Дедушка Саид (маленькая повесть) На конкурс "Служу народу и Отечеству" имени Героя Советского Союза В. В. Карпова : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/23744/index.shtml'>Виктор Рубцов</a></h1> <span class="date"><span>17 ноября 2008 13:01</span></span> <h3><i>Автор:</i> Виктор Рубцов (г. Отрадный Самарской области)</h3> <h2>Дедушка Саид (маленькая повесть) На конкурс "Служу народу и Отечеству" имени Героя Советского Союза В. В. Карпова</h2> <P>Солнечные лучи заскользили по ветвям кленов, еще не распустивших листву, и теплыми, золотистыми пятнами, сменяя одно другое, заиграли на голубоватой стене, словно хотели разбудить спавших на рисунках зайчат и медвежат, неправдоподобных гномиков и человечков с гуманоидными головами, огромными глазами и тонкими руками. Их было много рядом с космическими кораблями, на которых они прилетели к землянам, чтобы спасти от неминуемой беды и конца света, про который в свои шесть лет уже успела услышать от соседских бабушек Малика.</P> <P> Эти и другие рисунки - плод детской фантазии а также своеобразный отпечаток прочитанных сказок и рассказов - резко контрастировали с портретом, выполненным углем и приколотым к стене выше всех остальных рисунков. На нем был изображен старик с большой седой бородой, длинным крючковатым носом и глубокими морщинами, в беспорядке изрезавшими суровое на вид, но доброе, если приглядеться повнимательнее, лицо. </P> <P>Как только Малика открыла глаза, посмотрела именно на этот рисунок - подарок старшего брата, занимавшегося живописью в художественной школе, - и, радостно захлопав в ладоши, закричала: "Ура, ура, мамочка! Сегодня дедушка приедет, ведь уже выходной. Ура, ура, дедушка привезет мне большую куклу, он обещал, я помню!.." </P> <P>Малика переполошила весь дом, наполненный в этот ранний воскресный час сладкой тишиной и дремой. Девочка звонким, заливистым колокольчиком летала из комнаты в комнату и раньше обычного будила всех домочадцев. </P> <P>- Да уймись ты, полусердито, полусмеясь, остановила ее в спальне мама. Если будешь проказничать, не получишь ни какой куклы... </P> <P>А кукла, большая, почти в рост Малики, с крупными и голубыми, как у Мальвины - любимицы девочки - героини сказки - глазами, уже ехала в первом автобусе из казавшегося девочке бесконечно далеким села. Редко, не чаще одного раза в месяц, наведывался оттуда старик. И каждый раз, когда он появлялся на пороге городской квартиры, Малика бежала к нему, широко раскинув ладошки, и радостно лепетала: "Приехал! Приехал!" И тут же спрашивала, подняв к ссутулившемуся великану-дедушке свои лучистые глазенки: А почему так долго не был у нас? Я тебя так ждала!" </P> <P>- Ах, ты стрекоза! - смеялся и трепал ее косички, гладил по головке дед. - Ты же у меня не одна, пятнадцать внуков и внучек аллах послал, слава ему! Только успевай теперь к каждому! А у меня хозяйство в селе, коровы, козы, овцы! Дом! На кого все оставить? Времени на поездки мало. И дел во - сколько! - проводил он ладонью по горлу, чуть пониже бороды. Дедушка Саид после похорон жены жил в отдаленном селе один. Все в том же старинном отцовском доме, который достался ему в наследство много лет назад. </P> <P>Правда, потом он с сыновьями облицевал его кирпичом, пристроил пару комнат - семья росла, становилось тесно. А совхоз готов был помочь материалами и транспортом. Да и рядом с селом - только не ленись - можно было запастись в балке песком, глиной и булыжником, необходимыми для постройки. И Саид строился. Но и потом, когда дом поднялся во всей своей красе, старик никогда не сидел без дела. После работы в совхозной мастерской, где плотничал и столярничал, видели его то на огороде, то в хлеву, то в подсобке, где он что-нибудь мастерил для дома. </P> <P>Соседи над ним подшучивали порой: "Саид, ты какому Богу молишься? В другую веру что-ли подался? - жена тебя под каблуком держит, все видим, не жмет?..." И все в таком духе - мол, не положено уважающему себя мусульманину забывать, кто в семье главный, зачем за женскую работу берешься, руки пачкаешь?... </P> <P>Другой бы вспылил - чего не в свое дело нос суете! Сам знаю, в Коране читал. Да вот жизнь заставляет!.. Улыбнётся в ответ на колкость, хитровато прищурится и только руки ладонями верх выставит, взглянет на них и скажет: </P> <P>- Не могут без дела. Скучно им только четки перебирать. Наверно, Аллаху так угодно!</P> <P>И сразу осекутся злые языки. Может, и впрямь истину говорит сосед - одному Аллаху ведомо - кому, что на роду написано, как себя в этой и потусторонней жизни вести... </P> <P>Но, конечно, хотелось Саиду и отдохнуть, выйти на люди, потолковать о том, о сем, послушать последние сельские новости, о чем последний хабар был. Любопытно ведь!.. Да жена его Арубик болела долгие годы. Нельзя ей было в руки ни вилы, ни мотыгу взять, ни корову или овец подоить! А ведь это с испокон веков считалось бабьим делом. </P> <P>- Возьми себе молодую! - как-то не выдержала, заплакала Арубик, видя как старик мучается. - На что я тебе такая сдалась? Ох, хоть бы Аллах побыстрее меня к себе взял! Калека я калека, зря только твой хлеб ем. (В те времена и по две, и по три жены имели, кому достаток позволял. Коран это разрешал, хотя в советских органах такие факты расценивали как пережитки прошлого, смотрели на них косо или даже принародно клеймили за многоженство позором.) </P> <P>Но Саид, разгоряченный работой, только прикрикнул на Арубик, сердито ругнул. А потом постыдился своих же слов и подошел к жене, погладил ее ладонью по волосам. И у самого, глядя на ее мокрые глаза, чуть слезы не навернулись. </P> <P>- Ну-ну, успокойся, старая, чего зря глупости болтать! Мы ж с тобой, как орел с орлицей, навек судьбой связаны. Кроме тебя, мне никого не надо. </P> <P>А было тогда Саиду и его подруге жизни немногим за пятьдесят. Он еще в соку держался, кровь играла, когда косил или топором махал.... А тут Великая Отечественная грянула. Саид, как только узнал об этом, тяжело задумался. Что делать! Жену больную нельзя бросить. И враг наступает по всему фронту. Разве молодежь сможет против него устоять - сопляки безусые, вон весной провожали - никто толком ни стрелять, ни барана зарезать еще не мог. Какие из них воины! Без опытных, умудренных жизнью их, как птенцов, перебьют. А он - кавалер ордена с Гражданской, знает почем фунт лиха, как шашкой махать, как из винтовки в копеечку.... Пришел из конторы совхоза, рядом с которой проводили митинг, хмурый, места себе не находит. </P> <P>- Что с тобой, Саид? Случилось что, скажи, не тяни за душу! - испугалась Арубик. </P> <P>- Охо-хо, хохо! - не то завздыхал он, не слыша ее, не то, давая знать, что случилось страшное. </P> <P>- Саке или Беке !- вскрикнула она, хватаясь за сердце, - Что с ними? </P> <P>- С ними пока ничего, учатся в Казани. Но все может быть! - еще больше напугал он Арубик. </P> <P>- Да говори ты толком! – подскочила она к нему и схватила за отвороты пиджака. </P> <P> - Война, мать, большая война! </P> <P>- О, Аллах! - заголосила женщина. - Убьют наших мальчиков, о, Алла!.. И зачем они только поступили в это командирское училище!... </P> <P>- Да не плачь, чего раньше времени хоронишь! - рассердился Саид. - Может, их еще и не призвали. Казань далеко от фронта. Сейчас поднимают тех, кто у границы. На Западе. Сам по радио слышал. - Стал он успокаивать Арубик. И прижал ее голову к своей груди. - Не плачь, мать, не плачь, разобьем врага. В гражданскую войну какое горе пережили, помог Аллах. И сейчас, даст Бог, управимся с германцами. Я вот только не знаю, что делать и как быть. </P> <P>Он не успел договорить. Арубик обхватила его двумя руками и завопила: "Не пущу! На кого ты меня бросишь? А дом, хозяйство ? - все по ветру?" - догадалась, что Саид надумал на фронт идти. Помнила его геройства в прошлую войну. </P> <P>- Как они там без меня воевать будут! Ты не одна останешься, к племяннице съезжу, попрошу, чтобы приехала из Бугуруслана, побыла с тобой, помогла. </P> <P>- Да что она может, молодая, ты думаешь, что говоришь? - опять визгливо запричитала Арубик. - Не согласится Алтын. - Не на неделю и не на месяц война. </P> <P>- Типун тебе на язык, женщина! - как чужой, сердито сказал Саид и посмотрел непреклонно. - Мы их за неделю, максимум за две, побьем. Что, не веришь в Красную Армию! В меня не веришь! Иди, собирай в дорогу, завтра же на рассвете пойду в военкомат. </P> <P>Он не договорил всего, что хотел и, махнув рукой, пошел в хлев, посмотреть на скотину, задать ей корма. Подхватывая с копны сено вилами, поднимал его над собой и думал: вот, шайтан, а ведь и вправду, не поедет племянница в такую даль. Как Арубик будет скотину держать? Не продержит ее со своим здоровьем... </P> <P>Весь в сомнениях, он сел вечерять. И в это время в окошко постучали. А через несколько секунд послышались удары каблуков о дощатый настил и притопывания на пороге крыльца. По этому притопу Саид понял - сам директор совхоза пожаловал к нему в гости. Михалыч, как он и другие по-свойски звали Поликарпова, к Саиду заходил редко, дел невпроворот. Но сегодня случай особый... </P> <P>Саид обрадовался старому боевому другу - вместе они не один пуд соли съели в гражданскую - и в то же время насторожился. Сегодня только у конторы виделись, говорили, чего это он в такой час? </P> <P>Оказывается, пока Саид был в хлеву и подсобке, Арубик сбегала к Михалычу и, всплеснув руками, расплакавшись в ответ на его вопрос, - что стряслось? - рассказала о намерении Саида. </P> <P>-Ну, мы это ещё посмотрим! Ишь ты, анархист этакий, даже не сказал фронтовому другу, знал, что возражу. Какой из него вояка! Два ранения в молодости перенес! И опять его тянет драться, ты скажи на милость, вот ведь орел какой выискался!...