14 января 2009 12:12
Автор: Геннадий Сюньков (г. Самара)
Домик в деревне (Бытовые сцены в двух действиях)
Действующие лица
Грымова Софья Павловна, пожилая женщина
Кошич Эдуард Саввич, опекун Грымовой
Лариса, жена Кошича
Миа, дочь Кошича
Чуйская Ирэна Кузьминична, риэлтор
Кузякин Сергей Сергеевич, бизнесмен
Буткин Егор Иванович, секьюрити Кузякина
Кукес Семён Абрамович, журналист
Макарьев Павел Хасанович, таксист
Дурнев Василий Петрович, психотерапевт
Амбаров Вилен Иосифович, сосед Грымовой
Верховец Юрий Опанасович, капитан милиции
Абдукадыров Керим-оглы, гастарбайтер
Действие первое
События развертываются в пригородном доме Софьи Павловны Грымовой. В обставленной со вкусом комнате в кресле-качалке сидит хозяйка, неотчетливо соображающая, что происходит вокруг. Возле стола сидят, объясняясь жестами, Кошич с супругой. За стеной слышится шум подъехавшего автомобиля.
Лариса. Кого-то принесло. Приготовь документы.
Кошич. Может, это Миа.
Лариса. Она ещё на лекциях. Пожалуй, это покупатели.
Кошич. Наверное, тот гундосый, что звонил утром. Зануда какой-то. Целый час морочил голову расспросами: сколько квадратных метров, не проржавели ли трубы отопления.
Лариса. Действительно! Как будто доехать трудно и посмотреть на месте.
Грымова (встрепенувшись). Что? Уже пора обедать?
Лариса. Окститесь, Софья Павловна, вы же только что из-за стола.
Кошич (издевательски). Что-то с памятью моей стало. Все несъеденное мной помню.
Грымова. А что мы ели?
Лариса (в сторону). Вечно она недоедает! Аппетит волчий какой-то. В её возрасте можно бы и умерить потребности. (К Грымовой). А кто сейчас пельменем чуть не подавился? Не вы? (Мужу). Иди, открой.
Кошич. Смотрины состоятся. Это утешает.
Лариса. Софья Павловна, к нам гости пожаловали, вы уж как-нибудь приободритесь. А то ещё подумают, что вы в маразм впали. А ведь документы-то пока на вас оформлены. Мы только посредники.
Грымова. А какой сегодня праздник, что гости приехали?
Лариса. Домик мы ваш продаем, вот и праздник. У нас теперь будете жить. В городе.
Грымова. А вы где?
Лариса (в сторону). В Караганде! Вместе мы будем жить, как и договаривались с вами.
Грымова (удивленно). А Миа? Она же ведь ещё не вышла замуж!
Лариса. Вам-то какая забота? Она всё равно неделями дома не бывает, так что тесно не будет.
Грымова. А где я буду спать?
Лариса (в сторону). В прихожей не коврике. (Грымовой). Не переживайте. Всем место найдется. Не век же вы собираетесь жить.
Грымова. Но как же мои друзья и поклонники? Они смогут меня посещать?
Лариса. Какие проблемы? Организуете вы свою личную жизнь. У нас же целых три комнаты. Да и кладовка просторная. Есть, где разгуляться.
Грымова. Я не хочу в кладовку! Меня приятели не поймут.
Лариса. Да шучу я. Будет у вас своя спальня, правда не такая шикарная, как здесь. Но вот и гости идут. Примите боевую стойку. Делайте вид, что вы вполне адекватны. В здравом уме и твердой памяти. А главное, зарубите себе на носу: домик свой вы продаете добровольно. А то мало ли что могут подумать. Скажут, что мы за вами ухаживаем из корыстных побуждений. На чужой роток не накинешь платок. А Эдуарду Саввичу репутацию портить нельзя. Он человек известный.
Грымова. Да-да, Эдичка такой обходительный. Он мне даже стихи посвящал. Про чудное мгновенье. Великолепные стихи. Прямо, как у Пушкина.
Лариса. Даже текстуально все совпало, что характерно. Ну, где же визитеры? Наверное, Эдуард им сначала фасад показывает.
Грымова. А горячее у нас для гостей есть?
Лариса. Будет им и горяченькое, хотя это больше по вашей части. Однако вынуждена вам напомнить: никаких экстравагантностей сегодня себе не позволяйте. Мы уже немало намучились от нестандартности вашего поведения.
Грымова. Так, я же не сумасшедшая. Мне недавно врач в больнице сказал: «Мадам, глядя на вас, и не подумаешь, что имеешь дело с отклонением от нормы». Я и сама чувствую себя вполне здоровой. А мама моя упокоилась в девяносто семь лет.
Лариса. Вспомните ещё, что умерла она у чужих людей и на её могилке вы не были тридцать лет.
Грымова. А что у нас на ужин?
Появляется Кошич. С ним два мужчины и женщина.
Лариса (Грымовой). До ужина ещё, как до небес! (К вошедшим). Проходите, пожалуйста! Не надо снимать обувь, не синагога у нас.
Кузякин. Здравствуйте, красавицы! (К Грымовой). Так, полагаю, вы и есть полновластная хозяйка этих хором? На комплименты я обычно скуповат, но тут сдержать себя не могу, ибо ваших ста лет вам вряд ли кто даст.
Грымова. Это Коровкин? Почему он так фамильярно завышает мой возраст? Мне ещё далеко до ста лет.
Кузякин. Простите великодушно. Это ваш опекун обмолвился на улице, что вам сто лет в обед. Время как раз обеденное, ну я и принял его информацию к сведению.
Грымова. Эдуард! Как вы могли? Не заставляйте меня разочаровываться в вас!
Кошич. Софья Павловна, дорогая, не расстраивайтесь вы так. Это же шутка. Кергуду, как говорят на Кавказе.
Грымова. Так наши гости с Кавказа?
Кузякин. Угадали, мадам. Из самой горячей точки. От самого Усамы Бен Ладена.
Грымова. О, Кавказ! Я много раз там бывала. Это родина Ашота Ованесовича.
Кузякин. Он, кстати, передавал вам привет. Кланяйтесь, говорит, моей доброй знакомой, встречи с которой я забыть не могу.
Грымова. Как? Разве Ашот Ованесович не умер? Мне же приходило письмо от его безутешной родни.
Кузякин. Значит, я что-то напутал. Это был другой Ашот Ованесович. Они же там, на Кавказе все немножко Ованесовичи. Но и этот Ованесович вас тоже вспоминал добрым словом.
Кошич. Не будем об этом. Говорите с нами. Мы представляем интересы Софьи Павловны.
Кузякин. Ну-ну, благодетели, значит. Помочь тем, кому в колумбарий пора, дело святое.
Лариса. Ну что же вы так? У Софьи Павловны мама была долгожительницей. Папа тоже умер не своей смертью. Она, может, нас ещё переживет. А мороки, сами видите, с ней немало.
Кузякин. Мать, надеюсь, здесь не прописана?
Кошич. Вам же говорят, на кладбище она прописана. Бессрочно.
Кузякин. Как знать. Вот Ашот Ованесович тоже неизвестно, жив или усоп. Воскреснет, начнет требовать свою долю.
Кошич. Ашот Ованесович не имеет к дому никакого отношения, поскольку бывал он здесь только в качестве поклонника прелестей Софьи Павловны.
Кузякин. А вдруг он ей так угодил, что она оставила ему собственность в завещании?
Лариса. Нет никакого завещания. Мы проверяли.
Кузякин. Ну, хорошо. Допустим, я вам верю, но вот со мной мой молчаливый риэлтор, прошу быть с ним предельно откровенным, чтобы в дальнейшем сильно не осложнить себе жизнь.
Кошич. Это не в наших интересах. Мы даем себе полный отчет в том, с кем имеем дело.
Лариса. И иллюзий себе не строим.
Кузякин. Похвально. Заблуждения относительно силовых возможностей партнера по сделке могут очень далеко завести. Обстановку следует оценивать объективно.
Кошич. Будем считать, что презентационная часть нашей встречи закончена. Ху из ху известно. Перейдем к делу.
Грымова. Надо принести стулья из других комнат, а то за столом места на всех не хватит. Будет неловко, если такие приятные люди посчитают нас недостаточно гостеприимными. Кстати, а что у нас на обед?
Лариса. Софья Павловна, эти люди пришли по делу, а не на банкет. Обедать мы будем после. А пока помолчите, пожалуйста.
Кошич (Кузякину). Может Софью Павловну пока изолировать? Увести в другую комнату?
Кузякин. Пускай здесь посидит. Она нам не мешает. А какую-то полезную информацию может и сообщить. Валаамовы ослицы иногда хорошо пророчествуют.
Грымова. Это он меня назвал ослицей? Да его сегодня же бог накажет за такую дерзость (к Кузякину). Вы, невоспитанный мужлан, до вечера не доживете!
Лариса. Софья Павловна, умоляю, помолчите, ради бога! Уйдут гости, тогда и перемоете им косточки.
Кошич. Начнем, пожалуй.
Кузякин. Да, время - деньги. И вам, полагаю, хочется получить их за не принадлежащее вам строение середины прошлого века. Желание понятное, хоть и не совсем законное. Но мы это опустим по обоюдному согласию сторон. Мне абсолютно безразлично, кто наварит бабки на этой сделке. Главное, чтобы она состоялась.
