Не поле перейти (Маленькая повесть) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/26000/index.shtml'>Петр Сумбаев</a></h1> <span class="date"><span>10 декабря 2008 15:04</span></span> <h3><i>Автор:</i> Пётр Сумбаев (г. Новокуйбышевск)</h3> <h2>Не поле перейти (Маленькая повесть)</h2> <P><I>Посвящается памяти </I><I>незабвенной бабули </I><I>Татьяны Тимофеевны. </I></P> <P>Длинными бессонными ночами восьмидесятилетняя Алёна Никитична вспоминала день за днём свою долгую нелёгкую жизнь. Перед ней проходили картины прошлого так ярко, словно видела себя со стороны.</P> <P><STRONG>1.</STRONG></P> <P>Бегала босоногая белобрысая курносая девчонка. То гусей гнала на пруд, то птиц пугала на огороде, то с кем-нибудь из старшеньких помогала полоть грядки. Часто с подружками ходили в лес по грибы, ягоды, купались вместе с гусями, утками в пруду. А зимой катались с горки на самодельных санках.</P> <P>Появилась Алёна на свет в многочисленном роду Крюковых в маленькой деревеньке Васильки, где половина населения была Крюковская. И все они каким-то образом были связаны друг с другом. Жила в семье, где было шестнадцать ртов. Командовал этой оравой девяностолетний Макар Макарыч, маленький, плюгавенький старикашка. Ткни его пальцем – рассыплется в пух и прах, а всю большую семью держал в узде. Все боялись его: и взрослые, и дети. Никто не решался перечить. Ели в горнице – на кухне не умещались. Кушали молча. Не приведи Господи кому-то засмеяться или сказать какую-нибудь бестолковость – сразу получал деревянной ложкой в лоб. А если дедок не дотягивался до провинившегося, то стучал о стол и грозно кричал: «Цыц!». А наказание ожидало виновника после еды.</P> <P>Работящая была семья, а жили не ахти как хорошо. Столько ртов надобно накормить, напоить, одеть, обуть, обиходить. А ведь на детишках и одёжка, и обувка как на огне горят. На одни лапти с онучами сколь надо!</P> <P><STRONG>2.</STRONG></P> <P>Заневестилась Алёна. Стала бегать на вечёрки. Заглядывались, заигрывали с ней молодые парни. Стали уж и сватов засылать. Хохотала, отказывалась, молода, мол, ещё. Родители не перечили.</P> <P>Когда исполнилось ей семнадцать годков, приехали сватать Алёну из большого соседнего села Сусекины за сына Степана.</P> <P>Как увидела его Алёнушка, так и забилось её сердечко: парень был статный, кудрявый чуб из-под фуражки выбивался, голубые глаза весёлые и озорные…</P> <P>Сразу дала девушка согласие. Да и батюшка с матушкой были, ой как рады. Ведь Сусекины – люди очень зажиточные. В семье у них четыре сына. Старший, Пётр, женат на молодой, красивой местной девушке Анюте. Алёну присватали за их второго сына, за Степана. Были ещё Григорий с Фёдором – парни молодые и холостые.</P> <P>Глава Сусекинского хозяйства, Акулина Ивановна, была очень богата по тем временам: имела землю, лошадей, скотину, большой дом с пристроями и надворными постройками. Дородная, симпатичная, умная и властная женщина не давала спуску ни своим домочадцам, ни посторонним. Одетая во всё добротное, она ездила в дрожках, запряжённых в тройку породистых орловских рысаков с колокольчиками под дугами, и в губернский город, и в соседние сёла по всей округе. Кучера никогда не имела – сама управляла. Только пыль столбом поднималась за экипажем. Мужики окрестных деревень прикладывали ладошки к глазам, всматривались в лёгкую, быстро мчавшуюся повозку, узнавали Акулину Ивановну, приветственно махали руками, чмокали губами и восхищались: «Ну и баба! Огонь!»