-чтобы успокоить Арубик, подбирая правильную линию, как руководитель, в такой ответственный момент, но не сомневаясь как именно теперь надо поступить Саиду и ему самому - его боевому другу, говорил директор. И пообещал через полчасика заглянуть к ним на огонек. </P> <P>По глазам Михалыча Саид понял все его мысли. Но, как положено, встретил гостя, поприветствовал и пожал ладонями обеих рук протянутую руку друга: "Валейкум салам, Михалыч, проходи, гостем будешь!". </P> <P>- Спасибо, Саид, я не в гости. Я тебе вот что пришел сказать по дружбе - выбрось ты свои мысли насчет фронта из головы. Молодежь всю забирают, кто здесь со всем управляться станет? Я один с бабами! </P> <P>- Ишь какой хитрый! Думаешь, мне шашкой помахать да пострелять не хочется? Велика мудрость! А ты вот здесь попробуй, без здоровых ребят дело сдюжить! На фронте тоже не духом единым солдаты живы, их кормить надо. А кто их накормит, если не мы с тобой? </P> <P>- Да так-то оно так, Михалыч, всё верно говоришь. Но что молодежь может? Ворошиловских стрелков у нас много настругали, а вот живучих и приспособленных к фронтовым условиям почти нет. Не помнишь что ль, как в недавнюю финскую компанию наших ребят прижарили а потом поморозили? И сейчас, боюсь, перебьют их, как цыплят, на передовой! Уж слишком у нас много лозунгов вместо танков и орудий пока. Да и вот еще что меня беспокоит. Командиры у нас нынче уж слишком зеленые. Да и солдаты! Не помнишь, как в гражданскую было? Кто первым под пули лез, и головы без пользы складывал? Новобранцы!.. А я не хочу, чтобы моих сыновей сразу в пекло и без меня. Понимаешь ты это? Ведь у меня дороже их никого. А они завтра на фронт попадут... </P> <P>- Они у тебя командирами будут, их серьезно военному делу в училище учат. А мы с тобой уже отстали, что мы сможем, когда танки и артиллерия все решают!- сам не веря своим словам, говорил директор.- Да ты вспомни, сколько тебе самому в гражданскую войну было. Молодежь полками и дивизиями командовала. Не помнишь что ль? </P> <P>- Саид уловил нотки в голосе директора, усмехнулся и хмыкнул: "А сам-то, наверно, на самолете полетел бы в армию, дай тебе волю? </P> <P>- Я? Ты чего это? Ты брось тут анархию и комедию разводить. Не позволю! Бросить хозяйство сейчас - это дезертирство. Здесь тоже фронт. Так мне и в районе сказали... - не договорил директор. </P> <P>- Ага, значит, был уже и в военкомате и райисполкоме!- засмеялся Саид. - Так я и знал. </P> <P>- Вот черт догадливый! - хлопнул Саида по плечу ладонью и засмеялся в ответ Михалыч. - Да, дружище, ничего у нас с тобой в военном деле пока не выйдет. Осечка. Приказано тут, хоть лопни, прокисни с бабами, фронт держать. Так-то!.. </P> <P>С полным отбоем по своему заявлению с просьбой записать его добровольцем, не солоно похлебавши, вернулся Саид через два дня из райцентра. И тут уж Михалыч спустил на него "собаку": "Я тебе говорил или не говорил, какая на текущий момент политика? Почему без разрешения сбежал? Сейчас каждый человек на счету. Вон даже оперу поручили, чтобы смотрел за каждым - всем на победу работать надо, а не по районам разъезжать, понял! Смотри, чтоб в последний раз я такие выверты видел. Иначе под суд пойдешь! А кто мне коровники будет ремонтировать и сено косить? Соображаешь, башка! </P> <P>Саид не обиделся на Михалыча, знал какая у того установка от вышестоящего начальства. Не его собственная инициатива и желание такие строгости вводить: из самой Москвы приказано! - Так он и сам в районе слышал. А седовласый, черноглазый, с шрамом поперек лба, военком, словно не слова, а стрелы в него пустил: "Героем хочешь стать, медаль заработать, прославиться? На фронте это быстро! А ты вот здесь попробуй, где приказывают! Мне, дорогой мой, помягчав, продолжил он, видя как насупился от обиды Саид, тоже, может быть, очень хочется глотку этим гадам в рукопашной перегрызть. Я же кадровый офицер, понимаешь! - снова возвысил он голос, и со злостью на кого-то далекого и непонятливого, невидимого отсюда, и не видящего его - заслуженного кадровика и вояку - ударил по покрытому зеленым сукном письменному столу так, что с него соскочила на пол и, жалобно звякнув, покатилась чугунная пепельница, изображавшая черта. </P> <P>- Нет и нет, возвращайся в село и жди приказа. Пока ваш год не велели трогать! И все, кончено с этим. Без разговорчиков, кругом и шагом марш! - скомандовал он по военному Саиду, который стоял перед ним и мял в руках кепку. </P> <P>- Все равно уйду на фронт! - вдруг неожиданно выпалил он. </P> <P>- Чт-о-о! - врастяжку заревел басистым голосом майор! - Арестую и на губу! В каталажку тебя посажу, как дезертира. </P> <P>А потом под трибунал! Только посмей у меня! Ты солдат и должен жить по приказу!.. </P> <P>Так и не удалось Саиду попасть на войну, на ту войну, где стреляли и убивали. Но другая - тыловая война - достала его до потрохов. Поохладев, он рассудил, что Михалыч и военком были правы: надо было остаться. Он - в прошлом опытный хлебороб, из-за открывшейся старой раны был в свое время переведен в совхозную мастерскую, столярничал. Но теперь, когда здоровые парни и мужики ушли на фронт, ему наверняка придется заменить кого-то из них за рычагами трактора или штурвалом комбайна. </P> <P>Так оно и вышло. Стало полем боя для Саида его родное заволжское поле. За двоих, за троих работал он, не жалея себя, не считаясь со временем и здоровьем. А потом это как-то само собой в привычку вошло. Не представлял он себя, как и раньше, в молодости, без напряженного труда хлебороба, старался вырастить самый богатый урожай на своем поле, чтобы его хлеб помог Красной Армии быть сытой и лучше громить врага. Об ударной работе Саида как-то хотела рассказать на своих страницах районная газета. Приехала худющая и измучившаяся от верховой езды фотокорреспондентша. А Саид замахал руками: "Не надо, дочка! Прошу тебя! Ничего выдающегося я не совершил! Ты лучше расскажи мне - как там, на фронте, ничего не слыхала про моих сыновей - Сабита и Мамбета? Вы же, корреспонденты, раньше других все узнаете!" </P> <P>- Нет, отец, не слышала. Писем в военкомат об их делах не поступало. В редакцию - тоже. Так что ничего определенного сказать не могу. Немцы вон уже у самой Волги! - Вот горькая правда. </P> <P>- Говорил же я директору, что не справится молодежь, не отпустил на фронт, вот тебе и незваный гость на пороге... </P> <P>Надрали, значит, нашим пятки! Эх, беда! Что же теперь будет? </P> <P>- Я слышала, командование ответный удар готовит, скоро погонят немцев, как из под Москвы. </P> <P>- Дай-то нам всем силы для этого, Всевышний! - поднял глаза к небу, прося о помощи Аллаха, Саид. А по его запыленному от пахоты, ставшему серым, лицу медленно проползли две крутых слезинки. Сильно печалился и тосковал он по сыновьям. </P> <P>В синем до невозможности небе, несмотря на октябрь, стояло по-весеннему ослепительное солнце. Саид аж зажмурил глаза, до того оно ярко и больно било в них своими косоватыми лучами. Казалось, ничего за последние годы не изменилось в степи, война до нее не докатилась. Как и прежде здесь пасли скот, выращивали хлеб. Но жизнь и тут натянулась, как тетива лука, до предела, казалось, вот-вот порвется и никогда больше не свяжется тугой и полной сил жилой. Собирали в тылу для фронта все, что можно, - от теплых носков и рукавиц до последней заначки махры или мыла. Весь хлеб сдавали государству. Женщины и детвора поднимали колоски пшеницы и ячменя в опустевших раньше обычного полях. </P> <P>Словно издалека слыша или чувствуя смертельную опасность уже близкой фронтовой полосы, каким-то другим путем, а не этим, - каждую весну и осень курлычащим и зовущим то на север, то на юг, как сотни и тысячи лет прежде, пролетали, минуя село Саида, журавли и лебеди. И только глупые утки с шумом и криком проносились над Приволжьем, спеша к теплым водам Каспия, богатым кормом. Почти исчезли чайки. Говорят, их перестреляли в том голодном 1942-ом, добывая себе пищу, поволжские крестьяне. А, кроме того, они собирали по гнездовьям птичьи яйца, ловили черепах, ежей, готовили из них супы и консервы для себя и для бойцов Красной Армии. </P> <P>Правда, распространяться об этом в ту пору не полагалось. Не писали об этом и в газетах. Но по одним бегающим в поиске хоть чего-то съестного глазам и синим кругам под ними приехавшей к Саиду корреспондентки можно было понять, что предложи ей суп из черепашьего мяса или другой зверушки - не откажется и съест с благодарностью. Наголодалась, как и многие другие российские и украинские беженцы, кто пешком, кто в организованном порядке - на подводах и полуторках,- прибывшие в Степь и расселенные по многим селам и деревням, даже дальним