Башка (повесть) гл. 10 (На конкурс "Служу народу и Отечеству" имени Героя Советского Союза В. В. Карпова) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/27239/index.shtml'>Юрий Семёнов </a></h1> <span class="date"><span>30 октября 2008 14:42</span></span> <h3><i>Автор:</i> Юрий Семёнов (г. Сызрань)</h3> <h2>Башка (повесть) гл. 10 (На конкурс "Служу народу и Отечеству" имени Героя Советского Союза В. В. Карпова)</h2> <P>Мать быстро отыскала тётку Матрёну с девчонками, прилипшими к её юбке, и с Сенькой.</P> <P>- Кого видела, Мотя?</P> <P>Та перебирала пальцами возле губ и, не отрывая взгляда от угрюмо текущей колонны, всхлипнула:</P> <P>- Ивана свого шукаю... Та Никихвора ще.</P> <P>- Ну? - замерла Антонина Степановна.</P> <P>- Бог миловал.... Боже ж мий, чи воны колы вэрнутся? Аларан же прийшов. И Микита Потылыця. Хозяйнують. А я с трэмья... Чула, землю казакам вертать будуть.</P> <P>Об этом, о земле, она уже не первый раз ноет, а в чёрных глазах её при этом весёлые зайчики прыгают. Вот так прямо в глаза ей Витька сперва ничего не сказал – уважает старших, - а после, без неё уже, кривил жёсткие губы в узкой улыбке: «Землю ей... Кулачиха! Земля – она народная и принадлежит колхозам». «Хосподи, тебе прямо политграмоту читать». Но Витька никакого внимания не обратил на эти материны слова. «Вот вернутся наши», - непонятно кому пригрозил он, но, кроме как тётки Матрёны, поблизости никого не было.</P> <P>Сейчас в Лешкином мозгу как-то не увязывались витькины тогдашние слова с тем, что происходило на дороге: вон, как наши-то возвращаются! Немного дальше по ходу колонны разорались конвоиры, бросились на смешавшихся в куче пленных. Замелькали над серыми головами стволы и приклады, донёсся хряский стук. Лёшке запомнились гимнастёрки, гимнастёрки, выгоревшие красноармейские гимнастёрки, точно такие, как на красноармейце Семёне из-под Тамбова, и ещё последний пленный, которого загоняли в толпу, в строй. Припадая на одну ногу, обмотанную какими-то тёмными тряпками - другая в ботинке с обмотками, – он бежал, прикрывая голову рукой, а рука была красная. Немец бил его прикладом в согнутую спину, и от каждого удара пленный, казалось, падает, но всякий раз удерживался.</P> <P>- Хлеб, хлеб кинули! – услыхал Лёшка. – Подбирать не дають, гады...</P> <P>- А ну, бабы! Кидай хлеб! Мужики-то наши!</P> <P>Не сразу до него и дошло, что это уже мать кричала, разворачивая полотенце и доставая очиповский хлеб. Хлеб оказался у многих женщин, и они с криком и плачем стали бросать куски в колонну, подходя всё ближе и ближе к ней. Снова разорались конвоиры и, как неожиданный на пожаре всплеск огня, взвился на улице пугающий женский визг. Над самой лёшкной головой грохочущей дробью покрыла все крики автоматная очередь. Его пригнуло к земле, и он на коленях куда-то пополз. Кто-то взял его за шиворот и потянул вверх. Мать.</P> <P>- А ну – дуйте отсюд! Витя... А Витя где? Ви-итя-а! Хосподи, что делается... Ви-итя-а!</P> <P>Башка стоял рядом с нею и до невозможности большими глазами смотрел туда, где конвоиры прикладами загоняли пленных в колонну.</P> <P>Дома, присев на порожек рядом с Витькой, молчаливым и потерянным, мать настороженно касалась его волос.</P> <P>- Ну, очнись, Витя. Скажи хоть слово... Закаменел казак. Ну, нельзя же так, Витя...