Степан и Серафима (Маленькая повесть) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/26000/index.shtml'>Петр Сумбаев</a></h1> <span class="date"><span>08 декабря 2008 13:11</span></span> <h3><i>Автор:</i> Пётр Сумбаев (г. Новокуйбышевск)</h3> <h2>Степан и Серафима (Маленькая повесть) </h2> <P><STRONG>1.</STRONG></P> <P>В большой деревне Селиксы, Пензенской губернии, проживал многочисленный старинный род Сарафанкиных: четыре брата, пять сестёр, да ещё двоюродные братья и сёстры, племянники и племянницы. И жило это огромное сарафанкинское племя бедно. Вроде и сажали они на своих огородах то же, что и сельчане, а урожай почему-то был куда хуже. И скотина у них то подыхала, то волки драли. И плохо питались – с хлеба на квас перебивались. И избёнки у всех – одно только название – маленькие, ветхие, покосившиеся, вросшие в землю по самые окна, с почерневшими соломенными крышами. Так и ходила по деревне людская молва – голь перекатная. Зато какие были все гордые – не подойди – подвинься!</P> <P>Самый младший сын Сарафанкиных, Трофим Кузьмич, был женат уже лет пять. Жили они тоже бедно, как толковали в деревне – одна фуфайка да пара лаптей на двоих. Да ещё, ко всему прочему, жена его, Елена Николаевна, никак не могла забеременеть. «Что за оказия? – думали Трофим с Еленой. – У братьев и сестёр по семь – девять детишек бегают, резвятся, родителей радуют, а у нас – ни одного. И в избе – могильная тишина. Впору удавиться». Потеряли они покой и всякую надежду заиметь дитятко. Наконец-то, на шестом году супружница понесла. Как же Троша с Леной были рады! </P> <P>Появился у них сын. Да какой! Просто-напросто богатырь! Двенадцать фунтов весу! Елена чуть не умерла во время родов. Ребёнок большущий, а акушеров нету. Благо, что дома оказалась свекровка Дарья Ильинична, она-то и стала повивальной бабкой. Приняла внучка и радостно воскликнула:</P> <P>– Слава тебе, Господи! Всё обошлось добром!</P> <P>– Покажите, мамаша, сынка, дайте мне взглянуть на него, – слабо произнесла роженица.</P> <P>– Глянь, Еленушка, глянь, родная! Настоящего богатыря произвела ты на свет Божий. Такого ещё не было в нашем сарафанкинском роду. И давайте назовём его в честь моего деда Степаном.</P> <P>– Как вам хочется, так и называйте, – прошептала Елена и прикрыла глаза.</P> <P>Три года кормила грудью Николавна своего чадушку. Рос он крепеньким, здоровеньким, резвым. Смотрели на него родители и радовались. К десяти годам приучился помогать и в доме, и на огороде, и по хозяйству. К семнадцати Степан превратился в парня – ухаря. Знал множество задорно-молодецких частушек и, на загляденье девкам, превосходно плясал и танцевал. И стал он покорителем девичьих сердец. Внешность его способствовала этому. Степан повыше среднего роста, коренастый, как говорят в таких случаях, ладно скроен и крепко сшит. Чудные белокурые кудри на голове, синие, как небо, глаза, свежий, розовый цвет лица. Внешность Степана портил только нос, короткий и вздёрнутый. И дали ему деревенские острословы обидную кличку – Курнос.</P> <P>…Пользовался Степан некоторыми доступными селиксенскими девчатами во всю полноту своей ненасытной натуры. Мало ему стало в своей деревне – направил волокита стопы в соседнее село Бакшеевку – небольшое красивое поселение, через которое проходил тракт Пенза – Ульяновск – Самара. </P> <P>За избами с надворными постройками – огороды, за ними – речка Отвель с хрустально-чистой водой, с песчаным дном и тальниковыми зарослями по берегам, а за ней – смешанный лес с высоченными соснами, могучими кряжистыми дубами, белоствольными берёзами, орешником, папоротником и разнообразными грибами, словом, чудный райский уголок, созданный природой и людскими руками.