</P> <P>Отовсюду приходили, приезжали к ней мужики и за советом, и за деньгами в долг, и за семенным зерном. Никому не отказывала. Помогала погорельцам и обедневшим крестьянам. Только лодырей и пьяниц отшивала.</P> <P>Муженёк её, Григорий Никанорович, служил в морфлоте, в Кронштадте. Был он «непутёвый», связался с какими-то большевиками, которые были против царя-батюшки. В 1913 году его вздёрнули на виселице.</P> <P>В доме заправляла хозяйством первая сноха Анюта. Она и еду готовила, и хлебы пекла, и распределяла домашних на работы.</P> <P>Не нравился свекрови хлеб, испечённый невесткой: каравай – с «дуплом», верхняя корка отставала. И на вкус – то перекисший, то пересолённый. Когда в их доме появилась вторая невестка, Акулина Ивановна решила испытать её способности.</P> <P>Однажды она сказала:</P> <P>– Завтра ты, Алёна, испечёшь хлебы и приготовишь еду. Посмотрю, на что пригодна. </P> <P>Невестка, неопытная хозяйка, платок на голову и бегом к своей родимой:</P> <P>– Матушка, свекровка приказала, чтобы завтра я хлебы пекла. Рученьки и ноженьки заранее трясутся. </P> <P>– А ты, дочка, не боись. Видела же, как я это делала, и сама лезла мне в помощь. Закваску тебе я дам, а остальное ты знаешь. Главное тесто меси до седьмого поту, вовремя сади в печь, вовремя вынимай. Да не забудь караваи «умывать», да чистым полотенцем накрывать. Глаза стращают, а руки делают. Всё будет хорошо! </P> <P>На следующий день Алёна испекла хлеб, приготовила еду, всё старалась делать так, как делала маманька, чему она у неё научилась. А всё-таки дрожала – получатся ли караваи? Угодит ли свекрови?</P> <P>Настал час обеда. Акулина Ивановна взяла в руки каравай, отрезала горбушку, сжала кусок и отпустила: он принял прежнюю форму; попробовала на вкус, посмотрела на невестку, которая стояла ни жива, ни мертва:</P> <P>– Хлеб хорош, Алёна, и вкусный, и «дупла» в нём нет. Оправдала ты моё доверие. Не зря взяли девку из Крюковского роду-племени. Не подвела своих, молодец! Теперь ты будешь заправлять домашним хозяйством, а ты, Анютка, пойдёшь в поле трудиться. </P> <P>Старшая невестка долго дулась на Алёну, а потом подружились: делить им было нечего, и ссориться не из-за чего. Работы хватало, и сидеть сложа руки не приходилось никому. </P> <P>3.</P> <P>Очень любила Алёнушка своего Стёпушку, весёлого разбитного парня (теперь уже мужика), лучше всех отплясывавшего на вечёрке, да и работа горела в его руках. Но весной 1914 года взяли милого на службу в морской флот и, как отца, тоже в Кронштадт.</P> <P>В том же году молодуха родила сына, назвали его Фёдором. Муженёк каждый год приезжал домой в отпуск, привозил подарки. </P> <P>Через четыре года произвела на свет дочку Настёну. Родилась она после революции, когда скинули царя-батюшку.</P> <P>Вскоре Акулина Ивановна отделила невестку с детишками. Она купила им домик в родной Алёниной деревеньке Васильки, и та была несказанно рада, потому как жить будет около родной матушки.</P> <P>Степан продолжал военную службу. А коль отец его, Григорий Никанорович, был повешен царскими властями, то его сына, Степана Григорьевича, новая советская власть повысила в звании.