аулам. Другие лица, другие одежды, другая речь и многое, многое другое говорили Саиду о приближении великой беды. </P> <P>Но больше всего его волновала беззащитность женщин и детей. И не только беженцев, сорванных ураганом войны со своих родных мест, но и потерявших кормильцев многодетных вдов - русских, татарок, башкирок, казашек, сирот, ходивших от села к селу, от аула к аулу в поисках куска хлеба, чашки похлебки, чтобы не умереть с голоду. Люди, державшие собственные хозяйства, не скупились на помощь, подавали, как своим родным, - знали, так угодно не только Аллаху, но и их собственной душе. </P> <P>Но ходили слухи и о том, что некоторые старики в селах, сохраняя обиду на советскую власть за насильственную коллективизацию, а возможно, дело было вовсе не в этом, а самой человеческой сути этих людей, злобствовали, измывались над женщинами и детьми, просящими милостыню. За кусок хлеба заставляли выполнять на своем подворье непосильную для них мужскую работу. Но это еще полбеды. Заметил как-то Саид, что один из его соседей - Акпар - частенько зазывает с дороги, идущей к Уральску, голодных и ободранных малолеток-сирот. Наверно, есть и у Акпара сердце, подобрел, видя народную беду, - подумал вначале Саид. </P> <P>Но потом, наткнувшись на избитого и окровавленного мальчишку лет десяти, лежавшего и горько плакавшего в сухой, порыжевшей траве, Саид задумался - вроде накануне видел пацана во дворе у Акпара. Неужели он обидел сироту? Остановил коня и крикнул: "Гей, бала, ты чего ревешь? Кто тебя обидел? Вечер скоро, давай в село, а то волки сожрут!" </P> <P>Мальчишка заревел еще громче, напуганный внезапно появившимся рядом с ним незнакомцем в телогрейке и малахае, весь оцепенел и снова закричал отчаянно: "Дяденька, не трогай меня ради Аллаха! У меня ничего нет, я ничего не сделал!" Потом вскочил на ноги и побежал, как заяц, наутек. </P> <P>Что это с ним?- не понял сразу Саид и, поразмышляв с минуту, поворотил коня в сторону удиравшего мальца, ударил каблуками в пегие бока жеребца, пришпоривая его. Расстояние между беглецом и всадником быстро сокращалось. Мальчишка, видя, что ему не убежать по прямой, стал резко заворачивать и вилять, то влево, то вправо, надеясь найти какую-нибудь балку или ложбинку, заросшую кустарником, и укрыться в ней от догонявшего. Но степь была, как блюдо, ровная, с невысокой и еще сочной зеленой осокой в самых низких местах- впадинах, голубоватой полынью на возвышениях и редкими кустиками перекати-поля да верблюжьей колючки на самых ровных местах. </P> <P>Спрятаться не удалось. Саид настиг мальчонку и на ходу, не останавливаясь, схватил его крепкой правой рукой за кожаный пояс и положил поперек крупа перешедшего с галопа на рысь жеребца. Мальчишка взвыл от испуга, а потом обреченно замолчал. Саид поднял его за плечи и посадил впереди себя. Мальчишка снова закричал, как от сильной боли, схватился руками за поясницу. </P> <P>- Ах ты, бесенок, сдурел что ли? - по-русски спросил он мальчишку и, обняв, прикрыл его худенькое тело пологами расстегнутой фуфайки, гладя по лохматой, с репьями, голове. Стал расспрашивать и успокаивать плакавшего и охавшего мальца. Тот только мотал головой и ничего вразумительного не отвечал на его вопросы. Так они доехали до казах-аула и села. Вдруг навстречу - Акпар. Увидев его, мальчишка еще сильнее завопил и стал вырываться из объятий Саида. </P> <P>- Не пойму, больной что-ли? - медленно проезжая и кивая Акпару в знак приветствия головой, поделился с односельчанином Саид. </P> <P>- А, попался негодник! Я думал, что больше не увижу его неблагодарного - мясом накормил, сурпой напоил, а он отработать не захотел, убежал в степь, шайтан. Дай-ка мне его сюда! Я с ним сам разберусь, зря его что - ли кормил!.. </P> <P>Мальчишка прижался, как пойманный заяц, к груди Саида, чувствуя, что это не такой злой и бессердечный человек, как Акпар, и, оборачиваясь к Саиду, широко раскрыв глаза, закричал умоляюще: </P> <P>- Дяденька, не отдавайте меня ему! Делайте со мной, что хотите, </P> <P> только не отдавайте! </P> <P>- Да успокойся ты, никто тебя не обидит. Я обещаю! Ты понял?- еще больше повернул он голову мальчишки к своему лицу, и потом строго спросил Акпара: </P> <P>- Ты что же, сироту обидел? Побил его? Не стыдно перед Аллахом, Акпар? Я думал, сердце у тебя очистилось, потеплело - столько беды кругом! А ты!... Дитя малое, беззащитное так избил, посмотри, - весь в крови и ссадинах. </P> <P>- О, алла, он меня же еще и стыдит! Да где это видано, чтобы из-за паршивой овцы уважаемого мусульманина стыдить! Люди, вы посмотрите на этого добрягу и защитника неверных. Забыл, как комиссары наших жен не щадили, как нас до самой Туркмении гнали? А? Чего молчишь? Сам им помогал? Нашим детям легче было? В дороге бесконечной, без крыши над головой, в голой степи, песках! Тебе, конечно, это не известно. Ты же с родного места не срывался. </P> <P>Вокруг Акпара, разорявшегося на все село, и Саида с пойманным беглецом собралось несколько стариков и женщин - татарок и казашек, русских, которые вначале не поняли в чем, собственно, дело, и стали поддакивать Акпару, хотя и жаль было сидевшего на коне впереди Саида мальчишку, такой у него был жалкий вид. Вообще-то, по правде говоря, они недолюбливали разгоряченного оратора из-за его жадности и слухов про грязные делишки в прошлом. И больше всего за то, что он нет-нет да саданет под дых концом сапога подбегавшую к нему соседскую собаку. Сельчане и сельчанки считали это большим грехом и не раз стыдили Акпара за жестокость. </P> <P>А он только ухмылялся: "Грех! Грех! А кусать меня за ноги не грех? Разве об этом ничего в Коране не написано?" И в том же духе продолжал богохульствовать. И не случайно, пристали к нему клички: живодер и богохул. Он об этом знал, и когда его уже сильно начинали задевать слова соседей, словно изворачиваясь и уходя от неприятного разговора, оправдывая себя, говорил: "Забыли что - ли? Советская власть Бога запретила. Комиссары целый талмуд об этом написали, потому, что для них Бога нет. А о том, что собаки имеют право кусать прохожих, нигде ни слова. Если я не прав, покажите! --и он зло посмеивался, удаляясь к своему дому. </P> <P>У Саида с ним, собственно, никаких особых стычек раньше не было. Сам себе на уме, чудакует. - считал он, приглядываясь к Акпару, вернувшемуся из Туркмении в родные места вместе со многими другими беженцами, откочевавшими с насиженных мест во время продразверстки и притеснений властей в начале тридцатых. Втихаря некоторые даже поговаривали, что Акпар участвовал в каком-то крестьянском восстании в Степи, когда находился уже в Казахстане. За это к нему кое-кто питал уважение. Все же - борец за справедливость. Но несносный характер Акпара не позволял ему ни с кем сблизиться накоротке. Даже с Саидом, жившим по соседству. Был он самолюбивым и ни перед кем никогда не заискивал, дружбы не искал. Купил домишко и жил в нем. Как бобыль. </P> <P>Каждому - свое. - Думал про это Саид. - Живет, как ему нравится. И все к этому постепенно привыкли. Но то, что он сегодня жестоко избил мальчишку и, как уже догадывался джигит, надругался над сиротой, возмутило его до глубины души. Всегда спокойный и рассудительный, Саид вдруг взорвался: </P> <P>- Ах, ты шакал старый, пользуешься тем, что у детей отцы на фронте и, может, даже погибли, чтобы ты здесь, в тылу, жил спокойно, собака! - Он соскочил с коня и замахнулся камчой, но рука дернулась в замахе, да так и осталась вверху, потому что на него осуждающе поглядели старики, собравшиеся на шум скандала. - Эх, врезать бы тебе! - только и вымолвил вгорячах Саид и плюнул под ноги Акпару. </P> <P>- На грех гневаешься, а сам грешишь!- схватил его за запястье высокий, худощавый ага Караспай. - Остынь! Не надо самосуда, давай этого к директору и в сельсовет. Пусть там скажут, что с ним делать. А мы посмотрим, соглашаться нам или нет! - и он страшным, гневным взглядом, словно пронзив насквозь, посмотрел на Акпара. У того чуть ноги не подкосились со страха. Не ожидая такого крутого поворота из-за какого-то безродного голодранца, невесть откуда забредшего в его благословенный до сего часа край, он возмутился совершенно откровенно: </P> <P>- О, Алла, люди, да вы в своем уме! Я же, выходит, и виноват, меня судить и наказывать из-за какого-то ублюдка!.. </P> <P>Но тут уж заохали, запричитали, поднимая руки и качая головами в вылинявших за лето и осень косынках, поближе подошедшие и повнимательнее оглядевшие мальчишку женщины. Одна из них - Айгуль -, не постеснявшись стариков, вскрикнула: </P> <P>- Да ведь он изнасиловал мальчишку! Смотрите, у него все штаны сзади в крови, нужно фельдшера позвать. </P> <P> Мальчишка закрыл лицо руками и снова горько заплакал. </P> <P>- Врешь ты, собака, я только побил его, а кто насиловал, не знаю. Ты что, за ноги держала? Это вас, булок, ваши старики насилуют, если сами отказываетесь их ублажить. Слышали, как они вашу честь блюдут. А мальчишку таким сюда из степи Саид привез, с него и спрашивайте! </P> <P>Похоже, на этот раз Акпар сказал лишнее, переполнил чашу терпения. Вокруг него поднялся целый гай. </P> <P>Саид не удержался и ударил Акпара камчой, угодив по плечу. А по спине его маленькими кулачками тарабанила какая-то задетая за живое молодуха. Со всех сторон стали наседать другие женщины. Одна из них дернула его за редкую бороденку. Акпар взвыл, как испуганная женщина, и закрыл руками лицо, ожидая следующих происков и ударов. Но Саид снова со злостью сплюнул на землю, под ноги Акпару, и сквозь зубы выдавил из себя: "Собака!" </P> <P>Потом повернулся к привезенному из степи мальчику: "У меня будешь жить, никто и пальцем тебя больше не тронет!" Это прозвучало твердо и громко, как будто вопрос о судьбе мальчика был решен навсегда и окончательно. Саид дал всем понять, что берет его к себе в приемные сыновья. </P> <P>- Слава Аллаху! Правильно, Саид! - раздалось сразу несколько голосов односельчан.