Кошич. Итак, наши условия вам известны. Хотелось бы услышать вас.
Кузякин. Вряд ли вам понравится то, что я вам скажу. У каждого плута свои расчеты. Мне тоже не по нутру, что вы пишите в объявлении одно, а на деле мы видим другое.
Кошич. Что именно вас не устраивает? Не видно конца вашим капризам. Не хотите покупать дом, так и скажите. Не люблю я всякие экивоки. Не мужское это дело.
Лариса. И, правда, что тянуть кота за хвост? У нас есть и другие покупатели.
Кузякин. И много таковых? Не втирайте мне очки. Я не ребенок. При нынешнем кризисе все разумные люди держатся за свой кошелек. Спрос на недвижимость практически равен нулю. Ну, признайтесь, что мы у вас первые?
Лариса. Нет, почему же. Вот сегодня утром один гундосый звонил, интересовался.
Грымова. Лариса, а кто это звонил? Не мне? Не Кукес? Куда-то все мужчины периодически исчезают.
Лариса. Вернутся! От вас разве убежишь? Вы из-под земли любого достанете.
Грымова. Какая вы язва, Лариса! Всё бы вам издеваться над моими слабостями. Это, в конце концов, не толерантно. Все мы люди. У каждого свои слабости. Недаром ведь Платон говорил, что человек - это двуногое существо без перьев.
Кузякин. А бабушка не совсем сумасшедшая. Формулирует претензии четко. И я последую её примеру. Итак, вернемся к вашему объявлению. Там черным по белому написано, что дом двухэтажный. Что же наблюдаем мы? Где второй-то этаж? Некое подобие мансарды вы позиционируете как этаж? Некрасиво, знаете ли.
Лариса. А где вы это прочли, про второй этаж? В нашем объявлении ничего этого не было.
Кузякин. Да вот же со мной риэлтор. Не даст соврать. Ирэна Кузьминишна, прочтите им газетный текст. Пусть устыдятся своим очковтирательством.
Чуйская. Дом красного кирпича. Двести сорок квадратных метров. Отделан стальным сайдингом. Сорок соток земли в пользовании. Документы готовы.
Лариса. Ну, и где тут про второй этаж? Сами запутались, и нас дурачите.
Кузякин. Ирэна Кузьминишна, внесите ясность в инцидент.
Чуйская. Как же это? Я не могла перепутать! Вот же у меня все данные на руках. Вот. Дом красного кирпича. Сорок соток. Второго этажа, должна признаться, нет. Это я с другим адресом перепутала.
Кузякин. Профессионализм российских риэлторов меня умиляет. Что ж, вы, душенька, меня в неловкое положение ставите перед ни в чем пока не повинными людьми? Я на них наезжаю, а они, как оказывается, не при чем. Или этаж всё-таки был? Уважаемые хозяева, признавайтесь, куда вы его дели? Я ведь, если б знал, что у вас второго этажа не предвидится, разве б сюда поехал? Или у меня время лишнее?
Чуйская. Простите, Сергей Сергеевич, на меня какое-то затмение нашло. Это я виновата.
Кузякин. Ладно, проехали эту тему. С кем не случается! С памятью сейчас у многих проблемы. Особенно с исторической.
Лариса. Вот это в точку.
Кузякин. Сайдингом то зачем красный кирпич обшили? Весь покрытый сайдингом, абсолютно весь, умные хозяева впаривают здесь. Так что ли? Дом то, видимо, сработан ещё рабами Рима?
Лариса. Да ему ещё и сорока лет нет.
Кошич. Кирпич, как бронза.
Грымова. Дед мой, покойный, строил, царство ему небесное. А он был предводитель городского купечества.
Кузякин. Ну, в таком случае не обидно будет этот исторический памятник пустить под бульдозер. Мне-то сам дом - до лампочки. Мне ваши сотки нужны. Меня земля интересует. Тут же граница охотничьих угодий. А я, грешным делом, люблю засадить кабанчику в глаз картечину. Так с кем же мне оформлять сделку? У хозяйки справка из психдиспансера есть, что она вменяема?
Грымова. Это он про что? Насчет моей дееспособности интересуется? Так нет тогда моего согласия на продажу недвижимости.
Кузякин. Вот как мы заговорили! Не баял ребеночек три года, да вдруг на тебе - мамка дура. Но меня-то идиотом выставлять не надо. Вы уж, уважаемые хозяева, будьте любезны, договоритесь как-нибудь между собой, кто тут будет вести дела. Примите решение, свистните. Я ждать не заставлю.
Чуйская. Только цена к тому времени на дом упадет в два раза. Кризис свирепствует. Спроса на недвижимость нет.
Грымова. А зачем нам продавать свой дом? Меня же все знакомые потеряют, если я куда-то перееду. А если Кукес позвонит? Что он может подумать? Что я умерла?
Кошич. Не слушайте вы её. Это обычный приступ красноречия. Характер у неё неровный. Любит перечить, когда ей что-то не по нраву. У нас с ней своя дипломатия: терпеливо выслушивать её тирады, а поступать по-своему.
Кузякин. Не знаю, не знаю. Похоже, что пока командует парадом она.
Грымова. Я тут полвека прожила. Здесь каждый гвоздь будит во мне приятные воспоминания.
Кошич. Софья Павловна, душечка моя, успокойтесь, пожалуйста, не пробуждайте воспоминаний минувших дней, ведь всё уже решено. Мы перевозим вас в город. Там нам удобнее будет общаться. Там уход за вами будет полнее. Питаться будете полноценно. Всегда будет горячая лапша, а не черствый батон.
Лариса. Удобства будут в квартире, а не во дворе. Не надо будет задницу морозить на старости лет.
Грымова. Спасибо, Лариса, за беспокойство о моей заднице, но она у меня ещё крепкая и мороза не боится.
Кузякин. Дискуссия затянулась. По вопросу о выносливости мягких мест мнения сторон разделились. Если я обладаю здесь правом голоса, то я бы его присоединил к позиции опекунов. Не гоже в наш просвещенный век бегать до ветру на зады в таком почтенном возрасте, как ваш, мадам.
Кошич. Она мадемуазель. В браке не состояла. По крайней мере, в официальном.
Кузякин. Феномен. Может, мне вместе с домом и бабушку купить, как реликвию. Как палеонтологическую редкость! Господа, вам надо было в объявлении написать, что дом продается с сюрпризом. Ваша Софья Павловна - уникум! А вы её на сухие горбушки обрекли. Нехорошо-с.
Лариса. Да врет она всё.
Грымова. А что у нас сегодня на ужин?
Кузякин. Истина глаголет гласом вопиющего в пустыне. В принципе, мы вплотную подошли к констатации того неотменимого факта, что Софья Павловна морально не готова к тому, что опекун умыкнет её собственность. Я, признаться, принял её за особу, лишенную способности объективно воспринимать окружающее, но, видимо, несколько поторопился с выводами. Бабушка фрагментарно адекватна.
Лариса. Клинит её. Мы боимся, как бы она чего-нибудь в регистрационной палате не отмочила. Откажется ставить подпись под документами, и что тогда делать? А ваши намеки по поводу того, что мы её не кормим, некорректны. Мы с Софьей Павловной, как родные. Кормим, одеваем, покупаем лекарства. Нам врач в поликлинике говорит: «Зачем вы её лечите?» Но не бросать же живого человека в одиночестве.
Буткин. Но вы же кормите-то её на её же пенсию. Небось, ещё и навар остается на ваши собственные нужды.
Лариса. Вы, когда сидели молча, казались умнее. И кто вы, вообще, такой, чтобы указывать, что нам делать? (К Кузякину). Не нравится дом, так и скажите. А нотации от ваших охранников я выслушивать не намерена. Я, между прочим, в министерстве культуры работала.
Кузякин. Ну, так, и я его не на помойке подобрал. Между прочим, кандидат наук. Диссертацию защитил по политэкономии социализма. Его что возмутило? Что Софья Павловна периодически митингует на тему физической пищи. Реплики подает красноречивые. Я так подозреваю, что она элементарно голодна.
Кошич. Да что мы зациклились на каких-то посторонних, не имеющих отношения к делу пустяках. О деле надо говорить. (К Кузякину). Места здесь действительно охотничьи. Как-то выводок кабаний прямо к забору подошел. Непуганая здесь дичь, хотя, казалось бы, до города рукой подать. Каких-то полсотни километров.
Кузякин. Восемьдесят. Я засекал по спидометру.
Лариса. У кого машина есть, тому несколько лишних верст не крюк.
Кошич. Рядом с городом из всей живности только крысы да вороны. Настоящие охотники едут вглубь леса. Заходил тут один директор компьютерной фирмы. Аж слюнки у него текли, как увидел он местоположение дома. Приценялся к нашим соткам. Но тогда для нас продажа была неактуальна. Софья Павловна ещё тяжело переживала разрыв с Кукесом. Переезжать не захотела.
Кузякин. Это не Колобков ли, часом, вас посетил? Вот проныра! Вся его фирма скоро медным тазом накроется, А он всё об охоте на мамонтов мечтает.
Кошич. Это вы удачно сравнили здешних кабанов с мамонтами. Покойный обожатель Софьи Павловны одного как-то завалил, так пришлось у военных тягач просить, чтобы доставить его до дома. Ашот Ованесович дневал и ночевал здесь. Большой был охотник.
Кузякин. До чего?
Лариса. Стрелок, одним словом.