</P> <P>Так её муж стал офицером. Дали ему отдельную квартиру в Ленинграде. Но он не торопился забирать жену с детишками к себе. Приезжал ежегодно в месячный отпуск в Васильки. Шагал он по деревенскому порядку высокий, статный, весь в белом, только на ногах чёрные блестящие ботинки, на боку болтался на цепочке какой-то ножик в чехле. Завидев его, куры прочь бежали с дороги, а сельчанки, прильнув к оконным стёклам, всматривались в прохожего, узнавали его, хмыкали и с ехидцей говорили: «Это Акулькин сынок вышагивает. Сколь в ём важности и, фу-ты-ну-ты, какой разодетый!» </P> <P>4.</P> <P>Проходили годы. Мужик – в Ленинграде, она с двумя ребятишками на руках – в Васильках. Как скучала, как ждала его! Но наезды становились всё короче, а Степан – всё холоднее, подарков уже не привозил, только приказывал жене приготовить к его отъезду деревянный бочоночек мёду и бидон топлёного масла, которое велел брать у самых чистоплотных деревенских баб. Года два его не было. И писем не писал. Измучилась Алёна от неизвестности. Где он? Что с ним?</P> <P>Появился Степан в Васильках только в 1929 году, уже после того, как была объявлена коллективизация, и его мать, Акулину Ивановну, раскулачили и сослали невесть куда. Пропала она, сгинула, так и не появилась больше в тех краях.</P> <P>Приехал в этот раз родименький злой, мрачный. Она ластится. </P> <P>– Что невесел, Степан Григорич, точно мышь на крупу надулся, ась? </P> <P>– А чему радоваться? Что хорошего видишь вокруг? Ничего не соображаешь, бестолковщина! </P> <P>– Да где уж нам понимать? В столицах не проживаем! </P> <P>– Замолчи, дурёха! – прорычал муженёк, выскочил из избы, хлопнув дверьми так, что стёкла в окнах задребезжали. </P> <P>Целый месяц гулял он то в своём селе, то в Васильках. А незадолго до отъезда, как обычно, приказал приготовить масло, мёд, а ещё велел заказать Терентьеву свалять женские и детские валенки. </P> <P>– Ты что, Степан, завёл вторую семью? – спросила жена. </P> <P>– Не бабского ума это дело! </P> <P>Так, слово за слово, и повздорили. Схватил он её за волосы и оттаскал ни за что ни про что, а потом швырнул на пол. Упала она у порожка. Он рванулся к двери и мимоходом ударил её ногой по челюсти. Из глаз посыпались искры, и два зуба хрустнули во рту. Недолго думая, взяла Никитична кочедык и вытащила корни выбитых зубов, засунула в рот тряпку, смоченную спиртом, и – всё.</P> <P>Муж уехал в Ленинград и больше не возвращался. Никто ему не был нужен: ни жена, ни детки. Даже ни одного письма не написал. Позже узнала, что в Ленинграде у него другая семья: жена, два сына и две дочери. А Алёна Никитична так и жила со своими детьми в Васильках.</P> <P>5. </P> <P>Однажды из другого села в Васильки пришёл Рюмкин Иван сватать Алёну Никитичну. Она его не знала, поэтому и отказалась выйти замуж. «Надо разузнать, что за человек, Иван Рюмкин, – подумала она тогда. – Уж больно фамилия его не внушает доверия – Рюмкин… Можа, забулдыга?» Выяснила, что Иван в позапрошлом году стал вдовцом – умерла жена его, а детей у них не было. В Селитьбе ничего плохого о нём не говорили.</P> <P>Через месяц пришёл свататься снова, но уже с родителями и со сватами. уговорили они Алёну. Посоветоваться пробовала, все родственники в один голос заявили: тебе жить – сама и решай.</P> <P>Что могла решить она, неграмотная бабёнка? Знала только: одной очень трудно управляться с хозяйством и детьми. Не от хорошей жизни перешла жить к Ивану, снова в Селитьбу. Прихватила с собой и свою коровёнку-кормилицу.</P> <P>Скоро новый муженёк стал оправдывать свою фамилию: ежедневно прикладывался к рюмочке, а затем стал пользоваться стаканом. Потребности всё увеличивались. А чем платить за их удовлетворение? Ни шиша не было у Ивана. Увёл он её коровушку со двора и сдал на мясопоставку. Полученные денежки спустил до единой копейки со своими дружками-приятелями. Осталась Алёна ни с чем и ушла жить опять в Васильки, в свою избу.