Гигиена (На конкурс "Служу народу и Отечеству!" имени героя Советского Союза В.В. Карпова) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/33091/index.shtml'>Андрей Грачёв </a></h1> <span class="date"><span>11 декабря 2008 13:59</span></span> <h3><i>Автор:</i> Андрей Грачёв (г. Самара)</h3> <h2>Гигиена (На конкурс "Служу народу и Отечеству!" имени героя Советского Союза В.В. Карпова)</h2> <P>В конце мая, продравшись наконец, сквозь подножную «зелёнку», полк поднялся на перевал. Взвод на подъёме отличился: отработав положенный квадрат, взял сгоряча ещё и сопку, и лучше бы этого не делал, потому что его на этой сопке и оставили. Скинули на ходу сухпай, боезапас и ушли. Сначала думали ненадолго, бросились второпях отсыпаться, но через сутки пришла команда: встать блоком и загорать. И взвод, зарывшись в землю, застыл, хотя на месте, в общем-то, не стоялось. Всё тянуло ещё куда-то вперёд и хотелось посмотреть Пакистан, но оказалось, что Пакистан – это вон та сопка за лысым бугром. И начали потихоньку обживаться.</P> <P>Обтянулись «сигналками», отрыли траншеи и капонир. Капонир накрыли масксетью, и получилось ничего, вроде палатки. В палатке ещё около недели отсыпались, потом проснулись и принялись скучать. Жизнь пошла однообразная, как сухпай: перловка – гречка, перловка – рис, и каждый день «красная рыба». Местные ещё какое-то время развлекали, постреливали по ночам и вносили некоторое разнообразие, но потом успокоились и они. И наступила необычная, до звона в ушах, тишина. Правда, кроме них была здесь ещё и другая нечисть – насекомая. Под матрацами обнаружились полчища скорпионов, по земле едва ли не с топотом проносились огромные волосатые фаланги, и взвод с увлечением давил их и даже отстреливал на спор из автоматов. </P> <P>– Стой, лапы вверх!</P> <P>– Огонь!</P> <P>– Какая сволочь прострелила матрац?!</P> <P>– Ну, ты бы ещё гранатой!..</P> <P>Но через неделю закончились и они. Попробовали, было, глушить на реке рыбу, но вместо рыбы всплывала какая-то дрянь и мёртвые ишаки. И наступила такая тоска, что Миносян, зевая, вывихнул челюсть. Челюсть ему каким-то образом вправил в личной беседе лейтенант. А больше ничего не происходило: ни доброго, ни худого.</P> <P>Ходили, прислушивались с тоской к далёкой канонаде и, чтобы совсем не рехнуться от скуки, занялись самодеятельностью. Замочили и выстирали в бензине «хб», с ненужной роскошью возвели из снарядных ящиков сортир и как-то незаметно втянулись. От скуки разохотились до того, что вырыли без спросу второй капонир, и даже устроили настоящий душ, для чего утащили у танкистов огромную бочку и сливной шланг. Косаченко лично вогнал в него дырявую флягу и объявил: </P> <P>– Кайф! – потом пустил струю и уточнил: – Вечный кайф!</P> <P>Кайф, правда, припахивал слегка солярой, но это никого не смущало, для дезинфекции это было самое то. И душ забурлил.</P> <P>Краном на душе работал молодой Волченков.</P> <P>– Открывай! – кричал ему снизу Косаченко.</P> <P>И Волченков нырял и выдёргивал деревянную затычку.</P> <P>– Закрывай! – командовали ему.</P> <P>И он с наслаждением погружался и закрывал. Занятие это нравилась обоим: первый от удовольствия кряхтел, второй – булькал. И у бочки немедленно выстроилась очередь за гигиеной. Из БТРа сразу без штанов пришёл Миносян, за ним обнажились Корнюхин и медик Пашка. А Матвиенко был деревенский, он кайфа не понимал. Стоял, чего-то себе сопел, и вдруг объявил:</P> <P>– Ихтиандр, слазь! Теперь затычкой я буду!</P> <P>Он сообразил, что сверху кайф больше: если снизу получается только душ, то сверху целая ванна. Но побывать затычкой ему не дали. </P> <P>– Только после меня! – ужаснулся Пашка.</P> <P>– И меня, – подтвердил Миносян.</P> <P>– И нас! – испугалась очередь.</P> <P>Все знали, что с гигиеной у Матвиенко отношения сложные, прямо сказать, никаких, если и были, то довольно давно, и взволновались. </P> <P>– Ты, Мотя, сначала в душик, а потом краном, – благородно предложили ему.