Кошич. Говорят, на охоте и погиб, Клещ его укусил. Вакцину ввели, но поздно. А Софье Павловне даже не сообщили о печальном известии. По документам-то у него жена в Нагорном Карабахе. А Софья Павловна с ним жила, так сказать, нелегально.
Кузякин. Без права быть собой. Ну, это тривиально.
Кошич. С тех пор Софья Павловна тут хозяйка в единственном числе.
Лариса. Но тоже своего рода Диана-охотница. За чужими мужьями.
Кошич. Полно, Лариса.
Грымова. А чем мы будем потчевать наших гостей? У нас же в холодильнике мышь повесилась.
Лариса. А чего вам туда заглядывать? Человек роет себе могилу зубами. В вашем возрасте много есть вредно.
Грымова. Есть нужно понемногу, но непрерывно.
Кузякин. Любопытная концепция. Надо, пожалуй, взять её на вооружение.
Лариса. Человек ест, чтобы жить, а не живет, чтобы есть.
Кузякин. Все относительно. Нам только кажется, что наша жизнь осмысленна, что человек - мыслящее существо и царь природы. На деле же он обычный грызун, все помыслы которого направлены на жратву.
Лариса. А кто же тогда освоил космос? Грызуны?
Кузякин. Отнюдь. Всем заправляют бактерии. Они обладают коллективным разумом. Человек для них - лишь удобная среда обитания. И наша жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, - такая пустая и глупая шутка.
Лариса. Что же за неё тогда все цепляются? Спросите Софью Павловну, стоит ли перед ней проблема добровольного ухода в мир иной? А ведь ей девятый десяток доходит.
Грымова. Да у меня ещё все зубы целые! А посмотрите на мою талию! (Пытается встать, но это ей не удается).
Лариса. Зубы? Да у вас же обе челюсти искусственные! Ими вы грызете! Талию она вознамерилась продемонстрировать! Сидите уж! А то рассыплетесь ненароком. Столько, как вы, ныне живут только шизофреники.
Кузякин. Приз за открытие медицинского парадокса! Мерцательная аритмия головного мозга - залог долголетия.
Лариса. «Умирайте вовремя. Помните регламент», - это поэт Вознесенский советует.
Чуйская. Кстати, сам долгожитель.
Кузякин. Поэты бессмертны в памяти человечества.
Грымова. Бессмертна одна любовь!
Лариса. Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Вам, например.
Грымова. Но я же имею право пообедать с гостями.
Кошич. Потом, Софья Павловна, потом. Сейчас не до разносолов. Дело надо делать.
Лариса. (Ища в Кузякине союзника). Её же чем попало то, не накормишь. Дала ей как-то кильки. Так она все её вилкой исковыряла. В кишках, видите ли, продукты переработки организма. А какой у кильки организм? Да и питается она планктоном. Все стерильно. Диетический продукт.
Кошич. Ларисочка, не стоит об этом. Софья Павловна здесь хозяйка. Пусть она хоть подавится этой килькой. Это её личное дело.
Кузякин. А дичь в лесу, очевидно, есть. Вон какие лосиные рога во всю стену. Это вы, бабуля, их своему мужу нарастили?
Грымова. Какая я вам бабуля? А если вы недостаточно воспитаны, то здесь вас никто не задерживает. Много вас тут ходит. Хоть бы один сообразил прийти не с пустыми руками.
Кузякин. Прошу пардона за «бабулю». Я по привычке. Свою бабушку так называю. Не хотел вас обидеть, так как к старой дряхлой гвардии всегда относился с уважением. Особенно к прекрасной в прошлом его половине. Да и как не восхищаться? Ведь мужики вашего возраста давно все кладбища заселили, а их жен и любовниц хоть снова замуж выдавай.
Буткин. Сергей Сергеевич, а помните, как одна знаменитая актриса преклонных лет с телеэкрана вякала? Я, мол, ещё способна на роман. А самой глубоко за девяносто.
Кошич. Ну, мы, кажется, немного отклонились от существа проблемы. Я бы предпочел подойти ближе к сути.
Лариса. Да, уважаемые, вам не кажется, что разговор у нас несколько отвлеченный? В другой раз меня, возможно, бредни съехавшей с глузду актрисы и позабавили бы, но у нас тоже есть свои дела, кроме продажи вишневого сада.
Кузякин. Да и я о том же! Сбавляйте цену, и будем оформлять договор.
Кошич. Побойтесь бога! Мы уже и так назначили цену ниже ватерлинии. Куда ещё то? Сорок соток земли за бесценок? Нет уж, увольте!
Кузякин. Но вы же в курсе, что в мире свирепствует экономический кризис? В Америке две ипотечных фирмы разорились.
Лариса. Нам то что за дело до их проблем. Так им, америкашкам, и надо. Всю планету обобрали. Пусть теперь на своей шкуре почувствуют, как без денег сидеть.
Кузякин. Да, в том-то всё и дело, что там наши деньги обесцениваются. Стабфонд наш и золотой запас. Что, вы про глобализацию не слышали?
Чуйская. Ничего сейчас не продается. У нас в офисе за день два-три звонка. Да и то от мужей, а не от клиентов.
Грымова. И вам клиенты не звонят? А вы ведь ещё такая молодая.
Кошич. Да это не про тех клиентов, о которых вы подумали. Экономику застопорило. Минфин прошляпил всё на свете.
Кузякин. Покупательская способность на нуле. Ещё месяц-полтора назад я бы, не моргнув глазом, отдал за вашу халупу требуемую сумму, а теперь - пас.
Грымова. Про какую халупу он говорит? А вид на церковь? А выгребная яма? Мой дом, где я прожила полвека, называть халупой просто кощунственно. Это просто хамство какое-то! Да здесь каждый гвоздь…
Кузякин. … полит вашими горючими слезами. Мы это уже слышали. Но, мадам, эмоции к телу не пришьешь.
Грымова. Как же без эмоций найти истину? Мы же не роботы бесчувственные! А то получается: демократия есть, а счастья нет. Этого же нельзя не чувствовать.
Кузякин. О каких чувствах вы изволите распространяться? Газеты надо читать. В Питере уже три случая суицида зафиксировано среди бизнесменов. Харакири они себе сделали, когда их фирмы обанкротились.
Лариса. Где Питер, и где мы? Вы-то процветаете, если куплей-продажей занялись.
Кузякин. А что, я похож на идиота? Я трезво оцениваю свои возможности. Честно вам скажу, с ваших сорока соток я, когда вся эта бодяга с кризисом пройдет, тройной урожай сниму. Земля всегда будет в цене и спрос на неё станет только повышаться.
Лариса. Пока солнце взойдет, роса очи выест. Нам-то сейчас деньги нужны. Дочь на выданье.
Кузякин. Не у вас одних подобная проблема. Только где женихов найти? Они же все за «Клинским» убежали. Но, тем не менее, объявленную сумму мне сейчас вам давать несподручно. Бизнес есть бизнес. Он слабонервных не терпит.
Кошич. Так-то оно так, но и у нас своя логика. Требуй невозможного, получишь максимум.
Кузякин. От мертвого осла уши вы получите. Ирэна Кузьминишна, огласите им информационное сообщение, пожалуйста.
Чуйская (читает). «По экспертным оценкам, наш рынок ждет скорый обвал. Для сбыта застрявшей недвижимости требуется скидка в 55-65 процентов. Причем вскоре и этих мер будет недостаточно».
Кузякин. Надеюсь, ситуация понятна?
Грымова. Отдать мой дом за полцены? Здесь же каждый гвоздь полит моими горючими слезами.
Кошич. И что же теперь?
Чуйская. Господа, у вас же в объявлении написано: «Торг уместен». Я не понимаю, в чем проблема. Все мы разумные люди.
Кузякин. Ну, не совсем чтобы все. Некоторые штатские, видимо, не вполне усвоили, что мы живем в эпоху рынка. Рынок всё отрегулировал. Яйца вчера были по двадцать рублей, но очень большие. Сегодня они по пятьдесят, но очень маленькие.
Лариса. Да прекратите вы, наконец, острить! Надо же приходить к консенсусу.
Кузякин. Золотые слова и вовремя сказаны.
Чуйская. Сергей Сергеевич имеет право предложить свой вариант.
Лариса. Для нас его решение будет не правильным, а вынужденным.
Кузякин. Полагаю, вы в накладе не останетесь, ведь дом то вовсе не ваш, а вот этой пожилой женщины, которая не желает пока быть кандидатом на тот свет.
Грымова. Что? Он меня хоронит? Это Коровкин? Да я ещё всех вас переживу.
Кошич. Непременно, Софья Павловна. Меня, так это уж точно, я уже сейчас готов повеситься от перепадов вашего настроения.
Грымова. Эдуард, вы разбиваете мое сердце!
Лариса. Вам же его Ашот Ованесович разбил. В середине прошлого века. Как же это вы запамятовали?
Грымова. Какая низость с поразительной настойчивостью подчеркивать мой возраст.
Кузякин. Мадам, какие ваши годы! Вам ещё нет и ста. И память у вас просто девичья.
Кошич. Действительно, господа! Давайте оставим Софью Павловну в покое. Ей пора отправиться в свою комнату и принять таблетки от депрессии.
Грымова. От репрессии! Господа, вы нетолерантны.
Лариса. А вам пора перестать демонстрировать культ желудка и неутолимого паха.