- Пусть остается, мы тоже поможем, а то пропадет один. </P> <P>Михалыч, узнав о случившемся, поддержал Саида: "Молодец, братка, как мужчина решил, будет у вас с Арубик ещё один сын. Беда у всех нас - общая, и о детях надо позаботиться всем. Только вот как Арубик на это посмотрит? Не поторопился ты с таким решением? Может, в детдом мальчишку отправим, как наш опер посоветовал? Как он выяснил,- это командирский сынок, отец у него на фронте, а мать погибла под бомбежкой. Акпару в такой ситуации не позавидуешь. Грозится упечь его в Сибирь. Да и в прошлом его хочет разобраться поосновательнее..." </P> <P>Словно не слыша последних слов, Саид отреагировал только на первые: </P> <P>- Раз я сказал, что он будет жить у меня, значит так и будет. А Арубик - добрая душа. Плохого слова мальчишке не скажет, приняла как родного. Так что ты зря беспокоишься, Михалыч! </P> <P>- Ну-ну, вот и хорошо, когда так все срастается. Только вот еще одна закавыка - может, у пацана родители все-таки живы, испугался в бомбежку, убежал подальше от состава, в котором они с матерью ехали. А вдруг ту только ранило. Да и что с отцом, пока не известно. Прикипишь сердцем а потом придется расставаться, а-ну, как нагрянет настоящий отец! Как бы потом скандал не вышел. </P> <P>-Я мальца тянуть за язык, чтоб меня отцом называл, не буду. И потом, если что, неволить не стану. Будет хорошо ему у меня - пусть живет. Мой дом - его дом. Чем богаты, того не пожалеем для него. А не понравится или отец объявится, держать не стану. Вот мое слово. </P> <P>-Ну, иного я от тебя и не ожидал. Ты извини, если что не так сказал. Но сам знаешь, позже все по закону надо оформить - мальчишка - не мышонок. Да и Акпар, думаю, на этом не успокоится, известная сволочь! Сколько на меня за последние годы бумаг в район накатал, если б ты только знал!... И на тебя напишет. Обязательно напишет, будет жаловаться. </P> <P>- Так что же ты молчал, Михалыч, разве мы тебя не знаем, ты нам за брата, а кое-кому и за отца родного. Ах, пакостник! И еще на народе голос подает! Да я его... </P> <P>- Вот только без этого. А то наломаешь дров! Пусть с ним опер занимается, а то ему скучно в своем кабинете бумаги с места на место перекладывать. Я бы ему много чего про Акпара мог рассказать интересного, да не хочу "стучать". Я же не стукач какой. Зачем подличать. </P> <P>- Слушай, я Акпара с детства знаю, с ним почти бок о бок живу, а, если задуматься, то и мало чего знаю, скрытный он. В первый раз от тебя услышал про его доносы. </P> <P>- То, что он при народе разорялся, на него даже не похоже. Обычно он все тайком делает. Походя, масла в огонь подливает, а сам сторону держит. А не жаловался я вам, потому, что жаловаться мне противно на кого бы то ни было. Не по- мужски это. А скажи о нем, так он бы и в НКВД на меня настучал за то, что мы в позапрошлом и прошлом году, когда снега в степи сошли позже обычного, сроки сева нарушили, намного запоздали с севом зерновых. Уполномоченный - мой хороший и старинный приятель - вошел тогда в положение - совхоз наш в районе, почитай, самый северный, холоднее здесь, чем на юге. А там, к тому же, как по теплому коридору с моря влажный и прогретый солнышком воздушный поток нередко приходит, снег, как языком, слизывает. И райцентр у нас в той же зоне, дери меня за пятку, находится. </P> <P>А областной город еще южнее, точнее, юго-западнее. Вот тебе и петрушка с луком получается! Хорошо еще, что такие, как Акпар, хоть их и единицы, о ЦУ не знали. А то бы не преминули воспользоваться, сообщили куда надо: мол, не вовремя к кобыле хвост пришивают, нарушают ваши указания, игнорируют линию партии. Саботируют сроки сева! Понимаешь? </P> <P>За много лет Михалыч впервые так откровенно делился с Саидом своими тревогами и заботами. Саид искренне радовался, что судьба свела его с таким умным и мужественным человеком, не однажды проверенным в бою, битым и стреляным врагами. </P> <P>Многие в селе дивились тому, как он отстаивал перед районными властями несколько семей чабанов и земледельцев, среди которых, кстати, был и Акпар, возвратившихся с чужбины на родную землю. Чтобы не поминали наверху старых грехов, имевшихся у них перед советской властью. Точнее, - у мужчин, воевавших за белых и в бандах басмачей или просто втянутых в водоворот прошлых событий и унесенных ветром судьбы в Казахстан, потом еще дальше - в Туркмению и Иран. </P> <P>Многих людей в свое время просто с толку сбили, и они самовольно ушли за кордон. А на районном активе Михалычу, как рассказывали, дали слово, и он высказал свою искреннюю точку зрения по этому вопросу. В районе не хватает рабочих рук, хлеб убирать некому. Скот пасти, а мы своих односельчан на Соловки загоняем. Разве по-хозяйски это? Ну, понимаю, если кровь, жизни на совести беженцев, это другое. И то, надо бы как-то поглубже разобраться. Такое выступление ему самому чуть не стоило свободы. Хорошо, что в дело вмешался тоже боевой друг Михалыча - председатель облисполкома, близко знавший его. </P> <P>Тяжелые тогда были времена, кое-кто на фискальстве, игре в защитников Советской власти и партии делал карьеру, по сути нисколько не заботясь о защите завоеваний трудящихся и чистоте партийных рядов, а помышляя лишь о том, как отхватить должность повыше, портфель потолще, зарплату побольше. Вот и вся хитрость у змеиного отродья. Ради собственного эгоистического благополучия и удовольствий, набитого желудка или красивого платья на стройном теле жены готовы были такие мерзавцы кого угодно и в ссылку, в ГУЛАГ, за колючую проволоку, и на тот свет отправить. Плевать было на все. </P> <P>И сколько их осталось в военные времена и не перевелось доныне - одному Богу известно. Но как столкнешься с бессердечием, жестокостью и подлостью, клеветой и холодной расчетливостью, прикрытой красивой фразой или липовой заботой о родине, считай, что попал на таких гадов или одного мерзавца, способного на многое. И уж лучше не связываться с ним, обойти стороной. Не то расшибешь себе голову, как о камень или стену, потонешь в трясине лжи и клеветы, напьешься ядом ... </P> <P>Старшие сыновья, а их у Саида было двое, выросли и уехали учиться на командиров Красной Армии. Может быть, потому, что отец в детстве, когда еще не остыла память о годах гражданской войны, рассказывал им вечерами о своих ратных подвигах. И они заворожено слушали. Да и на праздники в доме Саида собирались его боевые друзья, и после одной - двух стопок горькой вспоминали об опаленной огнем боевой юности. В школе о командирах Красной Армии, как полагалось, говорили с большим уважением, - военная профессия считалась престижной и овеянной романтикой. Поэтому каждый мальчишка в душе всегда мечтал стать летчиком, танкистом или, на худой конец, командиром пехотинцев. </P> <P>Дочь Саида Чолпан рано вышла замуж, полюбив своего односельчанина - Алимбая, работящего и скромного парня, ухаживавшего за овцами, и жила в его доме. Хотя больше - то на летовках в степи, то на зимовье рядом с кошарами. И у отца с матерью теперь бывала редко - только на праздники. А как Алибая забрали в Армию, то вообще не могла оторваться от отары и вырваться в гости к родителям. Надо было не только за овцами, а и за сыном и дочкой ухаживать. </P> <P>Арубик скучала в опустевшем доме. Не в состоянии работать в совхозе, она нередко изнывала от тоски по своим домочадцам, чувствовала себя неуютно. Поэтому появлению в их семье Петьки, как звали приведенного Саидом мальчика, она даже обрадовалась. Лишняя чашка супа и кусок мяса в их доме всегда найдутся. Муж трудолюбивый человек. Хозяйство держит. Теперь уже за это не раскулачивают, хотя налогом и облагают немалым. А с пацаном веселее будет. Да и, хоть какой - никакой, а помощник в доме. Когда за лекарством к фельдшеру послать, когда за Саидом или к соседке, вдруг сердце прижмет... В общем, с радостью в душе встретила приемного сына Арубик. И как только увидела его, сразу захлопотала по-бабьи вокруг него - нагрела воды и принялась омывать ссадины, примочки с настоем крапивы и полыни ставить. Саид что-то шепнул ей во время ее занятия на ухо по-казахски, чтобы не понял мальчишка, и она, побледнев, всплеснула руками: "Ах, шайтан! Накажи его, Аллах, грешника беспутного!.." А вскоре в их дом пришел фельдшер. Осмотрел мальчика, назначил лечение и составил по форме полагающуюся бумагу. </P> <P>- И чего вы все пишете, пишете, лучше бы лечили! - недовольно пробурчал Саид и вышел во двор, нужно было почистить