Башка (повесть) ч.5 На конкурс "Служу народу и Отечеству" имени Героя Советского Союза В.В.Карпова : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/27239/index.shtml'>Юрий Семёнов </a></h1> <span class="date"><span>13 октября 2008 12:14</span></span> <h3><i>Автор:</i> Юрий Семёнов (г. Сызрань)</h3> <h2>Башка (повесть) ч.5 На конкурс "Служу народу и Отечеству" имени Героя Советского Союза В.В.Карпова</h2> <P>Запряжённая в мажару гнедая лошадь повернула на крик удивлённую морду, продолжая хрумкать чем-то в подвешенной к ней торбе. Люди могли не больше этой лошади. Подходили бабы. Антонина Степановна утешала хныкающую хозяйку какими-то словами и вытирала платочком слёзы на её обветренном крепкощёком лице, а она стояла рядом с пустыми, ненужными уже весами в задке мажары и скулила: </P> <P>- Да шо ж це такэ?.. Приихалы, всэ зибралы… Я ж нэ соби, я ж дитяткам купуваты хотила… Чоботы яки-сь…</P> <P>Само собой, Башка в стороне не остался.</P> <P>- Вы, тётя, не плачьте: враг не должен видеть наших слёз. Красная Армия…</P> <P>Мать быстро зажала ему рот ладонью: пузатенький комендант стоял почти рядом, прибежал, очевидно, на шум, и теперь очень был похож на хитрую собачку, ждущую подходящего момента, чтобы выскочить из-за угла и тяпнуть за ногу. Из-за его спины Петро Квач подавал знаки: тикайтэ швыдче с базару!</P> <P>Так и ушли они тогда домой без кавуна.</P> <P>Тоже мне – культурный комендант! А Марта-переводчица продолжала убеждать Антонину Степановну:</P> <P>- Твоё дело стучать на своём ундервуде и получать за это марки. Ма-арки. С рублями можно уже в сортир ходить. Чем жить собираешься? А у тебя двое вот тут, - рубанула она ребром ладони себя по загривку. – Слушай, а на кой ляд ты ещё этого, эвакуированного себе взяла? Докопаются, кто у него папа-мама, - беда может быть.</P> <P>В щель было видно, как мать постукивала пальцами по столу. Её молчание затянулось настолько, что Лёшка уж было решился отво- рить дверь, как она негромко произнесла:</P> <P>- Напрасно я с тобой разоткровенничалась.</P> <P>- Мы – подруги.</P> <P>- Если в одном классе учились – так сразу и подруги?</P> <P>Теперь замолчала Марта и сквозь струйку сигаретного дыма прицельно смотрела в сторону матери. Затем подпёрла челюсть ру- кой, и сигарета стала вроде бы у неё из уха торчать, и спросила ехи- дным девчачьим тоном:</P> <P>- Что ты этим хочешь сказать?</P> <P>- Ладно, не топорщись. </P> <P>- Ладно. Мирись, мирись, да больше не дерись. Так чем тебе так дорог этот большевичонок?</P> <P>- Его ты не трожь. Чего он испытал – не приведи господь никому. Ихний эшелон с эвакуированными немцы разбомбили. Выскочили из горящих вагонов, мать в траву упала. А эти… Мессершмиты или как их? Летают и строчат, летают и строчат. По гражданским-то, по людям. Витя упал на мать – прикрыть её, значит, от пуль – и не знал, что она уже убитая...</P> <P>- Это он сам тебе рассказал? </P> <P>Мать ответила не сразу. Марта, скривив губы, ловко пустила </P> <P>струйку вверх рядом с носом и щурила глаз, снова напоминая деда</P> <P>Очипка.</P> <P>- Не думай о человеке плохо, если его не знаешь. Нет, не сам он рассказал, а те, кто его привёз. Он никогда о себе так не расскажет.</P> <P>- Такой?</P> <P>- Такой. Я что говорю? Без матери дитя и при отце сирота. Да и отец-то ещё не известно, жив ли. Вот так, Марта. А сироту обогреть – дело бабье. А я – баба.