Кузякин. Да, тяжелый случай. Вот вас волнует материальная составляющая проблемы, а о моральной вы подумали?
Кошич. Не до сантиментов, знаете ли.
Кузякин. И все же. Вы ведь чужой собственностью торгуете. А это не тот случай, когда нужно держаться за цену, как за якорь спасения.
Кошич. Ну, если это последнее ваше слово, то и я вам скажу, что нам, в принципе, некуда торопиться. Я наводил справки. Здесь собираются прокладывать федеральную трассу. Так что домик этот через энное количество времени окажется золотым по цене. Софья Павловна, как вы успели заметить, пластинка долгоиграющая и на тот свет не торопится. Мы переждем смутное время вместе с ней.
Кузякин. А я вот возьму да предложу хозяйке дома отличную квартиру в городе с видом на гаражный массив. С «ням-ням» у нее проблем не будет. Сиделку ей найму. Она и думать забудет о вашем существовании.
Кошич. Но это же нечестно! Мы с вами ведем себя как порядочные люди, а вы интриги плетете. Некрасиво получается.
Кузякин. Испугались? Я ведь тоже как порядочный просил вас сбавить цену вдвое. А вы временно недоступны. Ирэна Кузьминишна, просветите Эдуарда Савича в том, что его ждет через пару месяцев.
Чуйская (читает). «Как утверждают аналитики, жадные продавцы, которые держат цены до последнего, будут наказаны рублем, так как стоимость недвижимости может снизиться в разы».
Кузякин. Успевать вам надо вскакивать в последний вагон уходящего поезда. Кстати, кто такой этот Ашот Ованесович? Что-то очень сильно знакомое имечко. Его фамилия не Гигнейшвили случайно?
Кошич. Ну да. Именно Гигнейшвили. А откуда он вам известен?
Кузякин. А кому он может быть более известен, чем мне? Но это резко меняет дело.
Кошич. С какой стати?
Кузякин. Уж так случилось, так совпало, что Ашот Ованесович Гигнейшвили в некотором роде мой отчим в отставке.
Кошич. Как это, в некотором роде?
Лариса. Да не слушай ты его! Он тебе такого насочиняет, что дом Софьи Павловны окажется его наследством.
Кошич. Как это?
Лариса. А то ты не понимаешь? У Софьи Павловны было столько хахалей, что и какой-то Ашот Ованесович мог затесаться в их число. Ты об этом не догадывался? Или тебе огласить весь список?
Кузякин. Фу, как неинтеллигентно! Демонстрируете трогательную заботу о хозяйке дома, а сами черните её безупречную половую репутацию. А интеллигентность, господа, этого не позволяет. Интеллигентность, уважаемые, это умение понимать низкие мотивы собственных поступков.
Кошич. Не резонерствуйте! Вы ведь тоже не настроены на альтруистический лад. Вот вам и пришла в голову фантазия относительно мифической связи Софьи Павловны с вашим столь же мифическим отчимом.
Кузякин. Почему же мифическим? Вполне реальном. Мне было тринадцать лет, когда Ашот Ованесович тайно покинул мою маму, чтобы не содержать такого лоботряса, как я. Но по документам-то он не перестал быть моим отчимом. И если Софья Павловна…
Кошич. Ничего не «если». У Софьи Павловны был официальный муж, которому и принадлежал этот дом.
Кузякин. Кто он? Назовите фамилию.
Лариса. Зачем вам его фамилия? Допустим, Пушкин. Вам от этого легче?
Кузякин. Мне будет легче, если его фамилия Гигнейшвили.
Кошич. Господа, довольно. Прекратим эту сказку про белого бычка. Будем считать, что торг не состоялся, и расстанемся подобру-поздорову.
Кузякин. Нет, увольте. Я никуда отсюда не сдвинусь, пока достоверно не выясню, состояла ли в матримониальных отношениях ваша бабушка с моим достопочтенным отчимом, о безвременной разлуке с которым я проливаю слезы по ночам.
Лариса. Давайте без паясничания. Мы не в театре. Ваши фантасмагории неуместны. Не стоит подпрыгивать, когда идешь по земле, усыпанной яйцами.
Кузякин. Браво вашему остроумию! О яйцах я готов с вами побеседовать отдельно. У вас тут, я вижу, не дом, а прямо-таки «Дом-2».
Кошич. Нет, это уже слишком! Ступайте вон, милостивый государь! И свита ваша пусть убирается ко всем чертям!
Кузякин. Не горячитесь вы так. Я ведь только хочу удовлетворить мое вполне уместное любопытство. Вполне может оказаться, что мы с вами родственники. Вам-то Софья Павловна кем приходится? Или вы просто присоседились к одинокой старушке на предмет завладения её собственностью? Не кормите её…
Лариса. Как это не кормим? Только что она уплела миску пельменей.
Кузякин. Да я слышал её реплику о том, скоро ли будет ужин. А ведь ещё обеденный час. Сытый человек таких вопросов задавать не станет.
Лариса. А вы её видели? Производит она впечатление недоедающей? Мы сами только раз в неделю мясо едим, а ей через день покупаем упаковку куриных крылышек. Она эту упаковку в один присест сжирает. Без гарнира.
Чуйская. Сергей Сергеевич, я вам ещё нужна? Вижу, разговор затягивается. Перспективы нет, а мне ещё с одним клиентом надо на объект съездить.
Кузякин. Как это, нет перспективы? Как раз есть. Какой же вы риэлтор, если не чувствуете, что дело пахнет жареным? Ну, да ладно. Егор, отвези её. Через часок-полтора заедешь за мной. Очень тут интрига занятная намечается. (Буткин и Чуйская уходят). А мы, уважаемые хозяева, давайте-ка присядем за стол переговоров да обмозгуем, как нам выйти из создавшейся ситуации с обоюдной выгодой.
Лариса. Лохов разводить собираетесь?
Кузякин. Ну, что вы? Я вовсе не хочу конфликта. Вы доите эту корову, извините, что я так о Софье Павловне, ну, и на здоровье! Но у вас же, как я понимаю, нет свидетельства о принадлежности дома именно вам, не правда ли?
Кошич. Мы с Софьей Павловной - одно и то же.
Кузякин. Не един в двух лицах, а двое в одном. Удобно устроились!
Лариса. Мы столько в этот дом сил и средств вложили, что нам нечего считать себя здесь чужими. Софья Павловна даже больше, чем член нашей семьи. Она без нас - ноль без палочки.
Кузякин. То есть не она живет, а вы её живете.
Лариса. Не хотелось бы переходить на личности, но вы притворяетесь тупым, как мордовский лапоть.
Кошич. Лариса, держись парламентских выражений.
Кузякин. Я, может быть, и не столь изощрен в махинациях с жильем, как вы, однако, полагаю, они могут очень далеко завести. Это, как американцы в Ираке: химического оружия не нашли, а главу государства повесили.
Лариса. Америку ещё приплетите. Прямо, не продажа дома, а глобальный конфликт.
Кошич. Призываю к уравновешенности. Только она - залог успеха любых переговоров.
Кузякин. Это из законов Мерфи? Мысль очень уж банальная. Но при всем при том верная. Из состояния равновесия по пустякам выходить действительно не стоит. Я вот в молодости запустил в своего отчима топором, когда он начал прививать мне отвращение к спиртному, ну он и слинял из дома. Пришлось мне самому себя кормить с тринадцати лет.
Лариса. По вашему виду не скажешь, что у вас было голодное детство.
Кошич. Если вам что-то не ясно в отношении права собственности на строения, спросите Софью Павловну.
Кузякин. Ну, зовите сюда вашу бабушку. Учиним ей допрос с пристрастием.
Кошич. Только без эксцессов. Ей всё-таки восемьдесят с хвостиком. В этом возрасте можно себе позволить быть немножко неадекватной.
Кузякин. В каком смысле? Я что-то не заметил в её реакциях аномального. Рассуждает вполне здраво. Особенно о потребностях организма.
Лариса. Обычный старческий маразм. Век доживает, а не усвоила, что общество потребления - вещь тупиковая.
Кошич. В преклонном возрасте психические отклонения естественны. Конечно, и у Софьи Павловны случаются провалы в памяти.
Кузякин. То есть она не помнит, в каком родстве вы с ней состоите?
Лариса. Без ехидства вы, видимо, обойтись не можете.
Кузякин. Я только констатировал очевидное.
Кошич. Иногда чужие ближе своих.
Лариса. Вот и я говорю. Сейчас и между родными людьми таких близких отношений нет, как у нас с Софьей Павловной. Она ведь чуть не умерла недавно. В трех больницах лежала. Мы возле её койки целые дни проводили. Еду приносили. Лекарства. Едва выходили её. Теперь вот почти каждый день наведываемся. А ведь не близкий крюк от города. На одну маршрутку прорву денег израсходовали.
Кузякин. Купите машину. Теперь они дешевеют.
Лариса. Откуда у нас деньги? Мы же мигранты. Из солнечного Душанбе. Еле-еле жилье себе приобрели. Теперь вот дочь выросла. Ей тоже хочется жить отдельно. А на шиши то квартиру не купишь. Мы же в долгах все. Хотели дом Софьи Павловны продать да расплатиться, а то кредиторы уже всю плешь проели, мол, инфляция, в банке хоть какие-никакие, а проценты набегают. А с нас-то взятки гладки. Мы же по дружбе у них заняли. По простоте душевной.
