по всему Уругваю показали. То – все благодарили его образование. Что – не ученый – и, знает – ответить.</P> <P><I>- Это сын Николай?</I></P> <P>- Нет, Гавриил. У меня – Николай и Гавриил. Но, Николай, старший сын. Он, кактось, немножко, или же стесняется, и как-то – не может. А, тот – он, кактось, больше так – открытый. Ему – 22 года. Он – высокий такой. Почти два метра. Красивый парень.</P> <P><I>- В маму, наверное, пошел?</I></P> <P>- Рабочий. Мой муж оставил нас, когда ему было 17-ть лет. Ушел от нас. Он нас просто обворовал, ушел от нас. Мы остались - без ничего. Ни крыши у нас своей не было. До сих пор нету дома своего у нас. Но люди мене помогли. Мы купили участок земли – 45-ть гектар. Там есть домик. Нужно крышу только перекрыть. И, все еще - не можем. Нужно собрать деньги. Нужно – тысячу долларов на крышу. Но дети стали работать. И, кактося, я на их гляжу – они два брата – они сто гектар обихаживают. Обихаживают – вдвоём. Они ни – это, как сказать – лишнего ни с кем не имеют разговора. Они – меж собой: «Давай, Коль, вот так сделаем. Вот так – сделаем. А, давай, вот так сделаем». И у них как-то само стало – как, что. Как, чего – лучше? Они сами догадываются – как и чего сделать – как хорошо. Как – вот это? Вот, они все, знашь, сами стараются. Уже без отца живут. И отец наш – остался…. За четыре года семьдесят тысяч долларов прогулял. Пришел теперь – проволоки городит. А нас оставил – без ничего, без денег. Без - ничего. Но, мы, слава Богу, помаленечку, всё-равно работаем…</P> <P><I>- Какая непростая судьба-то у Вас. Как не просто было Вам подниматься.</I></P> <P>- Очень трудная судьба. Очень трудная. Моя жизнь произошла – я, как какой-то, всё, работник в семье. Когда мне было 17-ть лет – мы потеряли отца. Из деревни – из нашего посёлка – никто не разговаривал по-испански. Одна я говорила. А я – не учёна нигде. Я, так – родом. И, давалось – скоро. Я научилась по-испански говорить с людями. Значит, <I>(в смысле – в семье насчитывалось – ред.)</I> моя бабушка была – моего отца мама. У неё – дочка – больная эпилепсией была. То, значится – я открыла торговлю. Продавать и с чакры вести. Или – зелень, или – яички, или – сметану, творог – всё такое…</P> <P><I>- С чакры – это учет?</I></P> <P>- С чакры – это с участка. То, я зачла этим тогда торговать. Бабушке – продавала. Себе. И бабиному брату – вот – дядя Федос, который здесь. Они бездетные были. Имя - <I>(в смысле – всем им – ред.)</I> продавала. Потом - братану моему. Тяте моему – мы «тятей» зовем по-старинному – отца. У их тетка была ишшо. Для всех. Соберут меня – с пятницы. Дюжин сто – яичек, да кил тридцать – масло, там, и творога, и сметаны. Всего. Я везу всё. Продаю…. Продала, я. Все продукты – набрала. Рассчитала. Привезла всем имя…. Потом – когда я вышла замуж – мне было уже 24 года. Но мой муж – он хотел на мне жениться, когда мне было 12-ть, 13-ть лет. Но он меня - не интересовал. Вообще, меня – замуж – не интересовал. И, как-то он мне не нравился…. Он приехал…. А мы уехали оттуда, когда отца потеряли – отец утонул – года два. И чё получилось? Он <I>(отец – ред.)</I> был очень добрый человек. Очень хороший был человек – и с людями, и, не знаю…, таких людей надо поискать…. И, значится, я осталася, с семьёй. Ростила – семью мамину. Почему (в смысле – потому что – ред.) - нас было – восьмеро. Нас было восьмеро - у мами. Потом мы переехали в Бразилию. И он – приехал за мной в Бразилию. Бочкарёв-то. Плакал, чтобы я за него вышла замуж. Но я – не хотела. Не было у меня желания за него идти. Но – приказали….</P> <P>И тут, да простит меня читатель, почти по законам «телесценаристики», возник неожиданный перерыв в нашей беседе. Причем, тут нет, и не могло бы быть, ни какого юмора. Просто – к борту нашего судна подали катер. Время присутствия наших гостей на «Крузенштерне» истекло. Я решил, что завтра, а мы еще стояли в гавани Монтевидео пару дней, повстречаюсь с нашей гостьей и собеседницей. И беседа продолжится. Я узнаю, как устроен у них быт. Когда и откуда вышли они из России. Да, мало ли о чем я спрошу?</P> <P>- Приходите утром, туды, к нам, - пригласила для продолжения разговора меня Ульяна Павловна. - Мы завтра утром свободны. Мы – на Спрэй три Крус. Если Вы Виктора <I>(сотрудник посольства России в Уругвае – ред.)</I> попросите – он Вас доставит. Он к нам приезжает. Приедете – поговорим. Там у нас во дворе – очень хорошее место. Тишина там. Мы можем поговорить.</P> <P>Но, не случилось. Нас перебросили с одной якорной стоянки на другую. Были проблемы с глубиной под килем во время отлива. Капитан, понятно, нервничал. Сход на берег был отменен. Так бывает. Единственно, что меня радует – мы все-таки успели поговорить. Пусть без продолжения «сериала». Это же наши русские люди, которые каждодневно живут на далекой южноамериканской земле, под жгучим уругвайским солнцем. Они никогда не были на своей далекой родине. Но, я надеюсь, побывают. Надеюсь. И еще, мне хорошо оттого, что я успел подарить им небольшую иконку. На ней – образы Спасителя, Пресвятой Богородицы и Николая Чудотворца. Помоги им, Господи, во всех благих чаяниях и делах под этим далеким от матушки-России небом.</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?28217'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=28217'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]