</P> <P>Лёшка так вообще предпочитал держаться от него подальше, ходил возле по дуге, как коза на привязи, пока мать долго и терпеливо расколдовывала мальчика. И он стал оживать. Всё ещё не отводя глаз от той далёкой точки, в которую он их уставил, как только сел на порожек, Витька сначала проговорил что-то одними губами, как в немом кино, а потом Лёшка с трудом расслышал:</P> <P>- ...а они молчат... Немцы их прикладами, а они молчат... </P> <P>На лице его стал проступать живой розовый цвет, мелко затре- петали губы. Мать пригнула его голову к себе на колени и теперь из её юбки слышались глухие Витькины слова:</P> <P>- Почему молчат? Почему? Их же много... А их бьют, а они мо- лчат...</P> <P>Лёшка морщил лоб, припоминая: точно, вся колонна молчала.</P> <P>Шершавый ползучий звук шагов – и только. По шоссе, с другой стороны колонны, здоровенные толстоногие немецкие битюги тащили двухколёсные повозки – колёса выше Лёшки, - а на повозках сидели солдаты в расстёгнутых мундирах, лицами к колонне. Они что-то выкрикивали и хохотали.</P> <P>Глядя Витьке в затылок, мать приговаривала, как над маленьким:</P> <P>- Поплачь, поплачь, казчок. Слёзы горе вымывают из сердца. И казаку, бывает, поплакать надо. Не одним только бабам ихним. Поплачь...</P> <P>От этих слов материнских, от голоса её заговорного что-то нечаянно забрезжило в Лешкиной груди, глубоко так, будто там свечку зажгли в просторной темноте – огонь есть, а толком ничего не видно. Не знал он ещё, что есть в женских руках необъяснимая могучая целебная сила. Может, ему и не пора было ещё подумать об этом, и он лишь почувствовал щемящее обмирание в себе, когда увидел, как Витька, высвободившись из материных рук, распрямился, жёстким каким-то стал, а глаза – злющие, как у бойца с плаката «Ты чем помог фронту?» А ведь только что плакал – щёки вон какие мокрые, аж блестят и красные.</P> <P>- Над пленными издеваться нельзя. Есть международный закон. Так папа сказал.</P> <P>Слова прозвучали сухо, будто команда того лейтенанта с голодным лицом, который уводил призывников от военкомата на вокзал. Если сказал Витькин папа, то не верить этому нельзя: он у него красный командир и комиссар, Ленингад защищает.</P> <P>- Руссишь гефанген... Пленний зольдат?</P> <P>Над ними стоял тот самый рыжий немец, что был с ребятами у кроличьей ямы. В его руке, мелькая шиншиловыми метками, трепыхалась крольчиха, повиснув на своих длинных ушах... Как мать успела ухватить Лёшку под пузо, кинувшегося спасать любимицу, - удивительно. А немец даже не заметил ничего, он покивал выбритым подбородком:</P> <P>- Их понимайт, понимайт... – и с ноткой разочарования подытожил: - Руссишь зольдат ист шлехт зольдат.</P> <P>Он потоптался возле угла сеней, разглядывая его, угол, словно приноравливаясь, как и зачем можно его использовать. Затем перехватил крольчиху за дёргающиеся задние ноги, размахнулся и...</P> <P>Лёшка не совладал с дёргающимися губами, а слёзы сами потекли по щекам тёплыми дорожками, Антонина Степановна снова</P> <P>прижала к себе ребячьи головы, часто ей теперь приходилось это делать. Ленинградец молчал, а станичник всё всхлипывал:</P> <P>- Ни у кого такой трусихи не было. Одна. Одна на всю Гуляевку...