Кузякин. Долги - это скверно. Мне один знакомый лузер тоже был должен. Долго не отдавал. Я предупредил, мол, включаю счетчик. Мне тогда деньги позарез самому были нужны. Я оборонку скупал. Так он, подлец, предпочел застрелиться, а деньги не вернуть. Обычный фокус контрэлиты! Всегда она, натворив безобразий, уходит от ответственности.
Кошич. Элита, контрэлита! Одно жульё!
Кузякин. Все мы вышли из брежневской фланели. Мозги дезинфицированы от желания жить не по лжи. Но я то человек прежней закваски. Как сказал поэт, «остался в прошлом я ногою».
Лариса. Что-то незаметно.
Кузякин. Да я, хотите знать, не сжег свой партийный билет, как некоторые гнилые интеллигенты. И семью того лузера не пустил по миру. Квартирку им, правда, пришлось занять поскромнее, но удобства есть - унитаз и всё прочее.
Кошич. Я таких методов не одобряю.
Кузякин. Что, негуманно, по-вашему? Но кто заставлял этого типа пускать себе пулю в затылок? Следователи даже вначале констатировали насильственную смерть. Еле удалось замять эту историю. Независимую экспертизу пришлось нанимать. А это тоже немалых денег стоит. Ну, где виновница торжества? Софья Павловна, не сочтите за труд удостоить нас своим высочайшим вниманием.
Входит Грымова.
Кошич (пододвигая Грымовой кресло-качалку). Софья Павловна, объясните, голубушка, Сергею Сергеевичу, что Ашот Ованесович только квартировал у вас, а, простите великодушно, не состоял с вами в, так сказать, официальных отношениях.
Кузякин. Эко вы витиевато выразились - в официальных отношениях. Что сия словесная фигура означает? Встречались ли они в государственных учреждениях и гражданских инстанциях? Или вы, грубо говоря, имели в виду постель?
Грымова. Во имя светлой памяти Ашота Ованесовича прошу вас не оскорблять наше прошлое пересудами о моей интимной связи с этим светлым человеком.
Кузякин. Светлой памяти? Вы полагаете, что Ашот Ованесович Гигнейшвили отправился в мир иной? Боже, какое заблуждение! Какая неосведомленность! Да я своего пройдоху-отчима имел неудовольствие лицезреть не далее, как полторы недели тому назад за прилавком на Троицком рынке. Яйцами он там торгует.
Грымова. Как? Ашот Ованесович жив? Вот скотина! Воды мне! Скорее! Сердце сейчас разорвется.
Кошич наливает в стакан воды и подает его Грымовой.
Лариса. Это что ещё за географические новости! Птица Феникс восстала из праха?
Кошич. Ещё какая птица! Торгующая яйцами!
Грымова. Не может этого быть! Ведь ко мне приходили из милиции, подтверждали, что он утонул.
Кузякин. В море коммерции. Нырнув от вас, он вынырнул на рынке.
Грымова. Скрылся от меня? Но я же ему ни в чем не отказывала. Я отписала ему свой дом, сделав его единственным наследником.
Кузякин. И очень правильно поступили, поскольку, при счастливом стечении обстоятельств, права наследования перейдут по всем имеющимся документам мне - приемному сыну.
Кошич. Грош цена документам беглого алиментщика. Софья Павловна имеет право переписать завещание заново.
Лариса (Грымовой). Мы столько лет ухаживали за вами, Софья Павловна, что, кажется, имеем право рассчитывать на ответную благодарность.
Грымова. Ашот Ованесович, этот светлый человек, как он мог меня бросить, падла!
Кузякин. Мадам, не прибегайте к ненормативной лексике. Я оскорблен в лучших чувствах к своему коварному папаше, который сегодня почему-то стал мне неожиданно дорог.
Грымова. Он осквернил мою память о прошлом!
Лариса. Будет вам. В карете прошлого далеко не уедешь.
Кошич (Кузякину). А вы сложней, чем показались мне вначале. В вас прямо дьявольское желание не мытьем, так катаньем завладеть принадлежащим нам по праву наследством.
Кузякин. Так уж и дьявол! Конечно, чёрта рисовать легче, чем петуха, например. Как дьявола ни нарисуй, всё равно портрет достоверен, поскольку дьявола никто в глаза не видел.
Лариса. Какая высокая философия! Да вы и впрямь выскочили, как чёрт из табакерки. Вы отнимаете у людей последнюю надежду. Знали бы вы, на какие унижения приходилось идти моему мужу, ухаживая за Софьей Павловной.
Кузякин (Грымовой). Интересно, мадам, какие это услуги оказывал вам вот этот субъект? Надеюсь, он не пытался стать равноценной заменой горячо нами любимого Ашота Ованесовича?
Лариса. Что вы мелете?
Кузякин. Безусловно, разница в возрасте не подталкивает к подобным подозрениям. Однако у женщин, как известно, возраста не бывает. Они способны на роман и у дверей гроба. (Кошичу). А вами, подозреваю, двигало непреодолимое желание отхватить кусок недвижимости. Это выше физического неприятия неадекватной старухи.
Грымова. Я ещё в своем уме! Мне врач говорил, что таких психически здоровых, как я, в городе с огнем не найдешь. У всех от паленой водки крыша поехала.
Лариса. Вас, Софья Павловна, клинит. Хватит уж нас кошмарить пошлыми сентенциями о паленой водке. Слышали мы от вас эту сентенцию, и неоднократно.
Кошич. А мне ваш врач говорил, что у вас наблюдается неконтролируемое безумие.
Грымова. Эдуард Саввич, как вы можете в столь невыносимо мучительный для меня момент говорить мне такие обидные слова? Вы же ещё сегодня утром восхищались ясностью моей мысли. Неконтролируемое безумие! А вы себя контролировали во время визитов ко мне?
Лариса. Я не хочу этого слышать!
Кузякин. Важно не слышать, а понимать.
Лариса. Что понимать? Неужели вы допускаете…
Кузякин. Ну, хорошо. Честь супруга превыше всего. С другой стороны, почему бы ему и не стать Софье Павловне близким другом при почти свершившемся праве собственности на недвижимость?
Кошич. Знаете, это уже переходит все границы. Кто вы такой, чтобы вести здесь следствие и учинять нам допросы?
Кузякин. Боитесь, мой друг, взглянуть в лицо истине. А суровая действительность такова: я свои родственные отношения с Софьей Павловной могу подтвердить документально, тогда, как вы не станете настаивать на фактах вашей близости из моральных соображений.
Кошич. Какой близости? О чем вы?
Кузякин. Не будем уточнять, а то, боюсь, ваша жена попотчует вас скалкой, если она, конечно, не в курсе вашей стратегии.
Лариса. Ну, вы просто иезуит! Надо же додуматься до такого!
Кузякин. Да всё в порядке вещей. Не стоит делать вид, что вы не догадываетесь о том, какого рода услуги оказывает ваш муж Софье Павловне. Может, мы у неё спросим?
Грымова. Я ещё не сказала своего последнего слова!
Лариса. А жаль. Помолчать вам было бы полезнее.
Кузякин (пародируя вождя пролетариата). Не стоит, батенька, путать конспирацию с проституцией.
Кошич. Замолчите же вы, наконец!
Кузякин. Понимаю. Выносить грязное белье на публику неприлично. Но и мне нет нужды копаться в вашем исподнем. Я просто могу предложить вам покинуть этот дом навсегда. Но, заметьте, я этого не делаю. Не из пошлого благородства, а из практических соображений. Консенсус предпочтительней конфронтации. Есть предложение вписаться в мою парадигму.
Кошич. Хватит нам впаривать ваши парадигмы и рецепты. Наилучшим выходом из создавшейся ситуации я вижу смену вашей дислокации. Вон, кстати, и ваш телохранитель подкатил. Вы сейчас выйдете за дверь, чтобы мы вас забыли, как кошмарный сон.
Лариса. И дай то бог нам нигде больше с вами не пересекаться.
Грымова. А что, гости с нами обедать не будут?
Лариса. Слава богу, мы сыты по горло их пребыванием здесь.
Кошич. У гостей свои дела. Им стоит поторопиться к выходу.
Кузякин. Увы, я не сторонник столь простых решений. Да и проигрывать тоже не привык. Особенно в таких беспроигрышных ситуациях, как эта.
Кошич. Признайтесь себе, что здесь вы потерпели фиаско.
Кузякин. Рано подводить итоги. Инерция интриги влечет к новым её поворотам. Вы, господа, напоминаете мне персонажей из бессмертной комедии Ивана Ивановича Гоголя «Наперсточники». Но я этой игры не поклонник. Есть в ней некий элемент непорядочности.
Кошич. Боже мой, какое откровение! Можно подумать, что вы не из наперсточников. Вы же друга своего довели до самоубийства.
Лариса. Не сам ли ещё и убил!
Кузякин. Акценты смещены. Но суд не доказал моей вины. Рынок всё отрегулировал. Всё путем. Всё по Марксу: жить в обществе и быть свободным от общества нельзя.
Грымова. Это ленинская мысль!
Кузякин. Пардон, мадам. Для меня это одно и то же. Но вам-то как въелась в память эта формулировочка! А говорят о какой-то потери памяти. А вы, оказывается, вполне разделяете мою позицию. Для сохранения в неприкосновенности светлых нравственных идеалов человек должен изолировать себя от общества на необитаемом острове. Синдром Робинзона Крузо! Но у меня то пока нет необитаемого острова. Вот продам ваш дом, рубль добавлю, тогда, может, и уединюсь на острова в океане.