</P> <P>В трудах и заботах о хлебе насущном проходило время.</P> <P>6. </P> <P>Беда никогда не приходит одна. Так и у Алёны Никитичны было.</P> <P>В сильную грозу от молнии загорелся их домишко. Не сумели огонь затушить, сгорел дотла, успели вытащить только кое-какие пожитки. Как быть? Где жить? Но мир не без добрых людей. Помогли, чем могли. Родня Крюковская большая и дружная. Не богатые, но сколотили, поставили ей небольшую избёнку, собрали овечек, поросят пару, курчонок пяток. Стали опять жить.</P> <P>Сын (ему было семнадцать лет) подался в город искать работу. Остались Алёна с Настенькой одни.</P> <P>Через два года вернулся Фёдор с женой Мариной, красавицей, трудягой такой, что все ею любовались. Уж как Никитична-то к ней привязалась!</P> <P>7.</P> <P>Местные бабёнки ездили в Ленинград за ситцем и однажды встретили Степана, бывшего мужа Алёны. Расспросил он обо всех, дал свой адрес и просил приехать детей в гости.</P> <P>Собрался Фёдор и поехал к отцу. Увидел он своего родителя – мужчину здорового, крепкого. Познакомился с братьями и сёстрами. К этому времени и у самого Фёдора Степановича было трое детишек: старшая дочь Таисья, сын Александр и только что родившаяся дочка Валюшка.</P> <P>При прощании с сыном Степан Григорьевич просил передать матери, что он слёзно молит о прощении у бывшей жены и детей за то, что бросил их</P> <P>8. </P> <P>Через год началась Великая Отечественная война.</P> <P>Трудно жилось селянам в это время. То урожаи были плохими, то заготовленных кормов не хватало скотине, и её приходилось забивать, а мясо сдавать государству.</P> <P>Плохо жила и семья Алёны Никитичны. Сын на фронте, невестка Марина работала в колхозе, а она с внуками управлялась по дому.</P> <P>Так прошли два тяжёлых военных года. Переломный 1943 год принёс надежду на скорую победу. Как-то и силёнок прибавилось, и работалось спорей.</P> <P>По иному руслу потекла и жизнь Никитичны…</P> <P>Неподалёку жил бобылём Андрей Рожнов. Жена его умерла несколько лет назад. Был он смолоду нелюдимым, неразговорчивым человеком. Деревенские мужики дали ему обидное прозвище «Волк».</P> <P>Весной встретил Андрей Алёну Никитичну, поздоровался и смущённо промолвил:</P> <P>– Будет время свободное, загляни ко мне, разговор есть.</P> <P>– Говори. Зачем откладывать в долгий ящик? </P> <P>– Улица – не то место для сурьезнова разговору, – повернул он к своему дому. </P> <P>Постояла Никитична, озадаченная незаконченной беседой и направилась домой.</P> <P>Дома невестка заторопилась:</P> <P>– Давайте обедать, мамаша, а то мне надо бежать в коровник на дойку. </P> <P>– А где ребятишки? </P> <P>– Они уже поели и убежали на улицу. </P> <P>– Сейчас встретился Рожнов Андрей, сказал, чтобы я зашла к нему. Ума не приложу, какое у него может быть дело ко мне. </P> <P>– А вы, мамаша, не волнуйтесь. Сегодня же загляните к нему, всё узнаете. </P> <P>Этим же вечером Алёна Никитична отправилась к старику. Зашла в избу, а он сапогом раздувает огромный медный самовар. Зыркнул Рожков исподтишка в её сторону, и тень улыбки промелькнула по его морщинистому лицу. </P> <P>А Алёна ему напрямик:</P> <P>– Выкладывай, Андрей. Что у тебя есть ко мне? </P> <P>– Ты не торопись: спешка нужна при ловле блох. И, как