</P> <P>Но было поздно: Матвиенко успел обидеться. </P> <P>– Так, – медленно побледнел он. – Значит, вот я какой? Значит, я такой, да?</P> <P>Ему попробовали было объяснить, что не такой, а просто когда носки стирали, он в карауле был, но Матвиенко оскорбился уже смертельно:</P> <P>– Значит, носки? – зловеще уточнил он. – Значит, и носки у меня тоже не такие?..</P> <P>И тут уже не выдержала и от истерического смеха развалилась очередь, потому что никаких носков у Матвиенко не было. От носков у него остались только резинки, которые он для соблюдения формы всё же носил, и как раз в эту минуту снимал их, не снимая ботинок. Смеялись до колик, до полного исступления. Волченков едва не захлебнулся в бочке, Миносян сел без штанов на непогасший бычок, отчего бычок погас, и началась уже просто агония. Танкисты, явившиеся за бочкой, забыли, зачем пришли. И даже часовые, испугавшись, что всё интересное пройдёт без них, побросали посты и подошли ближе. </P> <P>– Носки! – умирал взвод. – Вот от чего рыбы нет. – Мотя их в реке постирал!..</P> <P>– Какая рыба? От него ишаки повсплывали!</P> <P>– Ишаки?</P> <P>Матвиенко прямо-таки содрогнулся. Подлинное страдание отразилось на его лице. Потом, прислушиваясь к своему страданию, замер, и медленно, с трагическим достоинством отошёл. А взвод принялся за Миносяна, предлагая Пашке его осмотреть и оформить ранение боевым. После чего заспорили, какое ранение считать боевым, а какое нет. Смеялись, выясняли, кто за кем стоял, и к вечеру бочку осушили. Помытые, освежённые разбрелись по траншеям валяться в пыли, и долго ещё посмеивались, уже не помня, над чем. И совершенно напрасно.</P> <P>Смеяться перестали, когда из своей персональной щели выбрался взводный, и размякшим от жары голосом приказал:</P> <P>– Косаченко, давай на инструктаж часовых!</P> <P>Инструктаж был липовым, как Мотины носки, но часовые настоящими, их следовало посмотреть. Взводный посмотрел и не понял:</P> <P>– А где Матвиенко?</P> <P>Но Матвиенко не было нигде: ни в палатке, ни в траншее, ни в БТРе. А в сортире, который пришлось сгоряча взломать, оказался вовсе даже не Матвиенко, а прикомандированный миномётный старшина Попцов. Пришлось пройти по постам, но и часовые его не видели. Выяснилось, что все они отлучались с постов, чтобы не пропустить интересное с бочкой. И только Базарбаев с самого дальнего выносного поста качнул куда-то поверх блока стволом:</P> <P>– Туда пошёл.</P> <P>И лейтенант обмер: Базарбаев показывал в Пакистан. Спрашивать его, почему прошёл и когда, было бесполезно. Часовой, простая узбекская душа, пропустил Мотю в Пакистан. И наступил ужас, в который сразу никто не поверил. </P> <P>Все лихорадочно искали Матвиенко: в бушлатах, матрацах и масксетях. Смотрели и даже переворачивали для чего-то камни. </P> <P>– Мотя! – бродил среди минных полей Кременцов. </P> <P>– Матвиенко, гад! – ревел Миносян. </P> <P>Но ни рёвом, ни уговорами докричаться до него не смогли. И началась паника. Лейтенант уже чувствовал, что старшим ему не быть никогда. Косаченко мысленно переносил свой дембель с октября на февраль. Оставалась только хрупкая надежда, что Мотя пошёл топиться. В реку снова стали бросать гранаты, чтобы из неё что-нибудь всплыло, но вместо Моти, как назло, всплывала совершенно свежая рыба и безнаказанно уплывала вдаль. А темнота сгущалась, расползалась в долине, поднималась на перевал, и вместе с ней сгущалось и темнело на душе у взводного. </P> <P>Наступала страшная минута расплаты – девятичасовой доклад. Приходилось докладывать: солдат без носков ушёл в Пакистан. Шерстнёв даже не представлял себе, как он скажет такое комбату, но прекрасно представлял, что скажет ему комбат и какие слова подберёт командир полка. А ещё он представлял, что после этого начнётся: полк снимут с операции на «прочёску», перебросят «вертушки», закажут спецназ и снимут с должности всё, что только можно снять. И чем больше он это себе представлял, тем больше ему хотелось застрелиться. Плохо было до желудочных колик.