хлев и задать корове и овцам сена. </P> <P>Но, как оказалось, спрашивал и писал фельдшер не зря. Копия его записи вскоре была прочитана Саиду оперуполномоченным, когда его вызвали в сельсовет. Под одной крышей с ним находился и кабинет опера. </P> <P>- Все точно! - подтвердил Саид. </P> <P>Из документа следовало, что беспризорный мальчик был избит и изнасилован. Кто это совершил, неизвестно, фельдшер этого установить не смог или не захотел сильно уточнять. Но из другого документа, показанного Саиду оперуполномоченным, порывшемся в бумагах, сложенных в синей дермантиновой папке, следовало, что, возможно, это Акпар изнасиловал мальчика. Потому, что сам задержанный и находившийся под замком Акпар рассказал это приставленному для охраны сторожу Касыму, присматривавшему больше за сельсоветом, чем за ним самим и лишь от скуки разговаривавшим с Акпаром. По своей темноте и наивности старик ничего дурного в поступке Акпара не видел. </P> <P>По опыту жизни знал, что и не такое случалось раньше в их селе, но никто из-за этого властям не доносил. Подерутся, повраждуют между собой, набьют друг другу сопатки и все. А уж, если что серьезное, - уходил кто-то из враждовавших из казах-аула и села. И позже начиналась барымта - это уже было страшно, так как из-за вражды двух мужчин или даже целых родов, неожиданных нападений могли пострадать все сельчане. Ведь начиналась кровная месть и разбои, поджоги жилищ, насилия, короче говоря, полный беспредел. А тут, как думал Касым, дело и выеденного яйца не стоит - чего раздувать! Замяли бы у себя в селе и все. Но надо же - что с людьми сделалось! - сами татары и казахи потребовали по закону дело разобрать и наказать виновного. Вот дожились! Думал он так, думал и подошел к двери сарая, где был заперт Акпар. </P> <P>- Слушай, земляк, может, тебя выпустить? Иди собери узелок на дорогу да скройся из села. А то только зря пострадаешь, правоверный! А я дураком прикинусь, скажу, что уснул и не заметил, как ты сбежал. </P> <P>- Ты что, дед, с ума спятил, я - и пострадаю! Да за что? Кто видел, как я мальчишку насиловал? Свидетелей не было! Пусть докажут! А, если убегу, сразу всем ясно станет - Акпар преступник! А куда сейчас без паспорта убежишь? Догонят и сошлют в Сибирь или расстреляют, чтоб долго не возиться. Нет, лучше уж я посижу пока, перетерплю эту обиду! А даром им это не пройдет, я им еще покажу, кто такой Акпар! Самих в тюрьму упеку! - со злостью выкрикнул арестованный в темноту и ударил кулаком по двери сарая. Сторож даже пожалел о сказанном, понял, не тот это человек, которому надо помогать. Такой сам кого угодно без вины на казнь обречет. Шакал!- так и прожгло молниеносное озарение уже дремавшее сознание деда. Кого угодно погубит... Но по инерции, он все еще вроде бы жалел Акпара: </P> <P>- Тебе виднее. Только сомневаюсь я, чтобы они тебя простили и отпустили. Сейчас трудно сухим из воды выйти. Сам знаешь, как поступают в НКВД - прав не прав, виноват, не виноват - всех под одну гребенку!.. Пропадешь ни за грош! </P> <P>- А ведь Саиду тоже оправдываться придется, не мне одному. Как он докажет, что не насиловал пацана? Ведь это он его из степи привез, там никого больше не было. А никто из моих соседей не слышал, чтобы я ругался, а мальчишка кричал. Да и слышали бы, не продали... У них с властями свои счеты. Так что пусть еще попробуют доказать!... </P> <P>...Та вот, - продолжал оперуполномоченный,- Акпар Акпаров показывает, что это ты привез мальчика из степи, где, очевидно, и изнасиловал его, а потом запугал и приказал под страхом смерти оговорить гражданина Акпарова. </P> <P>- Что! - вскочил уязвленный и оскорбленный Саид перед старшим лейтенантом, с припухшими, как у молодки, губами и тоненькими черными усиками над ними. - Да я... </P> <P>- Сидеть, ни с места! - приказал опер и наставил на Саида пистолет, который ловко подхватил со стола, обтянутого красным плюшем. - Сразу видно, с характером волчище, нашел над кем измываться. Как мною установлено по первому опросу мальчика, он сын командира Красной Армии. Мать убило при бомбежке в эшелоне вместе с младшей сестрой. Такое горе у мальца, он к вам в степь спасаться прибрел, а вы!... </P> <P>Несправедливые упреки, как угли, жгли сердце Саида. И он, не побоявшись, что старшой выстрелит в него, подскочил, чтобы ударить офицера. Но, стоявший за спиной боец, ездивший на мотоцикле для охраны оперуполномоченного, навалился сзади и подмял Саида под себя.</P> <P>- Ишь, какой горячий, то мухи не обидит, а тут, на тебе, на начальника бросился!- всплеснул руками Михалыч, только что вошедший в просторную комнату сельсовета и сразу оценивший обстановку. Заговорил так, чтоб успокоить оперуполномоченного и постараться замять недоразумение, которое теперь легко могло быть истолковано и как преступление - окажись на месте Петрова бездушный и дубовый служака. Но Михалыч хорошо знал Петрова, как умного и честного, хотя порой и с заходами, человека и рассчитывал на его понимание и проницательность. Быстрыми шагами подошел к Петрову и сказал: "Иван Степанович, можно тебя на одну минутку? Извини, что не по форме и вот так во время допроса!" </P> <P>Нахмуренное лицо Петрова растянулось в приветливой улыбке: "А, Михалыч, это ты!- повернул он к директору совхоза лицо.- На минутку, говоришь, ну, пойдем выйдем! А этого охранять! - приказал он бойцу." </P> <P>Саид, сжав от злости и гнева, вызванных незаслуженным оскорблением и обвинением в совершении гнусности, кулаки и, скрежеща зубами, побледневший, застыл, как каменный, на коричневом табурете, даже не обратившись в пылу обиды к директору за защитой. За дверью, наглухо прихлопнутой, обитой войлоком, раздавались приглушенные голоса Михалыча и Петрова. О чем они там горячо говорили и спорили, Саид не разобрал. Но когда они один за другим вошли в комнату, по глазам Петрова понял, что-то изменилось в его отношении к Саиду. Старолей переминался с ноги на ногу, и с минуту помолчав, что-то обдумывая, сказал: </P> <P>-Вот что, джигит, мы в райотделе, честно говоря, тоже не поверили, что ты - герой гражданской войны,- мог совершить такое. Но служба есть служба, - обязаны были допросить по форме. Не обижайся, тут в бумаге - ткнул на показания Акпара - про тебя такое написано, что и на пятьдесят восьмую, не то, что за изнасилование, хватит. Но ничего, разберемся, кто есть кто. Мы не сумеем, так жизнь правду покажет. А сейчас Михалычу спасибо скажи, что ручается за тебя и припас бумагу, в которой сторож в твою пользу показания дал. Проболтался Акпар сдуру. Этого мы тоже не можем отрицать. </P> <P>На глаза Саида навернулись слезы обиды, к горлу подкатил комок, мешавший ему говорить. Наконец, он переборол волнение и сказал: "Не надо о каждом плохо думать!".</P> <P>- А мы и не думаем, Саид. Но грязи еще в жизни много - отовсюду лезет, не хочешь, а начинаешь подозревать... Я-то дело могу остановить, а вот кто другой и побоится! Ведь, кроме показаний в изнасиловании, тебя, как врага народа, Акпар обвиняет в том, что ты плохо о товарище Сталине и нашей партии отзывался. Вот, посмотри, что написано в его письме. И где гарантия, что этот Акпаров теперь и на нас с Михалычем моему начальству не напишет? Не сносить нам тогда головы! Не каждый начальник в таком скользком деле станет рисковать своей репутацией и собственной задницей. Понял! </P> <P>- Ничего не понимаю, он мальчишку избил, изнасиловал, преступление совершил, а мы его бояться должны? - снова вскипел успокоившийся было Саид. - А про товарища Сталина я вообще никогда ничего плохого не говорил. Я его уважаю и люблю, как своего отца. Вот сволочь! </P> <P>- Кто сволочь? - вдруг побагровел опер. </P> <P>- Да Акпар, чтоб он провалился собака!.. Я его... </P> <P>- Но Михалыч стал похлопывать его по плечу и останавливать, чтобы не наговорил лишнего. </P> <P>- Не его мы, Саид, опасаемся, а тех, кто повыше и на подлость способен. Таким, только дай повод, - не преминут воспользоваться. Так что палец сейчас никому в рот не клади, откусят! </P> <P>- Выходит, и вам не верят! До чего же мы дожили! У меня сыновья на фронте, я сам просился, я в гражданскую кровь проливал, и мне не верят, а такому слизняку, как Акпар, который и детей-то из-за своей жадности не заимел, верят! Что-то он со своей любовью к родине и советской власти на фронт не попросился, а ведь не намного старше меня, во бугай какой! - мышцы так и играют. Просто трус, за свою шкуру всю жизнь дрожал и дрожит сейчас! </P> <P>- А поговаривают, что он в двадцать девятом в Адаевском восстании на Устюрте участвовал и даже повоевал против нас. Я вот запрос делал, но в Гурьевском комиссариате и в архиве о нем нет никаких сведений. Наверно вовремя ноги унес, подлец, когда почуял жареное. Кого поймали тогда, на распыл пустили. </P> <P>- Да не верю я, в то, что он воевал на чьей-то стороне. Он ведь и от гражданской войны убегал, боялся, призовут в армию. Любых трудностей всегда боялся. А крови - тем более. Еще с детства помню. А вод исподтишка нагадить любил. Гнилой он человек, похоже. Я раньше этому значения не придавал. И никуда на него не писал, не жаловался. Думал только, что он себе на уме, вот и все. Другим жить не мешает, пусть живет. А тут такое!... </P> <P>- К сожалению, Саид, не имею я тебе права говорить о многом, что бы и хотел сказать - не скажу... Одно запомни, сегодня бумаге больше, чем человеку, верят. Так что остерегайся таких, как Акпар. Не тронь дерьма, оно и не завоняет!... </P> <P>- Это ты верно, насчет дерьма заметил!, помягчав и успокоившись, улыбнулся Саид. - Ну, да ладно, Бог с ним, пусть живет. </P> <P>- Нет, знаешь что, ты мне все подробно насчет происшедшего с мальчишкой напиши или продиктуй моему помощнику, если писать не можешь, он запишет. </P> <P>- Хорошо, начальник, - согласился Саид.