Лариса. Вы меня утомили!
Кузякин. Это от непривычки общения с умными людьми. Вам и вашему мужу несвойственно думать продуктивно.
Лариса. Где уж нам сравняться с вашей образованностью! Но мы хотя бы никого не подталкивали к уходу из жизни.
Кузякин. Ой ли? Неужели у вас никогда не возникало желания стукнуть по голове поленом заедающую чужую жизнь старую каргу?
Грымова. Это он про кого? Я ещё не сказала своего последнего слова!
Лариса. Ещё успеете наговориться. Слова нашего гостя к вам отношения не имеют. Он просто фигурально выразился. Как Кастанеда. Все, мол, мы - существа, направляющиеся к смерти.
Грымова. Так, Ашот Ованесович не утонул? Что же он тогда не идет сюда?
Лариса. Некогда ему. Много работы на рынке.
Кошич. Ему яйца мешают.
Кузякин. Один - ноль в вашу пользу. Оказывается, вы способны и в драматические для себя моменты не терять чувства юмора. Вот ваша супруга, она юмора не понимает. Она, по-моему, в пограничных ситуациях вполне способна схватиться за топор.
Лариса. Не провоцируйте моего желания стукнуть вам обухом по голове.
Кузякин. Ну, вот видите, как я прав? Любой агнец божий, когда дойдет до черты, может превратиться в зверя. Вот Софья Павловна, к примеру. В ней, небось, тоже страсти кипят. Тоже хочется не видеть вас больше никогда за то, что вы скрывали от неё тайну телепортации Ашота Ованесовича из её постели на Троицкий рынок. Можете вы представить, что творится в её душе?
Кошич. Так вы ещё и психолог?
Лариса. Зигмунд Фрейд!
Кузякин. Если человек к сорока годам не психолог, то он откровенный дурак.
Лариса. Он, значит, психолог, а мы тут все дураки. Подопытные кролики для его психологических упражнений.
Кузякин. Давайте считать, что дураков среди нас нет. Спишем свою дебильность на несовершенство окружающего мира.
Лариса. А что, очень удобно! Безумно само время, в котором мы живем. Следовательно, мы только соответствуем принятым рыночной эпохой стандартам.
Кузякин. Так оно и есть.
Кошич. К чему вы клоните?
Лариса. Да, дурака он ломает. Выпендривается перед нами. Ну, мы-то ладно. Не таких шулеров видели в Средней Азии. Старуху хоть бы пожалел. У нее от бреда об Ашоте Ованесовиче крыша может отъехать. Окочурится она, а мы будем виноваты. Скажут, довели бедную до могилы.
Кузякин. Не хороните её раньше времени. Эти бабушки-старушки - народ крепкий. Через голодомор прошли. Так что ваш скудный паек Софью Павловну не запугает. Хотите эксперимент?
Кошич. Увольте нас от ваших экспериментов! И так тошно. Как будто помоев напились.
Грымова. Кто напился помоев? Это же негигиенично.
Кузякин. Что же это вы какие слабонервные? Я ничего сверхъестественного не предлагаю. Просто тест на психологическую выносливость.
Лариса. Проводите свои опыты над подчиненными в своей фирме.
Кузякин. Да это простенькая, невинная шутка.
Лариса. Знаем мы вашу невинность! Клоун!
Кузякин (паясничая). Да, я шут, я циркач. И что же?
Грымова. Включите громче. Это ария мистера Отса.
Кузякин. Мадам, вам понравилось? Значит, наши вкусы совпадают?
Кошич. На бис исполняйте за пределами этого дома.
Кузякин. Мадам, вы просите песен? Их есть у меня!
Кошич. Дверь прямо перед вами.
Кузякин. Такова жизнь, Софья Павловна. Злые люди наступают на горло моей песне. Но они ещё об этом пожалеют.
Кузякин идет к выходу и сталкивается в дверях с Буткиным.
Буткин. Сергей Сергеич, я на месте.
Кузякин. Что это от тебя сивухой пахнет, хоть закусывай?
Буткин. Да это Ирэна дала продегустировать коньяк. Ей целую канистру с Кавказа прислали.
Кузякин. Ну и, конечно, она решила испытать на тебе эту отраву. Не окочуришься, значит, можно пить всем.
Буткин. Но я же за рулем. Больше стакана не выпью. Гаишники могут прицепиться. В трубочку дышать заставят.
Кузякин. Зачем заставлять, если от тебя и сейчас выхлоп идет на версту. Как мы с тобой поедем теперь? Я тебя, болван, спрашиваю?
Буткин. В первый раз, что ли? Что мне будет с одного то стакана?
Кузякин. Свалимся в кювет - уволю. Понял?
Буткин. Ну, я же не без понятия. Не кретин какой-нибудь.
Кузякин. Вот в этом я сильно сомневаюсь. А что это у тебя в руке?
Буткин. Письмо какое-то. В щель почтового ящика не влезало, так почтальон его в дверную ручку сунул.
Кузякин. Кому письмо-то?
Буткин (читает). Грызловой Софье Павловне.
Кузякин. Чему тебя в школе учили? Не Грызловой, а Грымовой.
Буткин. Блин, действительно Грымовой. Вот я балда!
Кузякин. Хоть и дурак, зато самокритичен. Как в басне Ивана Андреевича Михалкова. От кого письмо? Читай, да не напутай.
Буткин. Казенная какая-то бумага. «Газпром» напечатано.
Кузякин. «Газпром»? Это любопытно. Кто это моей родственнице пишет из «Газпрома»? И главное - о чем? Ну-ка, дай сюда письмо. Пока хозяйка в невесомом состоянии, посмотрим, какие у не отношения с газовым гигантом.
Лариса. Неужели будете читать чужие письма? Как вас после этого называть порядочным человеком?
Кузякин. Освобождаю вас от этих обязанностей. Но что же мне прикажете делать? Не будить же по пустяшному поводу близкого мне человека. Мы ведь с Софьей Павловной нечужие. С другой стороны, вы то, небось, прочли бы это послание, не испрашивая на то высочайшего разрешения хозяйки этого дома?
Лариса. По себе людей не судят.
Кузякин. Именно по себе и судят. И не ошибаются. Поскольку человек - такая скотинка, что испорченность его одновариантна. Все мы одинаковы. Поэтому и я перлюстрирую переписку моей родственницы, не доверяя это сделать её липовым опекунам. Вскрытие покажет, что за причина «Газпрому» вступать в деловые отношения с никому неизвестной пенсионеркой.
Кошич. Вы сознаете всю ответственность за свой поступок?
Кузякин. Вполне. И даже беру вас в свидетели. Вы в случае чего подтвердите под присягой в суде, что ничего из казенного конверта не пропало. А вскрыт он токмо по причине временной недееспособности хозяйки в результате систематического недоедания.
Лариса. Выключите вы, наконец, эту заезженную пластинку! Жрет она, как на партийных форумах. И выпить не дура. Закроем эту тему.
Кузякин (вскрывая конверт). Ого! Да тут целых пять строк текста! Серьезный документ.
Кошич. Не тяните!
Кузякин (читает текст, бессвязно мыча). Многоуважа… Предлага… тысяч рублей.
Лариса. Что вы, как пономарь! С расстановкой читайте.
Кузякин. Да, собственно, это касается только нас с Софьей Павловной. Вам это будет неинтересно.
Кошич. Ну почему же?
Лариса. А вдруг?
Кузякин. Только уступая вашим настойчивым просьбам. (Читает письмо). Уважаемая Софья Павловна, сообщаем Вам, что по поручению Ашота Ованесовича Гигнейшвили принадлежащий ему пакет акций нашего предприятия передается в полное Ваше распоряжение. В настоящее время его стоимость составляет…» Ну и так далее. Коммерческую тайну посторонним знать необязательно.
Лариса. Вот мерзавец! Вскрыл чужое письмо, да ещё и не хочет называть сумму вклада.
Кошич. Отчего же вы так нехорошо поступаете? Мы тоже хотим и имеем право знать сумму прописью.
Кузякин. Какое вам дело до того, сколько денег отвалил мой отчим безвременно покинутой им любовнице. Это, в конце концов, наше сугубо семейное дело. Вас раздирает любопытство? Вам хочется знать, скока весит в граммах? Устроит вас, если я скажу, что в тексте значится сумма с восьмью нулями?
Лариса. Не может быть!
Кошич. Это в рублях? Или в уе?
Кузякин. А вам как было бы удобнее? Впрочем, на кормежку Софьи Павловны всё равно хватит.
Грымова. Кормежку? Мы таки садимся обедать?
Кузякин. Сбылась ваша хрустальная мечта - есть помногу и непрерывно. Вы подпольный миллионер Корейко. Сейчас мы помчимся с вами в банк и снимем проценты с завещанной вам Ашотом Ованесовичем суммы. Будете жить на ренту от вклада. У меня во флигеле. Здесь вас оставлять теперь крайне опасно. Слишком много опекунов! Видите, как они потрясены свалившимся на нас с вами счастьем?
Лариса. Я с ума сойду! Что это за безумный день такой? Откуда этого типа принесло?
Грымова. Ашот Ованесович не утонул? Где же он? Почему его нет здесь?