</P> <P>- Ба-аба… Да, баба, а можешь стать фрау!</P> <P>- Как ты?</P> <P>Вынула из губ сигарету Марта, снова пустил дым к потолку и сложила губы в усмешку. Обдумывала, что ответить. Пока она думала, Лёшка похихикивал втайне: здорово мать её поддела – уже немало разнеслось по Гуляевке про Марту всякого греховного. Она ответила:</P> <P>- Рискованно намекаешь. Не забывай, кто я и при ком. Да мне плевать с пятого этажа. Такой, как я, тебе не быть. В том, на что ты намекаешь. И вот почему. Целомудрие – это средневековье. Запад- ные женщины давно поднялись выше всех этих предрассудков, а восточные славянки застряли в своём прошлом. Вот и получается, что по вопросам так называемой нравственности мы с тобой, дорогая, находимся в разных исторических эпохах и, следовательно, друг друга не поймём. И дискуссия наша на эту тему может нам только повредить.</P> <P>У Лёшки аж затылок зачесался от такой речи. Он его поскрёб,но из сказанного Мартой всё равно ничего не понял. А та продолжала уже проще:</P> <P>- Если тебя смущает положение секретарши, не опасайся: Муськой-секретуткой при Зализном ты не станешь: тут тебе не светит – с гауптманом я сплю. Словом, не ломайся, Тоня, и ступай на работу.</P> <P>- На немцев? Муж по ту сторону, а я – по эту? Что ему скажу,</P> <P>когда наши вернутся?</P> <P>Не донесла Марта сигарету до рта.</P> <P>- Вернутся?? Ты… Ты вон туда глянь, - показала она сигаретой куда-то на стенку над столом. Никогда ничего там не было, на стенке этой, а сейчас Лёшка не мог её видеть – дверью прикрыта – и ему удивительны были её совсем не учительские слова: - Вот эти дристуны в будённовках вернутся? Ты ж не колхозница с хутора, соображать должна, кому капут пришёл. Вернутся! Надо же! Этот – как его? – уркаган гуляевский… Сосед ваш – Аларан, что ли? Вот он вернулся. И все мужики, у кого голова на плечах, а не кубышка, набитая коммунистическими лозунгами, вот так же вернутся. И жить будут.</P> <P>Так он же на прошлой неделе вернулся, Аларан!</P> <P>Мальчишки на Широкой играли в дука. Это такая игра пацанячья, в неё вся станица играет. В центре круга на земле главная дучка – ямка небольшая. Вокруг неё несколько других ямок – просто дучки – по количеству играющих. У каждой ямки по пацану с палкой, конец которой нужно держать в своей дучке. Один из играющих мается – он должен смятую в комок консервную банку, дука, затолкать палкой в главную дучку, а остальные – не дать ему это сделать – отбить палкой дука подальше. Но отбить так, чтобы маящийся не успел, пока ты отбиваешь, сунуть свою палку в твою дучку раньше тебя. Если он тебя опередил, то маешься ты, а он ста- новится хозяином твоей дучки. Если же маящийся всё же затолкает дука в главную, то получает право в замену себе назвать любого из играющих. Вот и всё. И конца игре этой нету. </P> <P>Витька быстро в ней разобрался и никогда не маялся, так как вообще не вынимал свою палку из дучки. Стоял и скучно глядел по сторонам А чтобы дука загоняли в главную – такого Лёшка не помнил.</P> <P>Так вот, пацаны играли в дука и никакого внимания не обращали на мужика, идущего по шоссейке с сидором за плечами – мало ли их тут по государственному тракту ходит? Когда же он свернул на травяное поле Широкой, Сенька Бочка, как бы чего-то испугав- шись, просипел:</P> <P>- Алара-ан….