говорится, хорошо – скоро не бывает. Вот попьём с тобой чайку, сядем рядком, поговорим ладком. </P> <P>– А мне с тобой неколи лясы точить. </P> <P>– Ну, а если торопишься, ступай, справляй свои дела. Приходи, когда у тебя будет больше свободного времени, тогда и потолкуем. </P> <P>Подумала Никитична: «Не пронять упрямого старика». И уступила своему любопытству. </P> <P>– Ну, что ж, давай чаёвничать. </P> <P>Поставил Андрей на стол кружки, положил кусочков шесть сахару, несколько ломтиков хлеба. Пили молча. Выпила Алёна кружечку чая с кусочком сахара и поставила её вверх дном, мол, больше не хочет. А Рожнов неторопливо «опрокинул» кружки четыре, крякнул от удовольствия и степенно промолвил: </P> <P>– Теперь можно и покалякать. Живём мы с тобой в одной деревне давно. Знаю тебя с детства. Твой муженёк покинул вас, сошёлся с другой бабой. А моя старуха, сама знаешь, ушла в мир иной уже давненько. Оба мы одинокие, обоим плохо. Переходи ко мне жить. Баба ты толковая, верю тебе во всём. У меня полмешка денег, будем жить безбедно. </P> <P>– Да, ить, сын-то мой на фронте, невестка останется с тремя малыми детишками. Каково ей будет одной? Нет, Андрей, не могу бросить внучат. Нет, невозможно их предать, как хошь думай. </P> <P>– Я, чай, не в Америку тебя зову. Рядом живём, будешь навещать их, они будут прибегать к нам. </P> <P>– Не знаю, как и быть, Трофимыч, задал ты мне загадку, которую враз не могу обмозговать своей бабской башкой. </P> <P>– Вот тебе деньги, забирай их, пусть они будут залогом моего полного доверия к тебе. Посоветуйся со снохой, подумай хорошенько, я не тороплю. Што надумаешь – придёшь, скажешь. А теперь ступай к своим. </P> <P>– До свиданьица, сосед, – взяла мешок с деньгами и отправилась домой. </P> <P>Зашла в избу, показала свою ношу снохе, всё рассказала и спросила:</P> <P>– Как предлагаешь поступить, Мариша? </P> <P>– Воля ваша, мамаша. Как хотите, так и делайте. В этом вопросе я не советчица. Война когда-нибудь закончится, и ребятишки наши вырастут. За них не беспокойтесь. </P> <P>– А, может, и вправду будет лучше, если я перейду к нему жить? Больше вам помогу. Богат он. Вон сколь деньжищ дал, целый чувал! </P> <P>На том и порешили – жить Алёне Никитичне у Андрея Трофимыча. А там время покажет. Этим же вечером она перешла к Рожнову.</P> <P>Славно зажили старики, как все путные крестьяне. Андрей был работягой, она тоже не отставала. Вместе вскопали огород. Посадили картошку и всякие овощи, посеяли просо. Купили дойную корову, овечек, кур. Бабка хозяйничала по дому, а дед готовил дрова, сено, поправил изгородь. Подремонтировал скотный двор. Всё шло как нельзя лучше. </P> <P>А вот внуки по-разному восприняли уход бабушки. Младшенькой Валюшке было около трёх годков – она ничего не смыслила. Старшей, Таиске, – около девяти. Сумела Никитична втолковать ей суть дела, поняла внучка и перестала дуться. А семилетний Санька не хотел мириться с потерей любимой бабули. От обиды он не желал даже встречаться с ней. </P> <P>Прошло время, забылись обиды. Они помирились. Дальше потекла их жизнь в дружбе и согласии. </P> <P>Никитична пряла шерсть и вспоминала, вспоминала. Её лицо то озарялось ласковой доброй улыбкой, и оно светилось, то темнело, словно грозовая туча, и тогда становилось злым.