</P> <P>С мёртвой, обвисшей крольчихой в руке немец стоял рядом под молодой абрикосой, срывал с неё оранжевые плоды и кидал их в рот. Медленно жевал, далеко выплёвывая косточки. Смотрел на Лёшку сверху и во всём лице его, в блеклых глазах под приспущенными веками – ленивое любопытство. Недолго смотрел – ушёл в хату. И Антонина Степановна сказала:</P> <P>- Хосподи, мальчики, он же на нас как на безмозглую скотину</P> <P>смотрел... </P> <P>Вечером немцы устроили пир. Они накопали картошки на огороде Сизовых, набрали помидоров, оторвали несколько штакетин от забора, искромсали их найденным в сарае топором и развели огонь в каганце, отрубили с вишни ветки, одну аккуратно штыком, похожим на финку, обстругали и насадили на неё безголовую тушку крольчихи, вдоль. Из двух других веток сделали рогатки и воткнули их вверх рогульками по краям каганца, на них положили палку с нанизанной крольчихой, и рыжий Курт в белой нательной рубахе, перекрещенной на спине красными подтяжками, сев рядом на стопку кирпичей, стал крутить тушку над огнём. А картошку варили в хате на плитке. Чудно: разве нельзя и крольчиху там же жарить? У Башки и на это нашлось объяснение:</P> <P>- В печке – карагач, да ещё сырой. Если его в каганец, то много будет дыму – кролик закоптится. Соображай.</P> <P>Чего соображать? Не об этом же тебя спрашивают. Да ладно уж – всё равно съедят чужаки Лешкину гордость...</P> <P>Тяжёлый огневой свет вечерней зари блестел в окне, у которого Антонина Степановна с ребятами ужинала кукурузной кашей. В печке шипел карагач, на плитке кипела картошка – уже не наша, уже – немецкая. На пороге показались блестящие офицерские сапоги. Козья морда хлестал по ним чёрной плёткой. Когда бы он ни приходил, всё хлестал, как один раз и навсегда заведенный.</P> <P>- Чи он солдат этой плёткой гоняет? Лошадей-то не видать, - удивилась как-то Антонина Степановна.</P> <P>- Это не плётка, это стэк, - напомнил Витька.</P> <P>- Ну, пускай не плётка, а как ты сказал. А для чего она?</P> <P>- Так, ни для чего, - дёрнул Витька плечом. – Для форсу. У нас в Ленинграде всякие чистенькие старорежимные старички ходят с тросточками. Буржуазия недобитая.</P> <P>- Ну, вот, с тросточками! У нас вон Шурка-почтальон бегает с этой самой – так то собак отгонять, за пять улиц слыхать, как они гавкают, и вся станица знает: почта идёт! А им для чего без дела палку таскать? Мешает ведь.</P> <P>- Так уж у них, благородных, принято, тётя Тоня. В Ленинграде тросточки, а за границей – стэки.</P> <P>Давно уж был этот разговор, а сегодня офицер задержался на пороге и, расставив длинные ноги, уставился на ужинающих. Они перестали есть, мать даже ложку положила. Стало тихо, лишь плётка стучала по сапогу. Однако пронесло – пошёл он обычным маршрутом в залу к постояльцам. И певец – за ним, в каждой руке по бутылке. Эх, и красивые же у них бутылки! Даже в Ленинграде, Витька говорит, таких не видел.</P> <P>- Чего это он? – сама себя спросила Антонина Степановна. – Циркуль в сапогах. Никогда на нас никакого внимания, а тут...</P> <P>Она была чуткой женщиной, особенно на беду. Какой уж там цепочкой следовали её рассуждения, но происходило это всегда быстро и последним звеном тяжело, чугунно ударяло её по сердцу. Про чугун и сердце она сама говорила и в такие моменты охала и начинала суетиться.</P> <P>- А ну, мигом доедайте, - поднялась она со стула, - и на топчан! И чтобы мне ни звука...</P> <P>Её тревога передалась и ребятам, и они, наскоро поглотав остатки каши, как крольчата в нору, пырснули на топчан, и оттуда таращили глаза на то, как Антонина Степановна собирала тарелки, вытирала стол, шепча: «Хосподи, что делается...» Увидев, что мальчишки спать не собираются, а сидят, выставив на неё круглые гляделки, она, оставив на столе тряпку и чуть постояв над отцовым стулом, подсела к ним, заворковала:</P> <P>- Спать, казачата, спать... Закрывайте гляделки, думайте, что вышли в степь, а там по хлебу волны, волны, а небо синее, синее, и облака по нему – сугробы снежные...