</P> <P>Степан Сарафанкин познакомился на вечёрке с Серафимой Штановой, дочерью богатых крестьян. Родители её, Игнат Фомич и Надежда Никифоровна, были уважаемыми людьми в Бакшеевке. Жили в достатке. Держали скотину и даже лошадь имели. Не гордились. Часто помогали соседям, бывшим в нужде. Изба у них – хоромы с большой горницей, кухней и двумя отдельными спальными комнатами. Сзади и по бокам – три пристроя, в которых жили старшие сыновья с семьями, а подворье – общее. Чужим трудом они не пользовались: сами справлялись – семья-то вон какая большая, да и лошадь чего стоила в крестьянском хозяйстве!</P> <P>Жила Серафима со своими родителями, как сыр в масле каталась. И внешностью не обидел её Всевышний. Среднего росточка. Густые, золотистые волосы заплетены в косу, которая была обвита вокруг головы, словно венок, сплетённый из жёлтых цветов. Глаза большие, круглые, чёрные, как две смородины. Небольшой точёный носик. Губы припухлые. И богата, и красива невеста! А, главное, скромница. Ухажёры ходили за ней хвостом. Калякали бабы насчёт Серафимы: «Девица – кровь с молоком и с большой тугой мошной! Не засидится долго в девках». А она ни на кого не обращала внимания. Ждала своего часа. И дождалась. Полюбила она Сарафанкина Степана, парня из соседнего села, полюбила по-настоящему и навсегда.</P> <P>Узнали родители об увлечении восемнадцатилетней дочери голодранцем и ахнули. Пробовали поговорить с нею по-доброму, ну, что, мол, хорошего нашла в этом Степане: и курносый, и волокита (дурная слава далеко идёт), и насчёт трудолюбия – не ахти какой, и голь перекатная…</P> <P>– Ну, сама посуди – не пара он тебе, – убеждали родители дочку.</P> <P>Но строптивая своё – люблю, мол, его – и баста.</P> <P>Вскорости пришли сватать Серафиму богачи бакшеевские – Хомяковы. Довольны были Игнат Фомич с Надеждой Никифоровной: вот это – настоящая пара для дочери. Иначе думала доченька. Посмотрела она сурово на сватов и решительно заявила родителям, что если они отдадут её замуж к Хомяковым, то она до свадьбы наложит на себя руки. Встали сваты и молча удалились из избы Штановых.</P> <P>– Поступай, дочь, как знаешь, ты уже взрослая, но чтобы потом не пришлось раскаиваться, – сказал отец.</P> <P>Часто стали встречаться вечерами Степан с Серафимой. Любила девушка звёзды – и утренние, и вечерние, и большие летние, горящие низко в небе, и осенние, когда они высоки и малы и их очень много. Как хорошо идти с милым через тихую уснувшую деревню к реке и увидеть, что и река полна этими самыми звёздами, как будто насквозь они пробуравили тёмную и тихую воду! Пришли на бережок, присели на мягкую лужайку и стали любоваться красотами летней ночи. Одно плохо – противный комариный писк и укусы. Пролетали над головами летучие мыши, где-то ухал филин, осторожно пробирался ёжик на ночную охоту. </P> <P>И только к полуночи парочка возвращалась в Бакшеевку. А Степану надо идти ещё несколько вёрст до Селиксы. Домой являлся глубокой ночью. После дальних и долгих прогулок он не высыпался и работал на следующий день спустя рукава. Замечал отец нерадение сына и выговаривал:</P> <P>– С такими трудами зимой положишь зубы на полку.</P> <P>– Да я ить стараюся, тятя.</P> <P>– Ну-ну, старайся, посмотрим, что наскребём осенью в наши амбары.</P> <P>Вечером Степан стал собираться на свидание. Посмотрела мать на сына с укоризной:</P> <P>– Куда это ты так расфрантился? Опять матери не спать до утра?</P> <P>– Ты спи, матушка, не заботься! А я к зазнобушке, к Серафимушке. Ждёт она меня, очень ждёт!</P> <P>Степан гулял, а мать глаз не смыкала, переживала, своё чадо ожидаючи. Не выдержал отец и сердито зарычал на сына: </P> <P>– Ты, орясина, гуляй, да меру знай. Еле ноги волочишь за собой. На дядю что ль работаешь? Вот возьму оглоблю и обломаю её о твою хребтину!</P> <P>– Не надо, тятька, моя спина пригодится ещё тебе.</P> <P>Заметила Елена Николаевна, как сын разглядывал себя в зеркальце, осматривал свою одёжку и обувку, расчёсывал непослушные кудри и, довольный собой, улыбался, подошла к нему:</P> <P>– По деревне ходят разные слухи о тебе, сынок. Смотри, не обижай девчат. Залетишь за решётку на долгие годы. </P> <P>– Не волнуйся, маманя, всё будет чин чинарём.