- Сделаю, как ты говоришь. Только тяжело мне бумагу марать.... </P> <P>- Это на всякий случай, пригодится, я Акпару покажу твои соображения и наблюдения, и к ним показания мальчика приложу. Пусть потом начальство решает - что дальше делать. А Акпар подожмет хвост. По закону-то к нему сейчас, если разобраться, трудно прикопаться - прямых свидетелей преступления нет. Мы его только за хулиганство и оговор можем наказать. Но кого у нас за это нынче наказывают? За подобные письма даже вознаграждения выдают... Акпар в одном принародно сознался - бить бил, а кто изнасиловал, не знаю. Вот так-то. И лучше всего его вообще не трогать, освободить из под ареста, хотя точнее, - это еще и не арест, а задержание, санкций официальных не было. А, может, его для отстрастки лучше в райотделе несколько дней подержать? - спросил Петров у Михалыча, кивнув на Саида. </P> <P>- Э, нет! Как завертится у вас колесо, не остановишь, вдруг иному следователю передадут дело? Тогда как? </P> <P>- Вообще-то да, сегодня я здесь, а завтра могут на фронт послать, мало ли что. Пусть дома Саид посидит денька два-три и на улицу не выходит! - посоветовал оперуполномоченный. - Я за это время все до ума доведу. </P> <P>- Хорошо! Спасибо тебе! Может, проедемся по хозяйству, по фермам? </P> <P>- Да, там есть вопросы. Поехали. - Засобирался, соглашаясь с Михалычем, Петров.- А ты, Саид, чтоб три дня носу на улицу не высовывал. Понял? <ST: w:st="on" ProductID="Дело еще" PersonName>Дело еще</ST:> не закрыто. </P> <P>Ничего не понял тогда Саид. Почему, зачем ему, честному человеку, прятаться дома! Как злоумышленнику или преступнику! - вот так дела, один Аллах разберет. И почему оперуполномоченный боится Акпара? Не знал Саид, что над честным работником Петровым в ту пору уже сгущались черные тучи. Мало ли недоброжелателей было в районе и в их ведомстве, где честные люди редко выживали, сами становились жертвами адских жерновов сталинского режима. Спасло Петрова только то, что, наконец, где-то в верхней инстанции удовлетворили его просьбу и подписали рапорт, отпустили на фронт через некоторое время. Но ни Саид, ни Акпар об этом уже ничего не знали. Петров ушел из их жизни также неожиданно, как и появился. Навсегда. </P> <P>Тихий и спокойный на вид Саид не сдержал своего слова, данного оперуполномоченному. Через некоторое время, настигнув Акпара в степи, когда тот выгонял овец на пастбище, Саид подъехал к нему на своем пегом и, не приветствуя, как доброго человека, обратился к своему обидчику: </P> <P>- Ты меня знаешь? Знаешь. Если хоть одну бумагу в район пошлешь с жалобой на меня или на кого-то еще, убью, как змею, рука не дрогнет. Запомни и не мешай другим жить. </P> <P>То ли этот разговор и предостережение подействовали на Акпара, то ли беседа Петрова с ним, который сделал вид, что обязан сдать Акпара в район и передать под стражу, после чего Акпар встал на колени и умолял отпустить, так как знал, что чаще всего те, кто попадал в НКВД, оттуда не возвращались. Но Акпар струсил, прижал уши, как заяц, и больше не высказывал никому угроз в адрес Саида. А оперуполномоченного и вообще словно забыл. Так что постепенно эта история как бы ушла в Лету. Людей волновали куда более серьезные события. Прежде всего то, что происходило на фронте. Приходили "похоронки", справлялись поминки и всем селом оплакивались погибшие защитники Родины. </P> <P>Но Саид вспомнил о стычке с Акпаром, когда сельчане стали собирать средства для строительства танковой колонны и авиаэскадрильи. Многие продавали скот, вносили деньги. Старухи и молодые невестки снимали с себя серебряные украшения, передававшиеся от матери к дочери на протяжении нескольких веков и поколений, чтобы помочь этим борьбе с ненавистным врагом. Арубик тоже отдала свои браслеты с красными рубинами и тяжелые серьги, которые получила от матери - женщины из бийского (байского) рода. Её в молодости похитил простой пастух, по уши влюбившийся и поклявшийся в своей верности ей после победы на байге - конских скачках, где призом ему стал подарок от дочери бия - её платок и серебряные шпоры. И еще - восторженный взгляд и вспыхнувший огонек черных и пленительных глаз, долго не дававший ему покоя и разжигавший жар в крови. Именно этот герой и умкнул красавицу по обоюдному согласию, увез в Россию, чтобы не настиг их гнев бия. </P> <P>Правда, через несколько лет, когда у них уже родилась Арубик, молодые набрались смелости попросить прощения у отца Алтын. </P> <P>И он, набравшись терпения и мудрости, простил, разрешил вернуться в Степь. Однако отец Арубик понял это лишь как хитрость своего тестя, который хотел заманить его в ловушку и расправиться. И возвращаться в родные места не захотел. Кочевал со своей ненаглядной по разным местам, скрываясь от бия-тестя. Но потом постепенно они осели и приросли на чужом месте. Тем более, что здесь было немало и других казахских семей, нанимавшихся на работу к местным помещикам, потом обзаводившихся своим хозяйством, пускавших корни в некоторых станицах и степных селах и хуторах. </P> <P>В начале двадцатых годов прошлого века, когда в Заволжье поутихла гражданская война, а в Степи еще шли бои между частями Красной армии и остатками армий Колчака, Толстова, соединениями атамана Семенова, и свирепствовал голод, особенно обострившийся после джута и зимнего мора скота, из Младшего казахского жуза в южные приволжские губернии потянулись новые переселенцы-казахи. Они, как правило, селились рядом друг с другом для компактного, как теперь говорят, проживания и образовывали на краю русских селений своеобразные казах-аулы. В одном из таких казах-аулов жили и родители Арубик. А когда настала для нее пора, выдали замуж за Саида - представителя простой, но трудолюбивой и порядочной семьи, еще раньше обосновавшейся в том же селе. К тому же воина-героя, который мог постоять за себя и семью. </P> <P>...Арубик, отдавая браслеты, всплакнула на минуту, припоминая все события прошлого - теперь уже довольно далекого и почти нереального, образ матери, приезжавшей к ней через несколько лет после замужества дочери и снявшей со своих рук вот эти самые дорогие браслеты. Саид продал несколько овец и вырученные деньги внес в общую копилку. Почти все сельчане поступили также, хотя многие уже испытывали серьезную нужду, особенно в семьях, потерявших кормильцев. И только Акпар не торопился. А когда председатель сельсовета укорил его в жадности, он привел двух овец. </P> <P>- Вот, берите, мне не жалко, для Красной Армии ничего не жалко, зря плохо думаете о Акпаре!... </P> <P> - Э -хе-хе! - только и сказал, покачав головой, председатель. - Шила в мешке не утаишь, зря люди ничего не станут говорить. </P> <P>Ходили слухи, что разрытый в степи курган был ограблен именно Акпаром, его видела почтальонша, проезжавшая на велосипеде мимо старого кладбища и курганов, оставленных далекими предками. Никто никогда не нарушал их покоя, считал это греховным и безнравственным делом. И только Акпар, как думали, решился на великий грех. Но опять-же, кроме беженки-почтальонши, чужачки, никто Акпара за черным делом не видел и прямо обвинить не мог. Но хабар (слух) такой прошел по степи, и как-то ночью к Акпару нагрянули невесть откуда взявшиеся лихие люди. Их было двое - приехавших на горячих жеребцах. </P> <P>Попросились на ночлег. Но Акпар не пустил, отговорившись тем, что, мол, у него сегодня нельзя, гостей - родственников ждет. Пойдите к соседям. Но, убедившись, что это дом того самого Акпара, про которого ходят слухи, втолкнули его в комнату и вломились без приглашения. А после возмущений Акпара стали его избивать и, когда тот попытался вырваться от лихоимцев, чем-то тяжелым ударили по затылку так, что на несколько минут Акпар потерял сознание. Когда очнулся, увидел склоненного над собой верзилу, который тряс его за грудки: </P> <P>- Золото! Где золото, шакал? - злобно и грозно спрашивал широкоплечий, и по виду, очень сильный мужчина. </P> <P>- Какое золото, вы что! Нет, нет у меня никакого золота, сами видите, как я бедно живу. </P> <P>- Ты разрыл наш родовой курган, шакал, я тебе в последний раз говорю - выкладывай все, что похитил, или я убью тебя! - и он вознес над Акпаром руку с блеснувшим в свете керосиновой лампы острым клинком. </P> <P>Акпар снова взмолился: "Только не убивайте! - Умоляю вас. Нет у меня золота! Это не я, но я знаю, кто разрыл курган. </P> <P>- Кто? - опять поднял над ним руку с ножом грабитель и, не дожидаясь ответа, ударил Акпара кулаком в грудь. </P> <P>Другой грабитель рылся в его вещах, переворачивая все вверх дном. </P> <P>- Это Саид разрыл курган. Честное слово. Клянусь Аллахом. Я у его жены на руках видел дорогие браслеты. </P> <P>- Клянешься, шакал, и на соседа тень наводишь, а там у тебя что?