</P> <P>Какое там спать? Рано ещё, и жарища от этой печки – до трусов разделись, а шеи мокрые, и ещё луком воняет, который ни Лёшка, ни Витька на дух не переносят. Немцы его целую сковородку нажарили, чуть ни пол-грядки повыдёргивали. К тому ж за занавеской сегодня галдёж, как никогда, - наверно, свежей крольчатинкой закусывать вкуснее, чем консервами.</P> <P>- Не спится хлопцам, - вздохнула мать и, придвинув их к стене, сама легла с краю, как бы отгородив их собой от комнаты, которая, стало чувствоваться, наполняется чем-то особенным, невсегдашним и, может быть, поэтому, жутковатым. – Не спится, ну, и не надо: всё равно ещё Вальтер будет петь.</P> <P>В этот вечер Вальтер не пел. Козья морда (а кто же ещё?) придумал новое развлечение.</P> <P>Лёшку разбудили громкие голоса. Он выглянул из-за материного плеча – посреди кухни стояли все четверо – постяльцы в нижних рубахах и их гости в расстёгнутых мундирах. Чётко был слышен стук стэка о сапог. Ближе всех к топчану стоял рыжий Курт. В одной его руке покачивалась тарелка с горкой плохо обглоданных косточек, в другой поблескивала целлофаном полубулка хлеба. Им такой хлеб выдавали, в целлофане. Витька, пожимая плечами, объяснял, что целлофан – для стерильности, то есть, чтобы микробы не заводились в хлебе. Ну, да, не заводились! Как бы не так: плесень-то под целлофаном – зелёная! Да немцы его и не ели, а выбрасывали в помойную яму, приговаривая: «Руссишь шайзе!» Почему «руссишь» - это объяснил сосед - старый Деркач - тем, что по предвоенному договору с Германией СССР вот этот самый консервированный хлеб и отсылал немцам – обмен какой-то. И добавил зло: «Нашим салом нас по мусалам».</P> <P>Мать села, свесив ноги с топчана, поправила юбку. Витька тоже сел – ноги калачом. Тарелка в руке немца всё покачивалась, и сам он покачивался, ловя непослушными глазами то ли всех сразу, то ли одного Витьку.</P> <P>- Фресс... Фрессен! – Он помотал головой, - Жрат! Зуккен киндер... Руссишь канинхен унд руссишь брот! – И расхохотался. Ему подхохотнул другой постоялец. Глаза у Козьей Морды – стеклян- ные, как у тайкиной куклы. Он, видать, подтолкнул Курта в спину, так как у того дёрнулись плечи и, падая вперёд, он выставил ногу, затем подтянул к ней другую. Сделал ещё шаг, нащупывая глиняный пол тупорылым сапогом, словно он под ним мог провалиться, и таким манером очутился прямо перед Витькой. Он улыбался тускло блестящими губами, из узенькой щели между ними как бы выплёвывались слова (так Гришка Аларан мог цвиркать слюной сквозь зубы – длинной и белой) :</P> <P>- Фрессен... Жрат, жрат! Питербург ист хунгринг... Голёдни! </P> <P>Тарелка с обглодками качалась у самого Витькиного носа. Он отводил голову и всё отползал и отползал к стене, пока ни упёрся в неё спиной. Долго ли так продолжалось бы, может, всю жизнь, но всё разрушил, всё оборвал решительный крик:</P> <P>- Жра-ат!</P> <P>Из-под лакированного козырька фуражки остро выблёскивали глаза Козьей Морды, и вроде бы от этого самого крика падала вниз белая его челюсть, открывая тёмный квадратный провал рта.</P> <P>- Жрат! Роте швайн!