</P> <P>Пацаны повытягивали шеи и дружно разинули рты. Аларана все знали хорошо. Маящийся Колька Лупатый тут же закатил дука в главную и, сверкая огромными глазищами, за которые и получил прозвище, поднял палку и победно заорал. Ещё бы не заорать, если такого до него никому не удавалось. Но, заметив, что соперникам нет никакого дела до его победы, сник и повёл потухающими глазами туда, куда смотрели все. По зелёному шпорышу шёл к своему дому Аларан, а навстречу ему, раскинув руки, бежала его мать. </P> <P>Побросав палки, пацаны посыпались к ним, окружили и смотрели, как тётка Ганна, вдруг такая маленькая, лёгкая и обессиленная, повисла на шее у сына. Плакала с причитаниями, будто над покойником, только в словах не понять смысла. Всё родненький да родненький… Тут оказалась и тётка Матрёна, и тоже прилипла к Аларану, стала со слезами, сквозь плач, выспрашивать про своего Ивана – вместе ж на фронт уходили. </P> <P>- Да вин воюе, - усмехнулся Аларан, глядя не неё сверху вниз. -</P> <P>За Родину! За Сталина! За от того Ёську… Ну, и нехай воюе, – это он уже всем, кто окружил его, - а мы будэмо житы!</P> <P>Сбежалась чуть ни вся улица, стояли кучей, как на митинге,</P> <P>галдели кто – что. На Лёшку напирали сзади, он кое-как выпростался из этой кучи и увидел Витьку. Тот стоял в стороне, а дучная палка в его руке выглядела так, будто он ею драться приготовился.</P> <P>- Во повезло человеку! – с непроизвольной радостью воскликнул Лёшка, подходя к нему, а в ответ услышал:</P> <P>- Дезертир.</P> <P>Это слово мгновенно навело порядок в Лешкиной голове, точно после материного подзатыльника. Уши затеплились и как-то так вдруг потянуло оправдываться. Оправдываться было нечем – дезертир есть дезертир, тут и разбираться – пустое дело, но в груди ещё взбулькивало что-то хорохористое.</P> <P>- Дезерти-ир, - растянул он слово, потому что ещё не знал, что сказать-то, однако довольно быстро нашёл нечто подходящее: - А ты пойди и скажи ему об этом сам. Слабо?</P> <P>- Пойду и скажу.</P> <P>- Прямо в морду?</P> <P>- Прямо в морду.</P> <P>- Прямо сейчас?</P> <P>- Прямо сейчас,- стукнул Витька палкой о землю и уже двинулся вперёд, и ахнуло в душе у Лёшки: ведь на самом деле пойдёт и ска- жет – он такой. А Аларан – не Иван Бочкин, не простит. Загородил он Витьке дорогу, став у него на пути.</P> <P>- Не психуй, Вить… Ну…</P> <P>- А ты… Его расстрелять положено, как того, под вишнями.</P> <P>Подкатился Сенька Бочка с печальным круглым лицом. Вздохнул. От самого дна, как сказал бы его брат.</P> <P>- А Иван не вернулся…</P> <P>- Ты что, хочешь, чтобы и твой брат дезертиром был?</P> <P>- Каким дезертиром? – выпучил Бочка глаза и захлопал белёсыми ресницами, чем-то похожими на пыльных мотыльков.</P> <P>- А таким, - зло разъяснял Башка. - Иван на фронте, и все наши отцы на фронте, а этот… Драпанул – фронт ослабил. Понял?</P> <P>Бочка всё махал ресницами. Подходили другие пацаны, окружали плотно.</P> <P>- Дезертир – это ж предатель. – слышался в их маленькой толпе витькин цыплячий голосок. А там, в другой, большой толпе, подняв кверху свой прозванный свинцовым кулак, Аларан кричал:</P> <P>- Будэмо житы!</P> <P>Вот и Марта сказала сейчас: «Жить будут!»