</P> <P>– Ну, как же мне не волноваться? Я – мать, и дурного не посоветую.</P> <P>– Ладно тебе беспокоиться, всё будет хорошо, иди отдыхай. </P> <P>– Ой, Степан, гляди. Гляди и думай, а то поздно будет. Чует моё материнское сердце беду! </P> <P>– Довольно каркать, маманька!</P> <P>– Я сказала, а ты мотай на ус, – обиделась Николавна.</P> <P>…Появился Степан в Бакшеевке под вечер. Серафима уже поджидала его. Пошли по деревенскому порядку. Смотрели старушки им вслед с одобрением:</P> <P>– Вот это парочка! Нарочно что ли создал их Всевышний друг для друга? Бывает же, пра, вот такое! Дай-то им Бог добра да счастья.</P> <P><STRONG>2.</STRONG></P> <P>Наступил Первомайский праздник. Собирался Степан на встречу, как никогда не собирался. Нарвал огромную охапку полевых цветов. Оделся во всё лучшее. Прикрепил к фуражке цветочек и в нагрудный карман засунул пару. Словом, вырядился, как на свадьбу.</P> <P>Встретились влюблённые за околицей. Пошли к речке. Посмотрела Серафима на цветы, собранные Степаном неумело в лохматый букет, и ласково усмехнулась:</P> <P>– Эх, Стёпушка, голова твоя бедовая, ничего она не соображает в цветах, неумёха ты в этом деле.</P> <P>– Да откель я знаю, как собирать их, никогда и ни для кого не рвал, вот тебе первой рискнул. Хотелось, как лучше, а получилось худо. Ну, коль они не нравятся тебе, давай выброшу их вон… в реку.</P> <P>– Нет, выбросить их не дам. Ведь ты от души их собирал для меня? Верно? Ну, скажи!</P> <P>– Конечно, – взял Степан девушку за руку. От неё исходил едва уловимый аромат, свежий, чистый, как от родника. Его охватило острое волнение.</P> <P>– Пойдём, Серафимушка, в лес.</P> <P>– Пошли, – доверчиво положила девушка голову любимому на плечо.</P> <P>Шли рука об руку, счастливые, довольные. Увидели столетний кряжистый и раскидистый дуб и направились к нему. Встали под могучее дерево, как под навес. Солнечные лучи не пробивались сквозь густую листву. Тишина. Только слышались невдалеке стук дятла, добывающего насекомых под корой дерева, и редкое « ку-ку ».</P> <P>– Глянь, Стёпа, на небушко. Смотри, какое оно голубое, чистое, как твои глаза!</P> <P>Глядел Сарафанкин, только не на прекрасное, чистое небо, а на высокие твёрдые груди девушки. Спросил вкрадчиво:</P> <P>– А что, лапушка, на самом деле ты меня любишь? И сильно-сильно? Так сильно, что ничего не пожалеешь?</P> <P>– Люблю, Стёпушка, люблю. И очень сильно, и ничего не пожалею.</P> <P>– И меня хочешь?</P> <P>– Да, хочу.</P> <P>– И я тебя люблю и хочу, – с дрожью в голосе и со страстным нетерпением проговорил Степан, – так давай исполним наши хотенья! </P> <P>– Нет, миленький! Как говорит моя матушка: на всякое хотенье есть терпенье. И не приведи, Господи, случиться этому! В нашей деревне такой обычай: после первой брачной ночи родители невесты должны показать всем родичам простыню новобрачных со следами потерянной невинности их дочери. Как же я могу опозорить себя и мамку с тятькой? Потерпим до свадьбы, Стёпа. Пойми меня, мой хороший, не хочу, чтобы обо мне пошла дурная слава на всю округу.</P> <P>Степан совсем близко прислонился к Серафиме. Запах её волос и девичьего тела словно опьянил его. Он обхватил руками стройный стан девушки, притянул к себе и стал жадно целовать лицо, губы, шею. Вначале она робко отвечала на неистовые ласки. Это его так распалило, что одной рукой прижал её к себе, а другой стал тискать груди, бёдра. Она начала сопротивляться, отталкивать его, просила отпустить, успокоиться, но парень стал действовать ещё настойчивее. </P> <P> Рука уже начала блуждать по коленям, пытаясь пробраться под нижнюю юбку. Тогда Серафима схватила его за волосы, намереваясь оторвать от себя, била по лицу, кусалась, пустила в ход и ногти, кричала, плакала. Степан заломил ей руки за спину, повалил на траву. Она попыталась отбиться ногами – ничего не получилось. Сарафанкин ударил её, и обессиленная Серафима обмякла и потеряла сознание. </P> <P>Он порвал на ней нижнее бельё и грубо овладел ею.