</P> <P>Её любимец, семилетний Санька, располагался на полу, вырезал ножом из коры кораблики, запускал их в большом цинковом корыте с водой и орал во всё горло:</P> <P>– Бух-бух, тра-ра-рах! Ага! Пошёл ко дну! Так тебе и надо! </P> <P>На громкий крик она поднимала голову от прялки, с любовью смотрела на своего внука и участливо спрашивала:</P> <P>– Кого это ты, сынок, топишь в корыте? </P> <P>– Это наши корабли бьют немцев. Драпают фрицы без оглядки! А что, бабуля, папка мой тоже лупцует фашистов? Да? </P> <P>– Не знаю, внучек, не знаю, мой дорогой. Он сразу пошёл на фронт, как только германцы напали на нас. Вот только весточек никаких нет от него – это плохо. Исстрадалась вся моя душенька по нему. Жив ли сыночек мой? Вона сколь похоронок пришло в нашу маленькую деревеньку, ужасть берёт! Почитай, половина нашенских мужиков полегла. Поубивают их всех. Кто же землю будет пахать да зерно сеять? Плохо без мужиков и в селе, и в городе. Ох-ох-ох! </P> <P>– Бабулечка, ты так хорошо рассказываешь мне сказки! Расскажи ещё. </P> <P>– Не могу, милый. Глянь, сколь мне шерсти надо перепрясть да ссучить как можно скорее. А потом всем связать на зиму рукавицы да носки. Ужо надо сходить в лес, надрать лыка, отнести дедушке Лексею Терентьеву, а он из него нам лапти сплетёт на зиму, а то в чём будем ходить, когда заявится зимушка холодная? Вишь, непочатый край работы у меня! А тебе сказки сказывай! </P> <P>– Ты устала, бабаня. Вот отдыхай и рассказывай… </P> <P>9. </P> <P>Кончилась проклятущая война. Через семь месяцев, под Рождество Христово, вернулся сынок. Боже мой, какая же была радость! Но Фёдор сразу проявил холодность и недоброжелательность к матери.</P> <P>Встречал её сухо, неприветливо. По всей видимости, считал её виновной в том, что бросила сноху и внуков и пошла замуж за Рожнова.</P> <P>С этих пор Алёна Никитична стала бояться своего родного сына. При каждой встрече с ним и пот прошибал, и руки тряслись, и стала она безвольной, бесхарактерной.</P> <P>А жизнь её с Андреем Трофимычем катилась дальше по наезженной колее. Вот уж, воистину, кто был двужильным человеком, так это Рожнов. В свои 70 лет он безустанно работал и на огороде, и в домашнем хозяйстве. И всё делал молчком, споро.</P> <P>Сын получил письмо из Ленинграда от мачехи. Она сообщила, что Степан Григорьевич с двумя сыновьями умерли от голода во время блокады, а ей и дочерям удалось выжить. </P> <P>Уже немолодая дочь Алёны Никитичны, Настасья, вышла замуж за селитьбенского мужика. Нарожала семерых ребятишек: и девчонок, и парнишек. Тяжко ей было с этакой оравой, и матушка от души, часто тайком от мужа, помогала, чем могла: то мяска давала, то маслица, сметанки, а то и деньжат совала.</P> <P>Правда, муж Насти, Пётр, безотказно тянул лямку на разных работах: и в колхозе трудился, и дома рубил сельчанам, и печи клал, и валенки валял. С утра до вечера крутился, как белка в колесе, чтобы заработать лишнюю копеечку, так нужную в этой громадной семье.</P> <P>В 1947 году была денежная реформа. Трофимыч отдал Фёдору два мешка с деньгами, чтобы обменять их. Уехал сын в областной город менять старые деньги на новые. Сделал дело, вернулся домой, отдал новенькие рубли Андрею. Намотал на ус, что его мать с дедком при немалых деньгах, стал частенько наведываться к ним. Приходил обычно, когда хозяина не было дома.</P> <P>– Мамаша, мне нужны деньги, – требовательно заявлял он. </P> <P>– У меня их нет, сам знаешь, бедна я, как церковная крыса. </P> <P>– Зато у Рожнова денег куры не клюют. </P> <P>– Так это у Андрея. Он за них мне башку снесёт. </P> <P>– Вам за сто лет не прожить их. Дай мне его сберкнижку, пойду на почту и в сберкассе сниму маленько. </P> <P>– Эх, Фёдор, толкаешь ты мать на пакостный поступок, – открыла сундук, трясущимися руками достала дедову книжку и отдала сыну. </P> <P>10.