</P> <P>У Лёшки всё сжалось внутри, он смотрел то на офицера, то на Витьку, то на мать и ему казалось, что всю хату кто-то поставил на большой косой круг, и круг стал крутиться, неся всё на себе – одно вверх, другое – вниз. Куда-то делся Вальтер, как будто упал с круга. Не было его в хате. Козья Морда захлопнул рот, быстро подошёл к Курту, протянул руку в знакомой чёрной перчатке, и Курт поставил на неё тарелку. Стэк повис на петле, извиваясь под рукой, как гадюка. Мать глухо вскрикнула и кинулась к Витьке, когда офицер приставил обглодки к его лицу. Мальчик что-то мычал там, за этой тарелкой, затылком упираясь в стену.</P> <P>- Пан офицер!.. Пан офицер! Не надо! Никс... Он же – киндер!</P> <P>И повисла на серо-зелёном рукаве. Тарелка упала. Немец, вырвав у матери свою руку, стал ею хватать болтающуюся плеть, и всё не мог никак схватить. Наконец, схватил и замахнулся на Антонину Степановну.</P> <P>- Фэрфлюхт!</P> <P>И не ударил, а повернулся и длинными шагами почти побежал к двери. И исчез за нею. Курт и Ганс, стукнув каблуками, стояли, как косо вбитые гвозди, подавшись телами к двери. Услыхав всхлипы, Лёшка оглянулся: на измаранном Витькином лице видны лишь глаза, застывшие, как у слепого, да алая струйка крови под носом. Кошка Сара высунула голову из-под топчана, пошевелила ушами, поглядела на занавеску, прикрывающую дверь в залу, затем запрыгнула на лоскутное одеяло и стала примурлыкивая укладываться спать. Именно за это и не любил отец кошек – за равнодушие.</P> <P>Вот сейчас и вспомнилась та ночь, да так живо, что Лёшка оглянулся на топчан в невольном убеждении, что Витька всё ещё сидит там, прилипнув к стене, с неподвижными круглыми глазами и струйкой крови из носа. Но увидел лишь Сару, свернувшуюся калачиком в ногах постели, будто, действительно, с тех пор никуда не уходила. Как-то так особенно посмотрел он на топчан, что мать тоже глянула туда.</P> <P>- Ты что?</P> <P>- Витьку вспомнил. Как тогда его костяшками...</P> <P>- Нечего вспоминать. Злое помнить – душу злобить. Хосподи, чего они не возвращаются? И Витя. Витя где?</P> <P>- Так он же в сарай пошёл, мам. </P> <P>- В сарай, в сарай... Хосподи боже мой! Сбегал бы ты туда, Лёш. Ой, не в сарае он, чует моё сердце, а там, там, - помахала она рукой в сторону двери.</P> <P>Вечером, как обычно, она поставила на стол горшок кукурузной каши, сняла с него крышку – пар вроде дыма из трубы над хатой в морозный день, вылетел вверх. </P> <P>- Хосподи, - вздохнула она, - и зачем всю кукурузу вырубили? Никакие партизаны в ней не прячутся: не лес. Ей бы ещё чуть-чуть постоять, а так...</P> <P>В этот миг Башка и насторожился, направил глаза на дверь. Мать что-то ещё говорила о том, что кукуруза в степи не дозрела, и не известно, что зимой будем есть, как из-за двери глухо – значит, ещё со двора – донеслось карканье Браункопфа, Козьей Морды, то есть. Он не только лишь вчера не приходил сюда с Вальтером, они подряд два дня не приходят. Вот и получилась неожиданность. </P> <P>- Я пойду, тётя Тоня, - приподнялся Витька с табуретки.</P> <P>- Сиди: ужин на столе. И в этом доме мы хозяева.</P> <P>Хозяева! Как-то и неловко было уже так думать. Бабьи это слова насчёт хозяев. Глянь, как оно сейчас получится. Будто в подтверждение Лешкиного рассуждения, дверь распахнулась, и без «Можно войти?» тощей ногой в блестящем сапоге переступил порог немецкий офицер, и прошёл мимо, как по пустой комнате. И наплевать ему было, что Витька, ещё не выпрямившись над табуреткой, очень был похож на петуха перед дракой, только вздыбленного воротника из перьев недоставало. За занавеской два постояльца в одно горло гаркнули своё «Хайль!» </P> <P>Сейчас побулькают шнапсом, побренчат стаканами, кавуном закусят. Потом Курт плитку растопит, никого не спросясь, разумеется, хотя тебе после этого от жары полночи не спать, пока эту жару в раскрытые окна ни повытягивает. На дворе к этому часу стемнеет. Качнутся белые ромашки на голубом поле и выйдет из-за занавески Козья морда, и увидит Витьку, и махнёт стэком: «Вег!». И выскочит Витька Башка из хаты вон, не дожидаясь, когда Курт, шипя «Руссишь роте коммунист», укажет ему на дверь. А с ним уже один раз так было. После того, как костяшками накормили.