- указал под Акпара грабитель с ножом в руках. </P> <P>Акпар по-собачьи заскулил и завертелся волчком: </P> <P>- Не отдам, ничего не отдам.., хоть убейте... у меня ничего нет. </P> <P>Но мгновенный страх и неслучайно высказанное волнение навели грабителей на разгадку. Они оттолкнули Акпара в сторону и приподняли кошму. Под ней в деревянном полу был люк. А прямо под ним в подполе - еще почти свежие следы лопаты на земле. </P> <P>- Так нет, говоришь, у тебя золота? - ударил уже кулаком в лицо Акпара бандит. И приказал своему напарнику поискать лопату, а сам еще несколько раз ударил Акпара и стал стягивать с него штаны. </P> <P>- Ой, алла, что ты хочешь сделать!- залепетал отчаянным голосом уже полуживой Акпар. </P> <P>- А вот, пока братан будет рыть, поразвлекаюсь с тобой, ты не против?- И он перевернул бессильного Акпара на живот, сладострастно и жадно разглядывая его полные ягодицы...</P> <P>- Ничего товар, староват немного, но сойдет для такого случая! - цинично и со смешком в голосе проговорил мучитель. И в тот же миг Акпар почувствовал удар по затылку каким-то тупым и тяжелым предметом и потерял сознание. </P> <P> Когда очнулся, то почувствовал, что болит не только травмированная голова, но и многое другое, от чего ему было даже трудно пошевелиться. Но первым делом он бросил взгляд на то место, где еще недавно под кошмой был припрятан лаз в подпол. А когда подполз к нему, посмотрел в подпол, где были закопаны сокровища, похищенные из кургана. На месте его клада остались только яма да бугорок свежевырытой земли. "Слава Аллаху, что еще совсем не убили и не закопали!" - прошепелявил Акпар разбитым ртом. </P> <P>С тех пор прошло много лет. О стычке Саида с Акпаром никто уже и не помнил. О своем ограблении за умолчанием отдельных деталей Акпар сам нередко вспоминал у бревен, где на закате любили собираться старики-аксакалы. Поэтому кое-какие злые языки поговаривали до сих пор, что это дело не обошлось без Саида или его приемного сына, наведших разбойников на дом Акпара в отместку за его грех. </P> <P>Но никто из добрых и здравомыслящих людей в такую небылицу не верил. Все хорошо знали, что за человек Саид и заканчивали разговор обычно так: "Это Аллах Акпара за его грехи наказал! И по заслугам!".</P> <P>Так уж получилось, что, как назло, сегодня, в воскресенье, когда дедушка Саид собрался в город к сыну Петру и своей внучке Малике, у которой скоро день рождения, на остановке у автостанции он столкнулся с Акпаром. И сразу хорошего настроения, вызванного предвкушением встречи с дорогими родственниками, как не бывало. Словно шакал дорогу перебежал или черная кошка... Внешне Акпар за несколько десятилетий, минувших после войны, изменился сильно - совершенно облысел, череп у него, когда он снимал каракулевую шапку, сиял отполированный временем. Он сильно располнел, дышал с одышкой, словно в тягость ему стала жизнь. На красном, одутловатом лице кое-где висели длинные седые волосья, лишь отдаленно напоминавшие что-то вроде бороды. Теперь он был чаще молчалив, аккуратно ходил в мечеть и усердно молился Аллаху. </P> <P>Но сегодня его словно подменили. Сев за спиной Саида, державшего большую картонную коробку в руках, в оранжевый "ПАЗик", лихо подкативший к автостанции и обдавший пылью ожидавших его сельчан, Акпар заговаривал то с одним, то с другим пассажиром - практически все были знакомы. Сдержанные и немногословные, они отвечали нехотя. А разговор, который хотел завязать Акпар, привлекая к себе всеобщее внимание, не получался. Говорил он о том, что недавно в одной газете прочел о скором конце света. </P> <P>Возможно, тот наступит в будущем или даже в этом году, потому, что, как он думает, люди мало молятся Всевышнему и не просят у него спасения и земной благодати. Почти все стали маловерами или вообще забыли Аллаха. На слова Акпара мало кто обращал внимания, так как у каждого, отправлявшегося в город, накопилось немало собственных забот и проблем, и люди думали о них, им было не до "философствований" известного им старца. </P> <P>Саид тоже поначалу не обращал внимания на слова Акпара, представляя себе подросшую за месяц Малику - дочь Петра, его приемного сына, который из уважения к отцу назвал внучку так, как он пожелал. Арубик уже не было в живых. Ее слабое сердце долго не выдержало. И когда с фронта пришла печальная весть о героической гибели старшего сына, она быстро увяла и как-то ночью умерла от сердечной недостаточности, так, что даже Саид не заметил ее кончины. Словно не стало ее во сне. Он сильно переживал и укорял себя за это, рассказывая Михалычу о том, как проспал смерть своей любимой жены. </P> <P>- Добрая она была хозяйка, сердечная, чуткая, не хотела тебя потревожить во сне. - Сделал вывод Михалыч.- Да, она никому не хотела мешать жить. Ушла, как святая! Земля ей пухом, как говорится у вас, -да возьмет ее Аллах к себе! </P> <P>- Все это при мыслях о внучке и приемном сыне снова всплыло в который раз в памяти Саида и он, глубоко задумавшись, смотрел в окно автобуса, за которым проплывали с детства знакомые и любимые просторы степи, где прошла вся его сознательная жизнь. Не могу до сих пор понять, думал Саид, почему мои дети предпочли степь городам. Скучно им было здесь? Нет. Вроде тоже нравилось, любовались птичьими перепевами. И не ленивые, никакой работы не чурались, начинали-то все в совхозе. Но потом их потянуло в институты, к знаниям. Выучились, кто на учителя, кто на врача, кто на военного. И все разлетелись, как перелетные птицы, по городам и чужим весям. После Петра, спасенного им мальчика, Саид принял под свою крышу еще четверых беспризорных, осиротевших в войну детей - русского и татарина, немца и украинку - и уже без Арубик сам поднял их с помощью совхоза, добрых сельчан, шивших и собиравших для всех сирот одежду и обувь, делившихся последним куском. Радостно и горько было на душе у Саида, когда "оперившиеся", выросшие дети покидали его родовое гнездо, начиная свою самостоятельную жизнь. Все эти чувства время от времени возвращались к нему и снова тревожили его стариковскую душу. До сих пор он точно не знал - хорошо это или плохо, что дети его, став специалистами и уважаемыми людьми, жили отдельно от него. Они, правда, не раз звали его к себе, мол, хватит, наработался за свою жизнь, отдохни! А он не соглашался с ними. И грустил оттого, что опустел, стал слишком просторным для него одного его собственный дом. А с хозяйством ему становилось все сложнее управляться. Но он не переставал держать корову, бычков, овец </P> <P>- Ты бы хоть какую хозяйку себе в помощницы взял!- понимая, как нелегко отцу, не раз говорили приезжавшие в отпуска к нему в гости дети. Трудно ведь и скучно одному. </P> <P>Саид только отмахивался от таких слов: </P> <P>- Справляюсь пока, сами видите, все в порядке - и скот и двор. </P> <P>Не мог он и не считал нужным большего говорить. Того, что после Арубик никто ему не мил и ни с какой другой хозяйкой он жить не сможет, потому что не желает его душа. Чего же ее насиловать! </P> <P>Но дети не соглашались с ним и Алик, приемный сын, как-то попытался сам, без разрешения отца сосватать за него одну женщину средних лет. Чем вызвал гнев отца. Они тогда сильно поссорились. Саид вгорячах даже лишнего наговорил сыну: </P> <P>- Сам в четвертый раз, как кобель, женишься, и меня за барана счел! Человек один раз должен любить и не хвататься за каждую бабью юбку. Не знаю, в кого ты такой уродился!.. </P> <P>И эти слова, конечно, были лишними. Алик обиделся и долго не наведывался к отцу, пока тот сам не заехал к нему в Костанай, где жил со своей четвертой женой и пятью дочками его приемный сын. И что удивительно, невестка ему тогда понравилась - открытая, искренняя, радушная, без задних мыслей, как у многих городских женщин. И он пригласил Алика с женой и детьми к себе летом в отпуск: </P> <P>- Побудете у меня да хоть парного молочка попьете. Побешбармачим заодно, подкормим вас. Здесь-то в городе на одну зарплату не разжиреешь. </P> <P>- Не хлебом единым жив человек. - Парировал его слова Алик. Ты же знаешь, я инженер-конструктор. Мне без моего КБ - ну, просто тоска. А Света в школе преподает, ей без ее литературы тоже тяжело. В журналах рассказы печатает. </P> <P>Но приглашение отца дети с благодарностью приняли и первым же летом приехали в село к Саиду. Помогли ему по хозяйству. А Саид, видя, как они занимаются не своим делом, почему-то сердился вместо того, чтобы радоваться этому: </P> <P>- Да вы отдыхайте, зачем не своим делом занялись, отвыкли от крестьянского труда, позабыли, как корову доят и как сено копнят. Чего уж там, живите своей жизнью. Я все понимаю. У вас другая дорога... </P> <P>А сам в душе мучился, как это он их воспитывал, что теперь толком и корову подоить не могут! Но тут же радость освещала душу - зато вон какие штуковины изобретает его сын, умные приборы! А невестка детей учит!.. Хорошо... </P> <P>Неожиданно Саида, погрузившегося в раздумья, вывел громкий смех, раздавшийся в автобусе. В большой коробке у Саида лежала кукла. И когда "ПАЗик" подпрыгивал на бугорках дороги, из кробки