</P> <P>В трудах, заботах, редких праздниках проходила жизнь. Дети Фёдора выросли. Внучки вышли замуж и уехали в город. Александр отслужил в армии и тоже отправился к сёстрам. Выросли и дети дочери. Хоть и жили они бедно, всегда одни недостатки да нехватки, а стали, как отборное, промытое пшено. Все обзавелись семьями, работали, не забывали и бабушку навещать.</P> <P>… А сынок Алёны Никитичны постепенно опустошил дедову сберкнижку напрочь.</P> <P>Приехала старшая внучка с мужем в гости. Встретили их лад-ладом, угостили, поговорили о житье-бытье на их стороне. Малость погодя – дедок с просьбой:</P> <P>– Дай-ка, Алёна, зятю сберкнижку, пускай сходит на почту и узнает, сколь у меня накопилось деньжат. </P> <P>Эти слова Андрея ударили жену, словно обухом по голове. Её бросило в жар, в пот, лицо запылало. Но ничего не попишешь – подчиниться старику надобно. Подала зятю книжку.</P> <P>Вернулся тот домой и сообщил:</P> <P>– У тебя, дедуля, три рубля на книжке. Остальные ты забрал. Вот, посмотри, вместо росписи ты ставил крестики. </P> <P>– Как?! – воскликнул дед, рухнул навзничь и пролежал, не шелохнувшись, до самого вечера. «Грех на моей душе, – подумала тогда Никитична, – ежели Андрей умрёт, никогда не прощу себе содеянной подлости». </P> <P>К вечеру он зашевелился. Залезла к нему на печь жена, сказала:</P> <P>– Прости меня, Андрюша, прости старуху паскудную! </P> <P>Посмотрел он на неё поблекшими, грустными глазами, кожа на его лице съёжилась, задрожала, и по морщинистому лицу старика покатились слёзы. Ничего не сказал он ни тогда, ни потом. Замолчал навсегда. А на её душе стало так паршиво, так горько, что жить не хотелось. Лучше бы муж ударил, избил, оттаскал за волосы, куда легче бы было на её сердце. </P> <P>И прожили они остаток совместной жизни в молчании.</P> <P>До последних дней своих трудился старик не покладая рук.</P> <P>В том же году он умер. И какой лёгкой смертью! Лёг на кровать, прикрыл глаза, заснул – и больше не просыпался.</P> <P>Было это ранней осенью. На дворе стояло чудесное бабье лето. Видно, душа Андрея была безгрешна, коль Всевышний дал ему такую лёгкую смерть и такую прекрасную погоду.</P> <P>Раздела Никитична его, обмыла тёплой водой, одела во всё новое. Пригласила соседок, положили его в передний угол (под образа) на доски. В тот же день Фёдор заказал гроб, и уложили раба Божьего Андрея в его постоянную домовину.</P> <P>Осталась Алёна Никитична в избушке одна. Грустно, тоскливо потекли дни без хозяина. Хоть и молчун он был, а всё-таки живая душа находилась рядом. Правда, внуки не бросали её, приезжали, помогали в заготовке дров, выкапывали и засыпали в погреб картошку и прочие овощи. Так и наведывались по очереди, кому как удавалось.</P> <P>Но… одиночество! Одно утешение осталось – иногда вечерами приходили к ней соседки-старушки. Сумерничали за разговорами о житье-бытье и нюхали табачок.</P> <P>А в ночь – снова бессонница. И думала уже Алёна Никитична о мире ином, готовила свою душу ко встрече с Всевышним… </P> <P> </P> <P> </P> <P> </P> <P> </P> <P> </P> <P> </P> <P> </P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?36424'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=36424'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]