</P> <P>Они кашу доесть не успели, как вышел Курт плитку разжигать. Залопотал быстро и весело: «Морген... Эдельвейс... Эльбрус... Пух-пух...» Вот и всё, что смог разобрать Лёшка. Взглянул на всё ещё стоящего в полусогнутом состоянии Витьку, но Башка, замерев, внимательно прислушивался к немцу, ничего вокруг не замечая. Рыжий продолжал лопотать, выкладывая в топке поленья «колодцем», выставив большой круглый, как у Марты-переводчицы, зад, туго обтянутый суконными штанами. Плеснул на дрова керосину (мать каждый раз охала: спалят весь керосин попусту – чем лампу заправлять будем?) и чиркнул зажигалкой. Отложив ложку, она спросила:</P> <P>- Чего он там наболтал, Витя? </P> <P>Опускаясь на табуретку, он облизал свою ложку и тоже положил на стол. Подумал. По-взрослому так, серьёзно подумал. </P> <P>- Эдельвейс, - сказал, наконец, - это у них дивизия такая, для</P> <P>войны в горах. Папа говорил.</P> <P>- Значит, Кавказ будут брать?</P> <P>- Получается так...</P> <P>- Хосподи… – Показалось, что мать обрадовалась, а, может, и не показалось. – Уйдут, значит? И – когда?</P> <P>- Завтра утром, тётя Тоня.</P> <P>Украдкой, чтобы Курт не заметил, она помахала щепоткой па- льцев у груди – перекрестилась.</P> <P>- Пусть уходят, пусть. И этот с ними... – Она от висков провела по щекам ладонями, сужая их книзу, и сразу Лёшке представилась морда козы Нюськи, аж смешно стало. Он бы и посмеялся, если бы не Витькины глаза: они в упор, упреждая, говорили: «Ну, ну, сделай очередную глупость». И Лёшка угас. Витька же спокойно, однако, сожалеючи, заговорил:</P> <P>- Самое время нашим сообщить бы. Чтобы самолётами их на дороге встретить. Раздолбить можно, как они нас под Волховом... Вот для чего и нужны партизаны.</P> <P>Последнее, ясно, относилось к Лёшке. И взгляд Витькин напоминал отцовский взгляд, когда он после очередного «плохо» в дневнике вразумлял сына, почему надо добросовестно учиться, и легче было бы Лёшке, ели бы его вразумляли не словами и взглядом, а ремешком, как Сеньку Бочкина. Мать, очевидно, испугалась Витькиных слов и торопливо зашептала, подбородком показывая на Курта:</P> <P>- Тише ты, тише: услышит.</P> <P>- Пойду я, - снова поднялся Витька.</P> <P>- Куда? Ночь уже и... Может, сегодня, ради такого ихнего дня, не выгонят?</P> <P>- А я это... До ветру.</P> <P>Мать понимающе покивала, глядя на него прищуренными глазами, и уже в спину ему незначительно так, между прочим, обронила:</P> <P>- Что там, на ветру, у тебя сегодня? «Страшная месть»?</P> <P>Можно было подумать, что он о порог споткнулся, а не об эти её слова, да и Лёшка почувствовал себя так, как однажды, когда конфетку стырил из вазочки на верхней полке в буфете, а мать как раз в комнату вошла. Как ни прикинь, а бабы – народ особенный: чутьё у них на пацанячье враньё поразительное. Витька стоял у двери и хлопал ресницами.</P> <P>- Ладно, ладно, - сказала Антонина Степановна, - авось, в последний раз.</P> <P>- В последний?