</P> <P>Отвлёкся Лёшка воспоминаниями, а очнулся от них – Марта уже стояла спиной к двери, слышно, как сумочку защёлкнула, волосы белые кучерявые рукой пригладила. А рука-то в перчатке, белой и кружевной. Это – летом в перчатке! Потеха!</P> <P>- Я подумаю, Марта, подумаю, - услыхал он материн голос, покорный какой-то, словно учительнице дала слово, что будет вести себя хорошо.</P> <P>- Думай, да не долго: я ему пообещала. Пообещала! Меня подводить не следует: я – немка, хоть и фольксдойч, а у нас, немцев, в отличие от всех других наций, всё точно и в срок. Порядок в вашей ленивой и бесшабашной России наведём – ещё спасибо скажете.</P> <P>- Немка, немка… – донеслось из-за двери. – Слушай, Марта, вас же, немцев, всех выселили, увезли бог знает куда. Как же ты снова здесь?</P> <P>- Это тебе интересно? – Марта снова села за стол. – Ты же знаешь своих энкеведешников. На словах честные – не подступись! – а по сути… - Красные губы её расплылись в презрительной усмешке. – Продажные, как все слабые люди. Ну – между нами, подругами. Дала лейтенантику.</P> <P>- Хосподи, а муж?</P> <P>- А что – муж? – Глаза у неё сине-голубые и выпуклые, чёрные колючие ресницы чуть не до бровей. – Что – муж? Поехал мой Броцман дальше, в Сибирь. Да что говорить о нём, Тоня? Не жила я с ним, а мучилась: из него ведь мужик, что из верёвки лом… - Посо- сав дым из сигареты, она глянула куда-то в потолок и в лице её по- явилось что-то девчачье, мечтательное. – А потом, знаешь… Лейтенантик этот – пацан ещё, пух на губах. Первый раз. Поучить пришлось петушонка…</P> <P>Лёшка уже знал, что детей родители (родители – от слова родить!) не в капусте находят, и кое-что уже мараковал в том деле, о котором сейчас говорила Марта, и его жигануло где-то под сердцем, будто он застал её за ним, за делом этим. Озорно и заговорщически зыркнул он на Витьку. А тот стоял возле двери весь прямой и жёсткий, как доска, приставленная к стене, и лицо его было цвета перегнатого молока – точно такое, как тогда, в клубе Комбикормового завода, когда он заступился за Лёшку из-за ёлочного огурца. И закраины глаз точно такие же бледно-розовые.</P> <P>- Сизов! – раздался над самым затылком знакомый требовательный голос, и снова жигануло внутри, но уже не под сердцем, а</P> <P>там, где мочевой пузырь. Получалось так, что не он Марту, а Мария Карповна застала его за нехорошим занятием. – Вы чего здесь делаете? Подслушиваете?</P> <P>- Да мы только что пришли и ничего не слышали,- сработала лёшкина школьная находчивость.</P> <P>- Ну, ну… - сделала Марта вид, что поверила. – А – это кто?</P> <P>Тот самый мальчик из Петербурга?</P> <P>Витька молчал.</P> <P>- Фу, какая бука, - ласково, как сопливому малышу из детсада, сказала она. – Как твоя фамилия?</P> <P>- Лиханович, - негромко, почти шёпотом ответил он. Не похожим он был сейчас на себя – выглядел обыкновенным провинившимся учеником.</P> <P>- Лиханович? Лиханович… - В её лице мигом исчезла ласковость, глаза сузились – чего-то она там про себя соображала, прикидывала. – Лиханович… Каганович… Рабинович... Слушай, а ты не юда?</P> <P>Будто какое насекомое ущипнуло Лёшкино сердце, длинным таким щипком, с оттяжкой. Было от чего.