</P> <P>Очнувшись, бедная девушка горько и безутешно заплакала. Потом гневно высказала:</P> <P>– Показал свою любовь? Справился с девчонкой, бугай? – одёрнула юбку и решительно пошагала прочь.</P> <P>… Пришёл в себя и Сарафанкин. Он понял, что натворил. Но не раскаяние, не жалость, а подленький страх попасть за решётку на долгий срок охватил его. Догнал Серафиму, дотронулся до её плеча и жалобно проскулил:</P> <P>– Прости меня, Серафимушка, болвана неотёсанного. Ты уж никому не говори о случившемся.</P> <P>– Убери свои поганые лапы от меня, – жёстко проговорила поруганная девушка.</P> <P>Сарафанкин, как побитый пёс, опустив кудлатую дурную башку, пошёл вслед за ней. </P> <P>У околицы остановилась Серафима и решительно заявила насильнику:</P> <P>– Шагай домой к себе, чтобы духу твоего не было больше в нашем селе. И на мои глаза не попадайся! Будь ты проклят, негодник, до конца дней своих!</P> <P>Дома девушка привела себя в порядок и пошла к задушевной подруге поплакаться на свою судьбу. Посмотрела та удивлённо на неё и спросила:</P> <P>– Что случилось с тобой, подружка? Ты какая–то не такая, как обычно.</P> <P>– И какая же?</P> <P>– Растерянная, горем убитая!</P> <P>– Со Степаном расцапались. Прогнала я его, прогнала навсегда. И больше ты у меня никогда не спрашивай о нём, – дрожащим голосом сказала Серафима и, чтобы не разреветься, выскочила из избы.</P> <P>Посмотрела подружка ей вслед, покачала головой, но останавливать не стала: </P> <P>– Ну и дела!? </P> <P>Зашла Серафима в свою комнату и легла спать, но сон не брал истерзанную душу девушки. Думала она, как же сообщить матушке о случившемся несчастье. И решила так: если не забеременеет, то никому не скажет о своей беде. И будет знать только она одна.</P> <P>Родители отмечали праздник у родственников, домой заявились поздно и под хмельком. Отец хотел было проведать дочку, но жена зашикала на него: ты, мол, под мухой, не тревожь дочь, пусть спокойно поспит, завтра увидимся.</P> <P>Вернулся домой и Сарафанкин, встревоженный, помятый, с исцарапанными руками и лицом. Мать всплеснула руками: </P> <P>– Что, сынок, кошки что ли подрали тебя? Пошто молчишь? Очумел што ли? Рассказывай про свои проделки!</P> <P>Стоял Степан перед матерью, как в воду опущенный, шмыгал носом, как в детстве, когда чего-то нашкодил, переминался с ноги на ногу, молчал. Нечего сказать ему, нечем утешить матушку. Кликнула она мужа. Зашёл в избу хозяин.</P> <P>– Посмотри, Троша, как разукрасили сынка нашего. Спрашивала – молчит. Может, тебе скажет, что произошло?</P> <P>Посмотрел внимательно отец. </P> <P>– Ну что, кобель драный, дастукалси, даигралси? – зло спросил Трофим Кузьмич, проворно выскочил в сенцы, схватил с гвоздя ремённую уздечку и со всего размаху огрел сынка по спине. </P> <P>Выбежал Степан опрометью из избы, а отец – за ним. Куда там? Лови ветра в поле!</P> <P>– Ну, ладно, стервец! Ужо доберуся до тебя! Покажу кузькину мать – мало не покажется!</P> <P>… Рассказал потом сын родителям, что испортил свою бакшеевскую невесту, и она прогнала его с глаз долой. С этого дня сарафанкинская семья стала жить в тревожном ожидании: либо ареста сына, либо разборки со стороны братьев Серафимы (что было не лучше тюрьмы)… Прошла неделя, другая – никто не трогал Степана, не приходил за ним. Малость успокоились.</P> <P>Попытался Сарафанкин ещё раз встретиться, объясниться с Серафимой, позвать её под венец. Но смотрела она на него холодно, отчуждённо и осталась непреклонной.</P> <P><STRONG>3.