</P> <P>Словно тень пролетевшей птицы скользнула по витькиному лицу, да, видать, зацепило его крылом, потому что стоял он в двери и ожидал чего-то или вспоминал. Какая-то непонятная Лёшке перемена произошла в нём, и он вдруг почувствовал расстояние между ним и собой, не просто растояние от акации до акации, например, такое, что ни внизу, ни вверху – нигде ничего не было, одно безбрежное пространство, как в чёрном ночном небе без луны. Да и Витька сам вроде бы не в двери стоял, а где-то далеко. Далеко, а за спиной его – мировая бесконечность, втягивающая в себя всё неотвратимо и безвозвратно.</P> <P>- Ты же сам, Витя, сказал, что завтра утром они уйдут.</P> <P>В голосе матери Лёшку тронуло что-то такое, отчего поглядел он на неё и к своему удивлению увидел провинившуюся девчонку, да и слова её походили на оправдание без надежды на понимание. И чего такого она сказала? Но, значит, сказала, если у Витьки вон остановились ресницы и глаза сделались точно неживые. Может, с ним это и не долго продолжалось, но Лёшке запомнилось надолго. - Значит, это... - разжал Витька губы, – сегодня они последний раз здесь... Как же я не сообразил? На Кавказ, значит, на Эльбрус им захотелось... </P> <P>- А там Семён из-под Тамбова даст им… - и не договорил Лёшка, каким-то внутренним органом ощутил опасность и увидел её: она высматривала из-под рыжих бровей Курта, не обещая дружеской улыбки. Захотелось подобно таракану нырнуть в какую-нибудь щелку, но, слава богу, Курт уже поднялся, окинул Витьку злым взглядом и скрылся за занавеской.</P> <P>Лицо у матери улыбчивое, она, ничего не заметив, взяла с подоконника рисованные карты и сказала: </P> <P>- Иди уж, иди, Витя. Даст бог – в последний раз. А мы тут с Лёшей пока в твои карты поиграем. Вон ведь, как ловко нарисовал. Художник!</P> <P>Витька бесшумно скрылся за дверью. Бесшумно, да. Но из-за порога оглянулся, поморгал глазами, губу прикусил. И вот нету его. </P> <P>Сейчас в хате по всем углам притаилась такая тишина, тошнее которой, наверно, и нет нигде. Фитилёк в лампе и тот постреливал шёпотом. Белые листы карт ненужно лежали на столе.</P> <P>- Горе мне, - качала мать опущенной головой. - Чую – там он.</P> <P>Там – это вот в той ночной темноте где-то за дверью, откуда приглушенно доносился немецкий галдёж. Чего они там делают? Представлялось Лёшке, как в густой чернильной синеве под мигающими звёздами, где чёрные силуэты танкевичевых вишен, маячат солдатские тени. Поджимало в животе от того, что они вот-вот вернутся – когда-нибудь это случится же? - а с ними и Витька. Теперь уж ясно было, что это он чего-то там натворил, раз его так долго нету. Не с самопалом ли чего начудил? А что? Вот тогда, утром во дворе, смывая с припухлого, поцарапанного кроличьими косточками лица насохшую вчерашнюю кровь, он твёрдо так сказал:</P> <P>- Порох найдём.</P> <P>Словно всю ночь только об этом и думал.</P> <P>Не в ту же минуту и сообразил Лёшка, дожидаясь своей очереди во дворе у рукомойника, про какой это порох заговорил Башка. Он ещё продолжал, морща лоб, соображать, а тот уже дальше мысль свою вёл:</P> <P>- К Аларану пойдём: Бочка болтал, что у него патроны есть. Русские. С собой притащил, когда дезертировал. Гад.</P> <P>Аларан как вышел на зов ребят с вилами в руках, так и стоял перед ними за калиткой в своём дворе с этими вилами, как красноармеец с винтовкой на посту. В щелках глаз его крохотными огоньками высвечивало: «А на хрена вам, пацанам, патроны, га?» Но спросил он другое, оглядев Витькино лицо:</P> <P>- Яки коты тоби морду царапалы, га?