</P> <P>Не так давно прибежала к Сизовым соседка тётя Фрося и прямо с порога:</P> <P>- Ой, Тоню! Шо я слыхала! Оце штрули, хай им грэць, оце хвашисты…</P> <P>Мать перестала пришивать пуговицу к Лёшкиным штанам, мальчишки перестали рисовать карты. Рисовал, правда, Витька, а у Лёшки только бубновки получались, да и то неодинаковые. Вся встрёпанная и перепуганная тётя Фрося, не моргая, уставилась на Антонину Степановну и, ловя губами в воздухе, никак не могла поймать слово.</P> <P>- Да ты говори, что случилось-то.</P> <P>Лицо у матери становилось тревожным, у Лёшки ныло в животе, да и у Башки нос шильцем, губы в ниточку.</P> <P>- Ети вот, – вернулась к соседке способность управлять губами. – Жиды вакуированни. Воны ж нэ вси утиклы, нэ успилы. Теперя жандармы и полицаи их вылавливають – и к нимцям. Якись каратэли, чи хто. И шо ж ты, нэнько мое, думаешь? Ни, такого нихто ще нэ выдумав, нихто. Тильки воны можуть такэ – хвашисты. Правду наше радио трепало.</P> <P>- Ты не тяни, Фрося. </P> <P>- Тоню! – Она коротко посмотрела на ребят – можно ли при них? – и махнула рукой. – Воны ж их загоняють у машину и везуть за станыцю, дэ мы канавы копалы, то ись, окопы. Тамочко загонють у ДОТ, кильки влизэ, и – гранату туды! Бабах! И ховаты нэ трэба…</P> <P>Вот теперь и щипнуло Лёшку за сердце, а Витька вздёрнул голову и снова стал самим собой – готовым к драке. И снова Лёшка увидел, как побелели суставчики на его тощих кулачках.</P> <P>- Я не еврей. Я – русский.</P> <P>- О! Да ты спичка! Смотри, не очень часто вспыхивай: так и сгореть можно. Невзначай. А зовут тебя Виктор, правильно? Видишь, я о тебе уже кое-что знаю.</P> <P>Ребята молчали.</P> <P>Для чего-то она переложила сумочку из одной подмышки в другую, посмотрела то на одного, то на другого, легонько вздохнула и – словно обдала непонятной женской нежностью, словно ласковой рукой погладила:</P> <P>- До свиданья, мальчики. До скорого. – И уже без нежности: - Будем открывать новую школу. Обучать в ней будем не свинюшников, как Бочкины, а детей достойных.</P> <P>- Буржуев?</P> <P>И чего этот ленинградец каждый раз лезет на рожон? Как-то Иван Бочкин на речке, задумчиво глядя вслед ныряющему с обрывчика Витьке, как бы для себя самого, сказал: «Вот такие на фронте под пулями во весь рост ходят.» Сейчас и вспомнились эти слова. После витькиного вопроса страшновато было смотреть на Марту, и Лёшка делал вид, что его очень заинтересовало что-то во дворе Бочкиных. Марту же вопрос не смутил. Может, её вообще ничего не могло смутить?</P> <P>- Какие тут у вас буржуи? Может, Очиповский? Так у него все наследники за границей, обучать здесь некого: ни Париж, ни Бер- лин на Гуляевскую не сменят. Из здешней шантрапы кого-нибудь подыщем. Вот ты, например. Не за внешний же вид тебя Башкой прозвали? Словом, ауфвидерзеен!</P> <P>Лёшка буркнул: «До свиданья». Витька промолчал. Опасно промолчал. А она пошла со двора, и Лёшке внезапно подумалось, что под её тугой юбкой два огромных кавуна перекатываются.</P> <P>Мать, так и есть, сидела за столом, подперев голову ладонью и уставясь в пространство. Оглянувшись на пацанов, она как бы сбро- сила с себя дрёму и спросила:</P> <P>- О чём Маргарита Карловна с вами беседу вела?