</STRONG> </P> <P>Наступил 1930-й год. В Бакшеевке объявили коллективизацию. Повели деревенские мужички свой скот в общественные коровники и овчарни под горючие слёзы и причитания баб. Но деревенская голь, у которой в хозяйстве не было ни шиша, рада была объединению: им некого было вести в коллективные загоны. Крепко стоящие на ногах крестьяне шли в колхоз неохотно, из-под палки. Ну, а рьяных противников этого мероприятия ожидали аресты, пули, виселицы и, в лучшем случае, места «не столь отдалённые». </P> <P>«Загремели» в эти места и Штановы. Игната Фомича с сыновьями отправили в Котлас валить лес, Надежду Никифоровну – в Казахстанские степи, а дочь, в последнюю очередь, увезли в Сибирь, в село Краснозёрское.</P> <P>Десять дней моталась в вагоне – тюрьме Серафима. В телячий вагон умудрились уместить сто человек, не считая малых ребятишек. Теснота невообразимая, спёртый воздух, вонь от детских испражнений. Жалобный плач малюток от недоедания, недосыпания разрывали материнские сердца. Кормёжка – хуже некуда, да и то два раза, а то и раз в сутки. Наконец, на десятый день состав остановился в Новосибирске. Молодых и здоровых мужчин и женщин этапом погнали дальше. Двое суток топали до Краснозёрского. Это и стало местом ссылки. Поместили всех в бараке, и уже на следующий день погнали на работу кого куда. Серафиму определили санитаркой в местную больницу.</P> <P>Пришла она в бедной, но опрятной одежде. Увидел местный фельдшер, Иван Иванович, новую поломойку – сразу влюбился по самую маковку. Ничего не сказал он Серафиме, а стал исподволь наблюдать за ней. Любая работа кипела в руках ссыльной девушки. По натуре оказалась покладистой, не гордячкой. Правда, какая–то замкнутая, неразговорчивая, задумчивая, сосредоточенная на чём-то своём.</P> <P>Так в труде и заботах о хлебе насущном, без родных и близких, без подруг, в полном одиночестве (больные – не в счёт) проходили дни, недели, месяцы у Серафимы. Не знала она, где обитают мать, отец и братья, и живы ли. Ни слуху ни духу о них. И родители не ведали, жива ли их дочка, и где она.</P> <P>Иван Иванович каждый день с замиранием сердца ожидал прихода на работу милой сердцу Серафимы. Почти еженочно она снилась ему. В снах она казалась ещё лучше, краше.</P> <P><STRONG>4.</STRONG></P> <P>А Сарафанкин Степан женился на селиксенской девушке Фросе. Работали в колхозе, вели своё хозяйство. Жили так себе, но лучше, чем родители. Огород, сад посадили за домом. Скотину, птицу немногочисленную держали. Всё бы ничего было у Сарафанкиных, кроме одной беды – не было у них детей. Фрося и в больницу обращалась, и к деревенским бабкам – всё тщетно. Так и прожили они восемнадцать годков без потомства. Иногда, пьяный, бил Степан жену за то, что не беременела. Потом жалел её и говорил: </P> <P>– Эх, Фрося, Фрося! Одни мы с тобой без детей. А без детей, как без плетей.</P> <P>– Ни врачи не помогли, ни бабки. Ничего не могу поделать. Рада бы засыпать нашу избу ребятишками, да Бог не дал. Брось ты меня, Стёпа, бесплодную!</P> <P>– Я сам виноват во всём, сам. Прости меня, Фросюшка. </P> <P>Умерла она от какой-то женской болезни.</P> <P><STRONG>5.</STRONG></P> <P>Серафима Игнатьевна так и работала в больнице. Иван Иванович стал уговаривать её выйти за него замуж. А она – ни в какую…</P> <P>И вот однажды не выдержала и всё высказала своему воздыхателю:</P> <P>– Вот вы, товарищ фельшар, грамотный, умный человек, знаете, что я не тутошная и как оказалась здесь. Зачем я вам? Эх, Иван Иваныч, слепой вы человек! Посмотрите, сколько хороших, красивых сибирячек вокруг, а вы вцепились за меня, как чёрт за грешную душу. Да не могу я быть вашей женой!</P> <P>– Это почему же, Серафима Игнатьевна? Объясните толком. </P> <P>– Я – дочь кулака, ссыльная.</P> <P>– Ну и что? Я люблю вас. А какими «кулаками» была ваша семья, догадываюсь. </P> <P>– Скажу вам вот ещё что: меня изнасиловал мой бывший парень. Я – порченая.</P> <P>– Это не ваша вина, а ваша беда. И люблю вас такую, какая есть, и никогда не разлюблю. Больше не буду надоедать, а вы присмотритесь ко мне со стороны. И, если ваша душа потянется к моей, дайте мне знать. Договорились?</P> <P>– Считайте, что уговорили.