</P> <P>Вопрос был настолько неожиданным, что Башка не нашёлся, как на него сразу соврать, да Аларана, видать, это и не интересовало. </P> <P>- У вас, шо, винтивка е? Дак за нэи - у полицию! Га?</P> <P>- А за патроны?</P> <P>У Аларана вмиг поглупела физия, словно он неожиданно на кулак нарвался. Оправился – усмехнулся:</P> <P>- А ты нэдаром Башка. Дак хто тоби казав, шо я патроны маю?</P> <P>- Сам болтаешь много.</P> <P>Стоял чистенький белый котёнок против громадного лохматого и грязного сенькиного Бобика, храбрился рисково, так как кобель мог его за один раз пополам перекусить, но вместо этого сам получал царапистые оплеухи. Так в эти минуты представлялись Лёшке эти двое друг против друга, и становилось боязно, будто тоже ввязывался в неравную драку, исход которой не обнадёживал.</P> <P>- Ладно, - с нескрываемой угрозой огрызнулся Аларан, - кажи дэ винтивку стырил?</P> <P>- Нету у нас никакой винтовки, - ответил Витька, словно невидимым щитом прикрылся, и тут же пошёл напролом, у Лёшки аж сердце стучать перестало и где-то там внутри холодным ветеркомпотянуло. – Нам самопал зарядить надо.</P> <P>- Самопаал? Чи сами зробылы?</P> <P>- Иван Бочкин подарил, когда с тобой на фронт уходил немца бить.</P> <P>Снова у Аларана на миг поглупело лицо и снова он пугающе ухмыльнулся:</P> <P>- Ты, кацап вакуированный, про тэ забудь. Ишь ты – нимця бить! За такэ, знаешь, нэ у полицию. А у ету, у жандармэрию... Га? – И опять прищуренными глазками стал что-то искать в ребячьих лицах. Ноги Лёшкины отяжелели и так захотелось ему побыстрее смыться отсюда, и вообще: с Алараном связываться, что незнакомого цепного кобеля дразнить. А Витька голову пригнул, как бодливый козёл, хлопает выгоревшими ресницами.</P> <P>- Ну, понятно, понятно... А по ком це вы шмаляты удумалы, га? Чи по нимцю? – пискляво хохотнул Аларан. – Ага! Це ж Ванька Бочка казав, шо як усих охвицерив повыбиваты, то солдаты самы здадутся. Ха! Будэшь, як та урка, ночью по-за вугламы их стерегти? Га? Ладно – шутю, шутю. Нимцю твий самопал, шо слону дробына. Да и порох у самопали нэ зажгется.</P> <P>- Как не загорится? Он же – порох!</P> <P>- Во – городской! Ты ж, кацап, у своём Ленингради, мабудь, и самопала николи нэ бачив. До самопала, дурак, трэба серу со спичек... Тю, яки морды у вас скучны зробилысь! Як же ж вам, дурням, допомогты? – Он поскрёб пальцами в патлах на затылке, зачем-то кинул взгляд вдоль улицы и заговорил, как со взрослыми дядьками: - Значить, так. Даю вам два патрона и полкоробки спичек.</P> <P>- Спичек? Зачем спички, если – порох?</P> <P>- Тю, кацап городский, а чим поджигаты будэшь?</P> <P>- Так это... – растерялся Витька непохоже на себя.</P> <P>- А шо? Думаешь – сталински? Нэ, у мэнэ ще довоенный запас. У Аларана всэ е! Тильки нэ задарма.</P> <P>- За гроши?</P> <P>- Чи у тэбэ марки е?</P> <P>- Марок нету.</P> <P>- А сталинскимы тильки жопу пидтираты, та малэнки дуже. Я кажу: два патрона и пол-коробки спичек за... - в щелках его глаз сла- бенько, спрятанно замерцало нечто хитрое, весёлое и беспощадное. – За полосатую труску. Га?</P> <P>У Лёшки грудь сдавило и в носу защипало.</P> <P>- Нету полосатой.</P> <P>- Як це – нема?</P> <P>- Немцы съели.</P> <P>- Зъилы? Оце – такочки. Поснидалы завоеватэли. Вона ж на усю Гуляевку одна...</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?34063'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=34063'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]