</P> <P>– Мамочка ты моя родная, и зачем ты меня родила! – чуть не плакал Шерстнёв и бегал вместо сортира к Базарбаеву. – Куда он пошёл? Куда? </P> <P>И каждый раз Базарбаев твёрдо указывал стволом:</P> <P>– Туда.</P> <P>Лейтенант туда смотрел, и сразу от Базарбаева его неудержимо несло в сортир, в котором дверь теперь отсутствовала, что умножало страдания многократно. Миносян предлагал рвануть туда на БТРе, Косаченко – одолжить танк, но, как выяснилось, горючка из БТРа понемногу ушла на стирку, а об одолжении после бочки и речи быть не могло. И вообще не могло – чушь. И лейтенант тосковал.</P> <P>Но о том, как всё плохо на самом деле, он узнал только в девять часов, когда выяснилось, что никакой связи с батальоном нет, потому что радистом на блоке был именно Матвиенко, и рация исчезла вместе с ним. И получался кошмар, форменная измена, о которой даже доложить стало невозможно. Лейтенант был подавлен, взвод потрясён: </P> <P>– Азеф!</P> <P>– Мата Хари!</P> <P>– Какая ещё Мата Хари? </P> <P>– Да в харю Моте, и всё!</P> <P>Вспоминали Мотю, Мотину маму, ругались и вдруг выяснили, что не знают о Моте ничего. Ну, радист, ну, мыться не любил, и вот ушёл, и отчего-то было особенно обидно, что без носков. Но что бы ни думали, к танкистам за связью бежать было поздно, а своя в БТРе заглохла ещё при прошлых дембелях. И наступила тоскливая страшная ночь. </P> <P>Взвод впервые в полном составе не спал. Волновались, буравили ракетами темноту и тревожно прислушивались к дальним подрывам. За день измучились до того, что начисто забыли о часовых. Потом вспомнили и сменили, и вместе с ними вернулся с дальнего поста безропотный маленький Базарбаев.</P> <P>– Ну, куда, куда он ушёл? – встретил его тихим отчаянием лейтенант. </P> <P>– Туда, – невозмутимо ответил он.</P> <P>Ударил прикладом в душевую бочку, и вдруг бочка ожила, всхрапнула, и из неё вывалился тёплым комочком разбуженный контузией Мотя. Взвод замер, лейтенант застыл, а Мотя зашевелился. </P> <P>Сначала ему врезали, потом расцеловали, потом кинулись обнимать, и под конец всё-таки снова врезали. </P> <P>– Сволочь ты! Барсук пакистанский! Рация, рация где? – ревел Косаченко и вдруг осёкся: на рации всё это время сидел лейтенант. Она была заботливо накрыта чьим-то бушлатом, который служил теперь явным доказательством существования Бога. А в стороне оправдывался и монотонно бубнил Базарбаев:</P> <P>– Бошка, бошка! А я русский знаю? Говорил – туда, – и тыкал в сторону бочки стволом. </P> <P>– Бардак! – страдальчески морщился лейтенант. – Завтра же, завтра застрою всех!..</P> <P>Хотя и понимал в глубине души, что совсем не бардак, а обыкновенная жизнь, и ещё целый час жизнь входила в свою колею. Ругались, спорили, ликовали, радовались так, как будто Мотя в самом деле куда-нибудь уходил и теперь вернулся. И только под утро измученный глубоким потрясением взвод заснул. Снилось разное: кошмары, девушки и Пакистан. </P> <P>И только Моте не снилось ничего: он сидел на камне и тихо плакал. Обида не заживала в нём, горели скулы и заплывающий глаз. Он беззвучно всхлипывал и не понимал – за что? Просто в бочку залез, просто спал, а его сразу, а его все. И некуда было деться: слева – мины, справа – Пакистан, бесшумной тенью маячил впереди часовой. А из палатки выскакивали по делам Ковалёв, Косаченко, Линьков. Смотрели на одинокого Мотю, и, пошмыгав носами, исчезали.</P> <P>Разбудил Мотю Миносян:</P> <P>– Подъём! – гаркнул он. – Построение проспишь! </P> <P>Мотя вскочил и ужаснулся – опоздал. Но, присмотревшись, замер: весь его взвод поголовно стоял без носков и ждал, когда у душа проснётся кран.</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?36484'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=36484'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]