</P> <P>Слова её пролетели мимо Лешкиных ушей, да и как им не пролететь, если над столом, на стене между окнами, висел немецкий плакат – на белом метровой величины листе бумаги прямо на Лёшку колесом катилась огромная чёрная свастика. На гнутых концах её – железные, с заклёпками кулаки, из-под которых веером в панике разбегались кривоногие красноармейцы, аж будённовки послетали с голов. Лица бледные, перекошенные… </P> <P>- Вы чего, казаки? – ворвались слова в Лёшкино сознание, и он оглянулся на мать, и на Витьку тоже. Тот, напоминая деревянную куклу, на которой обвисла одежонка, стоял в двери и, не мигая, смо- трел на плакат.</P> <P>- Ах, вот от чего вы закаменели. Это ж Марта его повесила. Сама принесла и повесила.</P> <P>- И вы позволили? – как-то неожиданно ожил Витька. Но Антонине Стапановне, наверно, было не до смущения от его осуждающего вопроса. Она лишь глубоко вздохнула.</P> <P>- А как не позволить? Мне она, свастика эта, по душе что ли? Марта ж не спрашивает, а с нею сам комендант.</P> <P>- Всё равно снять надо.</P> <P>- Ага, снять. Она пригрозила: если сниму плакат, комендант снимет с меня голову. В коммунистки запишет. И вас потом в покое не оставит. Как быть?</P> <P>-Так он теперь и будет здесь висеть?</P> <P>Во – прилипало! Соображает же, что – нельзя, а упрямится, как та кошка. А вообще-то, думал Лёшка, поглядываяя на него осторожно, будто втайне какую шкоду перед ним совершил, у немцев, ока- зывается, тоже есть художники не хуже наших Кукрыниксов.</P> <P>-Так и будет, - подтвердила мать и снова спросила: - О чём же Марта Карловна с вами беседу вела?</P> <P>- Про школу, - ответил Лёшка. – Новую будут открывать, на немецкий лад. Витьку уже приняла.</P> <P>- Витю? Уже? А тебя?</P> <P> Про себя сказать было нечего, и Лёшка пожал плечами. У Витьки, как всегда, было что-то своё на уме и он молчал.</P> <P>- Ладно, ладно – приняли-не приняли – ещё по воде вилами</P> <P>писано. Вы хлеб-то купили? А, казаки?</P> <P>- Я не буду в фашистской школе учиться. И в гитлерюгенд меня не загонят!</P> <P>- Куда, куда? Куда не загонят?</P> <P>- В гитлерюгенд, - ослабил Витька голос и в нём снова появилась взрослая шероховатость. – У нас пионеры, а у них гитлерюгенды. </P> <P>- Вон оно что… Хосподи, а я уж бог знает что подумала. Ты не</P> <P>расстраивайся: не успеют они никакую школу открыть – наши вернутся. Успокойся. Вы хлеб-то купили?</P> <P>Каждый по-своему взглядывая на плакат, «казаки» рассказали о своей неудаче в очиповской пекарне – и о марках немецких, и об обмене муки на хлеб «за так», и о хлебе в долг. Пожурив их за то, что от хлеба в долг отказались – есть-то надо, - Антонина Степановна задумалась, а потом грустно усмехнулась.</P> <P>- Кило на кило, говорите? Нет, хлопцы, тут за так не получается: припёк-то у него остаётся. Крупновато берёт дед Очипок. А что делать? Принесут ему и муку в обмен на хлеб. У кого марок нету. А у кого они есть? Неужели, наши деньги отменили? А как не отменить? Ленин на них.</P> <P>- Зачем ему муку носить? – подал голос Витька. – Это ж обман! Можно и самим пышки печь.</P> <P>- Пышки пышками, а хлеб – без него русский человек и с пыш-</P> <P>ками голодный будет. Только черкес лавашом сыт бывает. Марок у нас нету. Марки у немцев. Мука у колхозников. На хуторах. Выби- райте, казаки, что делать.</P> <P>Мать переводила глаза с одного на другого – ждала ответа. Нет, не у Лёшки, потому что она его чуть касалась взглядом, а больше смотрела на Витьку, и от этого Лёшка чувствовал себя меньшим в беседе, и уже едва ли не слышались ему в хате отцовы слова: «Не встревай, когда взрослые говорят».