Кузякин. Если и успел за последнюю неделю утонуть, мы его достанем со дна морского. Я только теперь начинаю осознавать, что он в принципе был не такой уж и нехороший человек. Во всяком случае, я больше топор в него швырять не намерен.
Грымова. Вы тоже швыряли в Ашота Ованесовича топор? Мне он этого не простил.
Кузякин. У него какая-то странная манера: покидать тех, кто на тропе войны мечет в него свой томагавк.
Грымова. Нет, я не могу вынести этого вероломства! Не смог утонуть по-человечески! Хотя знал, что я не переношу одиночества. Не напрасно мне сегодня крыса снилась. Но я никак не подумала, что это связано с вестью об Ашоте Ованесовиче. Он ведь как в воду канул.
Кошич. Так вот откуда пошла байка об утопленнике! Как в воду канул! Кто-то произнес эти слова, а Софье Павловне подумалось, что Ашот Ованесович и вправду утоп.
Лариса. А зачем он нам живой? Без него как-то спокойнее было. Пусть бы себе плавал по житейским морям. Кому это понадобилось гальванизировать труп?
Грымова. Труп? Так Ашот Ованесович всё-таки уплыл от нас? Я этого не переживу! (В бессилье запрокидывает голову, судорожно хватая ртом воздух).
Кошич. Что-то она слишком бледная! И рот открыт, словно у выброшенной на берег рыбы.
Кузякин. Синдром скворечника. У дебилов это бывает в минуты сильных душевных волнений. Меня другое волнует. Нет ли в бумагах моей родственницы завещания Ашоту Ованесовичу. Софья Павловна - человек с подтекстом. Способна на сумасбродный поступок.
Кошич. Откуда нам знать?
Лариса. Мы же только еду ей приносили, а в вещах и бумагах не рылись.
Кузякин. Свежо предание! Мадам жила у вас, как у Мюллера под колпаком. Без права быть собой. Вы же её здесь, как в тюрьме, держали. Железный занавес воздвигли между ней и Ашотом Ованесовичем. Я не удивлюсь, если она сейчас испустит дух.
Лариса. Она живучая!
Кошич. Её уход никому не на пользу.
Кузякин. Ну, так похлопайте её по щекам, чтобы она пришла в себя.
Кошич. Я не могу.
Кузякин. Эх, интеллигенция гнилая! Не решаются они, видите ли! Егор, встряхни-ка этот доисторический материализм. Да смотри песок из неё не просыпь.
Буткин трясет Грымову, как грушу. Голова Софьи Павловны безвольно падает на грудь.
Кузякин. Вот медведь! Всю шкуру испортил. Угробил старушку, гад этакий! Нет мозгов абсолютно.
Буткин. Я же не со всей силы!
Кузякин. Если бы со всей, от неё бы только подметки остались. Да и теперь, видимо, отдала бабка богу душу.
Буткин. Очухается.
Кузякин. Если бы! Кажется, бабушке кранты. И я тебя, болван, больше отмазывать не собираюсь. Сколько раз ты со своим медвежьим темпераментом в дерьмо влипал! Вспомни! Но, видимо, жизнь тебя ничему не учит. Насильственная смерть налицо. Надо двигать отсюда, пока не поздно. Пусть вот эти гаврики расхлебывают всю эту катавасию. Не хватало ещё, чтобы на нас этот летальный исход повесили.
Лариса. Нет, уж, постойте! Эдуард, звони в милицию. Доигрались эти молодчики!
Кошич. Может, в «скорую»?
Лариса. Милиция здесь нужнее!
Кузякин. Да хоть в Страсбургский суд звоните. Мы то тут не причем. Мы только дом посмотреть приехали.
Лариса. Да, вы налетчики. Рэкетиры. И рожи-то у вас бандитские. Кто поверит в вашу невиновность?
Кошич. В самом деле, господа, давайте оставаться в пределах объективности. Это ведь после вашего сообщения о воскрешении Ашота Ованесовича Софью Павловну хватил удар.
Кузякин. Да с голоду она умерла! Не кормили вы её, вот и результат. Жизнь подошла к закономерному финалу.
Лариса. Вот вам наглядный урок тщеты человеческих устремлений. Вот и вы также в могилу своих капиталов не возьмете. У савана карманов нет. А смерть, она никому исключений не делает.
Кузякин. Да вы что, сговорились? Старая карга мне до заката смерть накаркала. Теперь ещё одна пророчица объявилась. В гробу я видал ваши мрачные прогнозы!
Лариса. В гробу и увидите!
Кузякин. Да пошли вы все по известному адресу! Егор, что стоишь? Главное в нашей профессии - во время смыться.
Поспешно покидают гостиную. Егор так сильно хлопает дверью, что из буфета падает бутылка с красным вином и укатывается под диван, расплескав по всему полу всё свое содержимое. Грымова вздрагивает и поднимает голову.
Грымова. А где все? Куда подевались эти милые люди? Что вообще в этом доме происходит?
Лариса. Дорого бы я дала, чтобы понять, что здесь творится. Содом, да и только.
Кошич. Все спокойно, Софья Павловна. Приходили клиенты смотреть ваш дом. Но им у нас не понравилось.
Грымова. Не понравилось? Как может не понравиться дом, где каждый гвоздь напоминает мне о прекрасных днях моей молодости?
Лариса. Им как раз и не пришлось по вкусу то обстоятельство, что этих гвоздей слишком много.
Кошич. Не в гвоздях дело. Просто эти люди хотели снести ваш дом, чтобы проложить через вишневый сад автомагистраль.
Грымова. Как это возможно? Ашот Ованесович не простил бы мне этого. И Семен Абрамович Кукес тоже бы не поощрил подобной сделки. Ведь я этот дом завещала ему, хотя он, неблагодарный, перестал меня посещать. Какие, право, мужчины непостоянные. Хуже женщин. Но, к сожалению, в моем возрасте с этим приходится мириться.
Лариса. Эдуард, ты слышал? Дом-то, оказывается, завещан Кукесу. А мы, дураки, надеялись!
Кошич. Думаю, что это завещание не последнее. Пойдем, пройдемся. У меня есть кое-какие соображения насчет того, как ускорить развязку всей этой истории.
Лариса. Только без криминала, пожалуйста.
Кошич. Всё будет в полном согласии с рыночной этикой. И волки сыты, и овцы целы.
Грымова. Волки сыты? А я бы не отказалась что-нибудь съесть.
Лариса. Не пройдет и часа, как мы сядем за стол. Подремлите пока, а мы с Эдуардом Саввичем слегка прошвырнемся по окрестностям. Планы у него, видите ли, появились относительно вас. Умираю от любопытства, что это могло бы быть.
Кошич. Вино бы надо с пола вытереть.
Лариса. Не к спеху. Надеюсь, к нам сегодня больше никто не пожалует.
Грымова. А Кукес? Он ведь не бросит меня в одиночестве?
Лариса. Ну, как вы могли подумать? Я вам больше скажу. И Эдуард Саввич вас тоже не бросит. Не говоря уже об Ашоте Ованесовиче. А как иначе? Ведь вы ещё способны на роман. А это так нравится утратившим свой былой престиж мужчинам. Молоденькие то им уже не по силам. Вот они и льнут к дамам печального образа жизни, но ещё способным на роман. Особенно, если у этих романисток имеется недвижимость, а наследников на неё нет.
Кошич. Лариса, что за пошлые пассажи? Идем на воздух.
Грымова. Все меня бросили. Какая всё-таки скверная штука, эта старость. И чего это только наука таблеток от немощи до сих пор не изобрела? Только даром тратят бюджетные деньги. Стыда у них нет, у этих ученых!
Занавес.
Действие второе
Та же комната. Софья Павловна Грымова сидит в скорбной позе, напоминая собой старую нахохлившуюся ворону.
Грымова. Что это за тишина такая в доме? Куда все запропастились? Бросили немощную старуху на произвол судьбы. Никто на ужин не зовет. Странные, однако, происходят вещи. Прямо безумие какое-то. И эта кровь на паркете, откуда она?
Входит Амбаров.
Амбаров. Алло! Есть кто дома? Софья Павловна, вы здесь? Я услыхал крики, думаю, не случилось ли чего. Дай, думаю, зайду. Какой-то противоестественный шум из вашего дома до моего двора доносился. Потом, слышу, машина отъехала. Я уж, грешным делом, решил, что это «скорая». Вдруг с вами что-нибудь приключилось.
Грымова. Это вы, Вилен Иосифович? Слава богу, хоть одна живая душа приперлась. А то я уж в полном недоумении. Никого нет, а на полу кровь. Что тут было, может, вы мне объясните, дорогой соседушка?
Амбаров. Действительно вроде кровь. Прямо, как в детективе.
Грымова. Так, вы полагаете, что здесь разыгралась драма?
Амбаров. Может, и трагедия. Я сослепу наступил в лужу.
Грымова. Несчастный! Вы обагрили себя кровью невинных жертв.
Амбаров. Жертв или не жертв, а во что-то нехорошее я вляпался. Может, милицию вызвать?
Грымова. Поступайте, как знаете, сударь мой. Хотя у меня к милиции идиосинкразия.
Амбаров. Ну, вы неправы. И среди милицейских работников встречаются порядочные люди. К кому мы бежим за помощью, когда нас пытаются ограбить или убить? Кроме, как к милиции, больше не к кому. Моя милиция меня бережет.