</P> <P>Поздно вечером Серафима рассуждала сама с собой. А что, мол, потеряю, если выйду замуж за фельдшера? Мужик, вроде, ничего: культурный, обходительный и обличием – приятный. А сколько мне ещё в этом сибирском краю куковать? Один Бог ведает. Долгой жизнь покажется в одиночестве, утомительной. Ну, а если не получится, что ж, такова, видно, судьба моя. Как на грех, о родных ничего неизвестно. Эх, была не была! Где наша не пропадала! С этими мыслями заснула Серафима спокойным сном.</P> <P>Пришёл праздник 8 Марта. Сотрудники больницы отмечали Международный женский день на работе. Мужчины, а их было всего двое (фельдшер да сторож–истопник), преподнесли Серафиме Игнатьевне букет из первых сибирских цветов – подснежников. Взяла она цветы из рук Ивана Ивановича, широко улыбнулась. Не остались незамеченными и доброе открытое лицо санитарочки, и её чудная белозубая улыбка.</P> <P>Понял Иван Иванович – оттаяло сердце Серафимушки, и она согласна на брак с ним.</P> <P>На следующей неделе пошли в сельсовет регистрироваться. Ивану Ивановичу оформили брак с Серафимой с обязательным условием: они останутся жить в Краснозёрском. Молодые согласились. Состоялась необычная свадьба: вольный человек женился на ссыльной девушке. Кто-то был рад их союзу, кто-то удивлён, а кое-кто и разочарован. </P> <P>Нарожала Серафимушка четырёх детишек: двух мальчиков и столько же девочек. Вырастили они всех. Появились внуки и внучки, правнуки и правнучки за их долгую совместную, счастливую жизнь. К шестидесяти, с хвостиком, годам Серафима Игнатьевна овдовела. Внезапно от сердечной болезни умер Иван Иванович. Как говорится в народе: пришла беда – открывай ворота. Вскоре после похорон мужа Серафима получила письмо из Бакшеевки от родственницы, которая сообщила, что родители её давно умерли, а о братьях ничего неизвестно.</P> <P><STRONG>6.</STRONG></P> <P>…Сарафанкин после смерти Фроси вторично женился. Но жизнь не заладилась, разошлись. Женился в третий раз. Жили довольно долго, но жена скончалась от астмы, не оставив детей. Затем привёл четвёртую, молодую женщину, бухгалтера. Та скоро сбежала от него к молодому. Пятой была бабёнка довольно преклонного возраста. Её выгнал сам – уж больно была побегучей и болтливой. Пробовал жениться и шестой раз, но жизнь и здесь не сложилась.</P> <P>И остался Степан Трофимович к старости один, без детей и без плетей.</P> <P>Жил без нужды, имел пчельник, сад, огород. Но тоска и угрызения совести постоянно мучили его. Вспоминалась и, словно живая, вставала перед глазами Серафима.</P> <P>– Где ты, Серафимушка? Где ты, берёзка моя? Простишь ли меня когда-нибудь?</P> <P>И решил Степан найти её во что бы-то ни стало и вымолить прощение, а если повезёт, прожить остатки дней своих рядом с ней. </P> <P>Подал он заявление во Всесоюзный розыск. Через месяц получил ответ о местожительстве Серафимы с точным адресом. Сборы были недолгими. Сел на скорый поезд и через три дня был у неё.</P> <P>Холодно встретила его Серафима Игнатьевна, но не прогнала прочь, выслушала. Встал Степан перед ней на колени и с дрожью в голосе, со слезами на глазах стал просить:</P> <P>– Прости, Серафимушка, прости, Христа ради, меня, окаянного. Виноват я, виноват перед тобой, как перед Богом говорю тебе. Содеянного уже не вернуть, а умереть хочется с чистой душой.</P> <P>– Встань, Степан, Бог тебя простит, а я не могу забыть, – ответила Серафима и вышла из избы, давая тем самым понять гостю, что разговор окончен.</P> <P>…Приехал Сарафанкин домой, встал на колени перед образом и воскликнул:</P> <P>– Прости меня, Господи, раба твоего грешного, за Серафимушку. Я уж и так жестоко наказан. Прожил пустоцветом: без любимой жены и детей, одинок я, и некому меня ни пожалеть, ни обогреть, потому как сам никого не пожалел и не обогрел. </P> <P>Долго и истово молился Степан на образок… </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?36223'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=36223'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]