вырывалось смешное и милое в такой ситуации - "Мама, мама"! Весь автобус после шутки, отпущенной в сторону Саида Акпаром, громко хохотал. </P> <P> А Акпар вроде ничего особенного и не сказал: </P> <P>- Чего, мамаша, молчишь, не слышишь что ли? Дитя есть просит!.. Саид, тебе говорю, дай молочка дочке!" </P> <P>Когда Акпар снова повторил эти слова, Саид понял, что смеются над ним, уловил в словах и интонации голоса Акпара заплесневелое от времени недоброжелательство, неловко выдаваемое за что-то доброе и веселое. Он обернулся и жестко, не говоря ни слова, посмотрел на Акпара. Тот отвел глаза в сторону и хохотал, взявшись за бока в соседстве с молодыми парнями и женщинами с детьми. Саид хотел ответить Акпару - а тебе и покормить некого... Но промолчал и гордо отвернулся, довольно усмехнувшись после слов, пришедших на ум. </P> <P>Действительно, зачем он только жизнь прожил - ни одного деревца не посадил, ни одного сына не вырастил. Над кем смеяться и кому! И где уж смеяться, плакать над его несчастной и жалкой судьбой надо! Саид вдруг поймал себя на мысли, что в глубине души ему даже как-то по - человечески жаль Акпара. Некому в старости и кружку воды поднести, когда заболеет. А твои дети тоже в стороне! - уязвила сердце ехидная дьявольская мысль. Но тут же другая оспорила ее и отмела напрочь: не в стороне, а вот тут, в сердце и душе у меня. Заболею, примчатся, как на крыльях, я их знаю и верю в них. </P> <P>А кукла все мамкала и мамкала, подавая свой резиновый и протяжный голос из картонной коробки. И теперь уже другие старики и мужчины подначивали Саида. Один обидно уколол его легкомысленными словами: "Наверно, у деда любовница в городе завелась. Ей или дочке ее такую дорогую куклу везет, половину моей зарплаты за такой подарок надо отдать. Я своей дочке купить не могу, цены-то сейчас, как бешеные собаки, кусаются! А, я прав, дед? Признавайся!" - расхохотался он, закинув голову назад. </P> <P>- Ты бы поменьше в магазин за горькой заглядывал, да за табаком! Тогда бы и хватило денег на подарок! -зло ответил Саид обидчику. Отвернулся к окну, не слушая больше никого. А за окном можно было уже разглядеть дымы, поднимавшиеся над промышленными предприятиями и котельными. Значит, до города не больше получаса езды. Дорога завиляла, то поднимаясь на небольшие волнообразные возвышенности, то ныряя в глубокие и поросшие кустарником терновника, волчьей ягоды и шиповника ложбины. </P> <P>И вдруг из-за поворота навстречу "ПАЗику"вывернул, сильно забравшийся на встречную полосу движения, контейнеровоз. Водитель его не справился с управлением и через считанные мгновения обе машины со страшной силой столкнулись. Раздался звон разбитого стекла, скрежет металла и отчаянные крики вначале испуганных, а потом побитых и раздавленных людей. В глазах Саида изобразился ужас от возникшего шума и крика, его ударило об оконную раму головой и чем-то сильно придавило ноги. Перед глазами что-то вспыхнуло синим пламенем и погасло, наступили тьма и тишина. </P> <P>Очнулся Саид уже в больничном дворе. Здесь, прямо перед входом в корпус, на зеленой лужайке, лежало больше двадцати полуживых, окровавленных и искалеченных стариков, мужчин, женщин и детей. Акпар по воле судьбы оказался рядом с Саидом. Слышались стоны и крики, некоторые из них просто душераздирающие. Пострадавших только что подвезли на попутных машинах с места аварии и вокруг суетились врачи и медсестры в белых халатах. Одним накладывали шины, другим делали обезболивающие уколы, перевязывали раны, сортировали на тяжело травмированных и тех, у кого ранения и травмы были менее опасны для жизни. </P> <P>Саид и Акпар лежали чуть в стороне от всех, под раскидистым канадским кленом. Их уже первично осмотрели и наложили Акпару повязку на разбитую голову. Саида перевязать не успели, бросились к другим. И, видя это, Акпар закричал что было мочи: "Ой, не бросайте, правоверные, умираю, помогите!" Седой врач в белой пилотке, осматривавший пациентов, что-то сказал ходившей рядом с ним и записывавшей его распоряжения помощнице. Она подбежала к Акпару и спросила: "Что, дедушка, с сердцем плохо?" </P> <P>"Умираю!" - завопил Акпар. Женщина в растерянности заморгала глазами и, нащупывая пульс на руке Акпара, крикнула врачу: "Абит Сабитович, может, у него инфаркт?" </P> <P>"Дай ему успокоительного, там ничего страшного, обычный перелом голени и ушиб головы! Не теряй времени! Посмотри лучше того, что рядом с ним, он без сознания был, надо срочно сделать снимок черепа. Введи пока камфору и анальгин! </P> <P>Медсестра вытащила из чемоданчика шприц и ампулы и готовилась сделать уколы Саиду. Из дверей больницы показались еще люди в белых халатах с носилками в руках. </P> <P>- Сюда, скорее сюда! - закричал им Акпар. Двое санитаров или медбратьев из реанимационного и травматологического отделений подбежали к клену, под которым лежали Акпар и Саид. </P> <P>- Ко мне, ко мне! - кричал им Акпар, словно надеясь на чудесное избавление от возможной, как он думал, смерти. </P> <P>Когда санитары подбежали, женщина, делавшая уколы Саиду, видя, что ему совсем плохо, распорядилась; " Не того, подождет, там ничего страшного. Этого скорей на снимок черепа и в операционную!- указала она кивком головы на Саида". </P> <P>Он был еще в сознании. "Не надо, к детям бежите, их спасайте! Мы свое пожили!" - сказал Саид. И санитары тоже сориентировались и бросились к детям, корчившимся и почти безжизненно лежавшим на траве. Взяли мальчика и девочку лет девяти-десяти, которым раздавило ноги, и понесли в больницу. Следом подбирали и заносили других. </P> <P>Саид отказался: "Пока всех детей не спасете, не перенесете, со мной не возитесь, не дам. - Говорил он, превозмогая с каждым моментом усиливавшуюся боль в голове и ногах. </P> <P>- Сумасшедший, шайтан в тебя вселился, ты посмотри на себя! - кричал ему лежавший и успокоенный медработниками Акпар, которого еще не подняли с травы и не отнесли в приемный покой. </P> <P>Саид набрался сил и сказал ему спокойно: "Мне жаль тебя, Акпар!" Он почувствовал после этих слов, что начинает проваливаться куда-то, но еще слышал человеческие голоса, видел вдруг наклонившееся над ним женское лицо, чем-то напомнившее ему лицо Арубик. Медсестра или врач, он этого не знал, быстро нагнулась к нему и поднесла к носу старика ватку, смоченную нашатырным спиртом. Ему стало немного легче, яснее в голове и глазах. Но под собой он чувствовал что-то горячее и мокрое. Это вытекшая из открытой раны кровь, промочила под ним землю и одежду. Медики сразу не заметили под его плотными брюками открытого перелома бедра и порванной артерии. Женщина перетянула ему жгутом бедро и с укоризной сказала: "Что же ты молчал, дед, насчет кровотечения? Разве в суматохе все сразу разглядишь! </P> <P>- Брось, брось меня, дочка! Детей спасай! Детей! - уже в полубреду, твердил Саид. </P> <P>Эти же слова он повторил и тогда, когда услышал по пути в операционную отчаянный голос выскочившей оттуда медсестры: </P> <P>"Кровь кончилась! Переливать нечего. Скорее, скорее звони на станцию переливания, пусть привезут из "НЗ", еще шестерым кровь нужна! - обращалась она к постовой сестре. </P> <P>Та быстро завращала тонким указательным пальцем диск телефона и передала то, о чем ее просили. Вскочила, побежала к операционной, но остановилась на пороге. Вспомнив, что туда нельзя в нестерильной одежде и, приоткрыв дверь, над которой мигала красная сигнальная лампочка, крикнула: "Сейчас привезут, уже доноры сдали три литра!" Вернулась в коридор и подошла к каталке, на которой лежал Саид: </P> <P>- Ну, что, дедуля, терпишь, молодец, скоро и тебе поможем, держись! </P> <P>- Сначала - им, им! - еле шевеля губами, побледневшими от кровопотери, шептал Саид. - Детям и женщинам! Я свое пожил. Им жи... </P> <P>- Дурак! Больше ничего не скажешь. - Крикнул ему Акпар, лежавший на кушетке невдалеке от Саида у противоположной стены. </P> <P>Но этих слов Саид уже не услышал. Он не успел договорить и своих слов. Губы его вдруг совершенно побледнели и в глазах наступил вечный мрак. </P> <P>Малика узнала о смерти дедушки не сразу. От нее скрывали, не хотели ранить детскую душу. Но девочка, словно чувствуя случившуюся беду, плакала каждый день и жаловалась маме: "Зачем он меня обманул? Ведь я так верила ему! Он обещал мне большую куклу!" </P> <P>А мать, всхлипывая, гладила ее по головке и успокаивала: "Ничего, доченька, дедушка еще приедет к нам. Он заболел. Но обязательно поправится и приедет, привезет тебе большую-пребольшую куклу!".</P> <P>А Малика спрашивала снова: "Но почему мы не едем к больному дедушке? Давай поедем, мамочка!" </P> <P>- Это невозможно, доченька, его отправили в больницу, которая находится далеко-далеко! </P> <P>- И мы не можем туда поехать? </P> <P>- Нет, милая, нет, ложись спать! </P> <P>И Малика верила маме, успокаивалась и потом долго-долго глядела на рисунок, с которого улыбался дедушка Саид. И перед тем, как заснуть, в полусне говорила: "Не болей, дедушка, выздоравливай скорее! Я тебя очень-очень жду.</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?34980'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=34980'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]