</P> <P>- Ну, что молчите? Марта Карловна вам встретилась? Встретилась. А зачем она ко мне приходила? Подружка – не подружка, в одном классе когда-то учились. Так вот, она не просто так поболтать приходила. Плакат вон повесила, прежде чем работу предложить.</P> <P>- У немецкого коменданта работу?</P> <P>Лёшка заметил, как мать откачнулась назад, у него же самого голова непроизвольно втянулась в плечи, словно он стоял перед директором школы, который, округлив красные, как с недосыпу, глаза, сдерживая гнев в голосе, шипел: «Признавайтесь, кто подло- жил лягушку Марии Карповне в портфель?». Даже не спросив Витьку, откуда он знает про коменданта, мать спокойно, очень спокойно ответила:</P> <P>- Да, Витя, у немецкого коменданта. У нас теперь два выбора – то ли марки зарабатывать, как уж придётся, то ли барахло проживать – на хутора его нести.</P> <P>Лёшка, конечно, слегка удивился, почему мать не стала допытываться про коменданта, гроза прошла мимо – и ладно. Антонина Степановна поводила рукой по клеёнке на столе, будто сметая с неё крошки. Вот так она задумчиво и обречённо водила рукой по столу, когда отцу принесли военкоматскую повестку. Пацаны стояли перед ней тихие, ждущие. И ощущение у Лёшки было такое, будто стоит он у классной доски и ждёт, что ему будет за невыученный урок. Но, кажется, снова всё обошлось мирно: мать подняла ресницы, и на губах её появилась улыбка. А, может, и не улыбка, а что-то такое, от чего на душе вдруг становится легко.</P> <P>- Ладно, прыгайте на топчан, а я вам покуда есть соберу, - стала она подниматься из-за стола. – Кстати, вот Марта Карловна конфетами угостила.</P> <P>Она взяла со стола нечто, похожее на короткие свечки, завёрнутые в пёстрые бумажки, и протянула их ребятам, которые уже успели заскочить на топчан.</P> <P>- Немецкие? – вновь ощетинился Витька.</P> <P>- А это как рассуждать, - с хитринкой в глазах отвечала мать. -</P> <P>Сахар-то в них наш, кубанский.</P> <P>- На-аш? – в один голос пропела пацанва.</P> <P>- А то чей же? У Советского союза с Германией договор был: мы им хлебушек, сахарок…</P> <P>- А они нам?</P> <P> - Они нам? А они нам – войну. Вот и ешьте конфеты: у нас на них прав больше, чем у них.</P> <P>В бумажках оказались большие таблетки – лепёшки с двадцати-</P> <P>копеечную монету, только потолще. Отлепляй по одной – и в рот. Вкуснотища! Ну – точно «мампасэ». Собирая на стол, Антонина Степановна вновь завела разговор о хлебе. Или на хутора идти за мукой, или – к коменданту марки зарабатывать. У Витьки дёргались губы, а слёзы показывать он не любил – это уж было известно. Отвернулся к стене и оттуда забубнил:</P> <P>- Наши отцы… А вы… По разные стороны фронта…</P> <P>В конце концов мать тоже забралась на топчан, сгребла мальчишек себе под бок и сказал так:</P> <P>- Эх, казаки, казаки… Ладно, пойдём тряпки на муку менять. Только надолго ли хватит у нас тряпок?</P> <P>- Наши скоро вернутся, - послышалось из-под материной руки. – Красная Армия…</P> <P>- А если не скоро? Зимой не очень-то походишь по хуторам... Ну – марш за стол! – неожиданно бодро сказала она, - а то борщ остынет.</P> <P>Борщ ели с хлебом. Витька повертел, повертел кусок в руке и спросил Антонину Степановну, откуда он, хлеб вот этот?</P> <P>- У соседки Фроси попросила в долг. Думала, как вы принесёте, так и отдам.</P> <P>- А теперь как же? </P> <P>- Хосподи… Да ты ешь, Витя, ешь, чего на стол положил? Отдадим, как будет. Фрося женщина душевная – поймёт.</P> <P>Башка тут же сообразил, что, если соседка хлеб сама печёт, </P> <P>значит, у неё и мука есть. Так, может, у неё и купить муку, чем по хуторам ходить?</P> <P>- Она сама с хутора принесла. На мужние штаны два пуда вы- меняла. Еле допёрла, на горбу-то. Получила похоронку на Ивана и поверила. Дура. – Ложка замерла в материной руке, да и сама она замерла и смотрела не понять куда, словно не видела ничего вокруг себя – сама с собою была. Потом очнулась, мельком взглянула на ребят: не заметили ль чего? Усмехнулаь невесело: - Нет, если с моим Михаилом что случится – никому не поверю. Пока своими глазами... Хосподи, спаси и сохрани его, где бы он ни был!</P> <P>Прислонив ложку к краю тарелки, она поднесла щепотку пальцев ко лбу, остановилась, снова тем же взглядом окинула ребят и, сжав губы, закончила креститься.</P> <P>Борщ доели. Молодёжь выпила по кружке холодной, речкой пахнущей воды из ведра. Сыты.</P> <P>- Вот так-то, казаки. Завтра же с утра хату на замок – и дай бог удачи. Ага? Я соседок поспрашиваю, может, ещё кто пойдёт, чтоб не скучно было. На дальние хутора пойдём, с ночёвкой. На ближних, наверно, уже ничего нет.</P> <P>В Лёшкиной груди что-то такое заколотилось, будто там враз стало места мало, будто его позвали не барахло на муку менять, а на подвиг какой-то. Кто знает, на какой, но – на подвиг. С приключениями. Вот чуяла его мальчишечья душа, что приключения будут. Когда отбирали барахло для обмена, мать над каждым лоску- том задумывалась – жалко ей, что ли, тряпку за муку отдать? </P> <P>Лёшка не задумывался, собирая игрушки для ленинградских детей. Вспо- мнилось сейчас это, и тут же жаром ударило в голову: он сам на себя со стороны глянул – самый высокий среди школьников с иг- рушечным огурцом в руке – дурак дураком. Ясно, что ни в витькиной, ни в материной голове такого видения не возникло, однако он краешком глаза всё же взглянул на них. Им до него дела не было. Мука – это хлеб, а хлеб, говорил отец, всему голова. Он не раз так говорил, да что-то не задерживались его слова в детском мозгу, а сегодня вдруг выскочили на свет, как мячик из воды. Это ещё за обедом, когда по спине зимний ветерок пробежал: соседский хлеб едим, а отдавать нечем…</P> <P>Вечером на топчане Витька долго ворочался. Чего ему не спалось?</P> <P>- Не елозь, - шепнул ему Лёшка: - завтра рано вставать.</P> <P>- Не спишь? – Витька повернулся к нему и сходу зажужжал в ухо: - Я вот что подумал: нужно революцию поднимать.</P> <P>- Чего-о??</P> <P>- Чего, чего… Революцию, говорю. Снова бить буржуев.</P> <P>- Каких буржуев?</P> <P>- Каких, каких… Марта ваша, слыхал, что говорила? Что своих, тутошних буржуев, наплодят. Очиповский первый. Вот с него и начинать…</P> <P>- Чего раззуделись, комары? – донёсся из залы материн голос. – Завтра не добудишься. А ну – спиной друг к другу, и сопеть в две дырочки до утра. А плакат, Витя, придут наши и снимут.</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?32879'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=32879'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]