Грымова. Вы - поэт. Вас, может быть, и бережет, а я при виде милиционера всегда переходила на другую сторону улицы.
Амбаров. Уж не грешок ли за вами какой-нибудь имеется? Вы, сказывают, в молодости с отчаянными ребятами дружбу водили.
Грымова. Не верьте вы всяким сплетням. Злые языки, они любой пустяк способны раздуть до невероятных размеров. Конечно, я не была паинькой, но грань не переступала. Суд меня всегда оправдывал.
Амбаров. А я, к стыду своему, не избежал заключения. Совершил роковую ошибку.
Грымова. Знаю я вашу слабость. Ныне за это уже и не наказывают.
Амбаров. Да я не сетую. Не будь лагеря, может, я и не открыл бы в себе талант. А теперь мне даже больше внимания оказывают, как пострадавшему при тоталитаризме. Но что же за кровь на полу? Откуда? Вы, Софья Павловна, как я вижу, в порядке.
Грымова. В полном, Вилен Иосифович. Правда, съела бы чего-нибудь.
Амбаров. А где же ваши благодетели? На мой взгляд, они должны бы за вами ухаживать лучше. Ведь явно нацелились стать владельцами вашей собственности после вашей, извините, безвременной кончины.
Грымова. Я ещё их всех переживу.
Амбаров. А чего бы и не пережить? Вы же не измождены тяжелой физической работой. Вон у вас какой организм! Хоть в телегу запрягай.
Грымова. Комплимент сомнительный, но всё равно спасибо. Один вы понимаете, как мне теперь непросто. Приходится сумасшедшей прикидываться. А я ведь не совсем из ума выжила. Я ведь не буйно помешанная, а вполне обычный шизофреник, каких на улицах миллионы.
Амбаров. А вы на телеэкран посмотрите! Вот где паноптикум! Одни круглые идиоты, а нам их выдают за элиту.
Грымова. Я телевизор не смотрю.
Амбаров. И правильно делаете! Там одна Ксения Собчак круглосуточно.
Грымова. А почему Собчак?
Амбаров. Фамилия у неё такая. Фамилии-то ведь разные бывают. Вот у Ильфа с Петровым Фима Собак была, а эта просто Собчак.
Грымова. У меня тоже фамилия непростая. Всю жизнь с ней мучаюсь. То Громовой назовут, то ещё как-нибудь. Пенсию оформляли, и то мороки было с три короба.
Амбаров. Пенсия большая?
Грымова. Где там? У меня же заслуг перед страной нет, только перед отдельными лицами.
Амбаров. Ну, они бы помогали. Их ведь, я думаю, было немало.
Грымова. Так, никого же в живых не осталось. Ашот Ованесович и тот, кажется, утонул. Никто уже не помогает. Только и норовят утянуть что-нибудь из моего дома. Одни голые стены скоро останутся.
Амбаров. Да, ладно вам. Такой роскоши, как у вас, редко где найдешь.
Грымова. Вот на неё все и покушаются. Отнять хотят у меня мой дом, мою крепость. Многим моя недвижимая собственность покоя не дает.
Амбаров. Так вот из-за чего здесь благим матом орали. Квадратные метры спешили поделить. И кто же у вас в фаворе? Кукес? Или он плюсквамперфект? Кошич его перепижонил! Погубите вы, Софья Павловна, себя своей добротой. Может, немножко подуспокоиться бы вам. Не тратить здоровье на всяких геронтоманов поневоле.
Грымова. Что вы такое говорите? Я же ещё не дряхлая старуха, чтобы отказываться от своих привычек. А Кошич ко мне искренне привязан. В нем меркантилизма нет ни грана.
Амбаров. Да ведь у него жена есть. Как вам с ней конкурировать на равных? Она вдвое моложе вас.
Грымова. Что вы понимаете в таких вещах? Вы же представляете женщину только теоретически. А древо жизни вечно зеленеет.
Амбаров. Ну, в вашей то вечнозелености кто бы сомневался. Я вас вообще сумасшедшей не считаю. Каждый пошаливает в меру своих потребностей. Хватило бы здоровья.
Грымова. Откуда ему взяться, здоровью, при таком скудном рационе, как у меня.
Амбаров. Вот это скверно. С другой стороны, масса солнцеедов появилась. Из космоса подпитываются. Вчера одну женщину показывали по телеку. Уже лет десять не ест, не пьет. И ничего, вполне прилично выглядит.
Грымова. Мужики у неё есть?
Амбаров. Не говорили. Но такое ощущение, что ей они по барабану.
Грымова. Не есть, не пить, мужиков не иметь! Спрашивается, на кой черт такая жизнь?
Амбаров. Но, может, для неё важней удовлетворение духовных потребностей. Я вот тоже получаю удовольствие от писания стихов. Творческий процесс, он многое заменяет.
Грымова. Особенно импотентам.
Амбаров. Грешно над этим смеяться. Я же не порицаю вас за то, что вы в другую крайность ударились.
Грымова. Ладно, не обижайтесь. Скажите лучше, откуда здесь кровь появилась.
Амбаров. Давайте я всё-таки в милицию позвоню. Пусть приедут, разберутся.
Грымова. Ещё милиции здесь не хватало! Разберутся они! Что, Вилен Иосифович, вы не знаете нашей милиции? У них одна метода. Как в рассказе Зощенко: «Запасайтесь, дьяволы, гробами! Сейчас стрелять начну!» Помните классику?
Амбаров. Я, Софья Павловна, в университетах не обучался. Сам до всего дошел. Некогда мне книги читать. Мне их писать надо. Так, я позвоню?
Грымова. Ну, если уж вам так не терпится, чтобы сюда нагрянули охранники общественного порядка, удовлетворите свою потребность воспользоваться преимуществами либерально-правового государства. Мне самой любопытно, откуда здесь кровь взялась.
Амбаров (набирая номер телефона). Алло, милиция! Запишите адрес: Нагорная, дом тридцать. Смертоубийство здесь приключилось. Кровищи полно. Видимо, труп по полу волочили. А я просто сосед. Зашел, вижу, решил сообщить компетентным органам. Оставаться на месте до приезда наряда? Да я же не свидетель! Тут хозяйка дома присутствует. Она, хоть и невменяемая немного, но, может, выдвинет какую-нибудь версию. Ну, хорошо, ждем.
Грымова. Не упустили возможности лишний раз о моей невменяемости сообщить посторонним людям? Мужик, а болтлив хуже бабы. Только вот что я тебе скажу, дорогой сосед. Если тебя однажды признали сумасшедшим, тебе это на всю жизнь пригодится. Полная свобода действий при абсолютной безнаказанности. А вы хоть знаете кого-нибудь, кто сегодня в здравом уме? Да ведь и специалисты признают, что психическая норма - это легкая дебильность. Вот не были бы вы дебилом, разве вам пришло бы в голову излагать свои мысли в рифму? Это же пустая трата времени. Куда проще изъясняться простым человеческим языком.
Амбаров. Но многовековой опыт поэзии! Разве его можно сбрасывать со счетов? Это же культурное достижение мировой истории человечества.
Грымова. Вы-то что добавили в этот опыт? Несколько псевдоэротических стишочков в журнал «СПИД-ИНФО»?
Амбаров. А что делать? Когда вокруг царит рынок, гражданская поэзия никому не нужна.
Грымова. Да читала я ваши гражданские вирши. «Блещет латунь речки Катунь, зорок любимой глаз ястребиный». Какая у вас любимая при вашей ориентации?
Амбаров. Так, я же от лица лирического героя пишу! Что тут непонятного?
Грымова. Вам, батенька мой, надо бы не творчеством заниматься, а жизнетворчеством. Право, пользы было бы больше. Практика - критерий истины! Утомили вы, поэты, своим стихоплетством нормальную часть человечества.
Амбаров. Вы же говорили, что нормальных людей на планете уже не осталось.
Грымова. Вот потому и не осталось, что такие, как вы, идиоты пудрят людям мозги поносом своих виршей. Ну, где там ваша хваленая милиция? И о каком таком смертоубийстве в моем доме вы заикались? Всякое здесь бывало, но до шекспировских страстей дело не доходило. Кто кого здесь порешил?
Амбаров. Органы разберутся. А вы повспоминайте, кто у вас подвизался до моего прихода.
Грымова. Вилен Иосифович, вы смеетесь? Да у меня же вялотекущая амнезия. Я не помню, кто ночевал в моей постели, а вы хотите идентифицировать моих нынешних гостей. Все они какие-то черненькие. На одно лицо.
Амбаров. Такого быть не может. У людей есть индивидуальные особенности, которыми они отличаются друг от друга.
Грымова. Вы полагаете? Уверяю вас, никаких индивидуальных различий я не заметила. Какие-то угрюмые типы с постными лицами. И талдычат одно и то же.
Амбаров. Ну, а если милиция потребует фоторобот составить? Как вы выйдете из этого пикантного положения?
Грымова. Ну, помню одного. На Собакевича был похож. А другой такой представительный, как первый российский президент, и тоже пьяный.
Амбаров. Это уже что-то! Значит, не все потеряно! В недрах вашего мозга всё-таки застряла некая информация.
Грымова. Мозга? Спасибо, что вы не отрицаете во мне его наличие. Жаль только, что этот аппарат у меня работает пунктиром. Какую-то шестеренку всё время заедает.
Амбаров. Да у нас в правительстве полно таких индивидуумов, у которых мозг работает в таком же режиме. Президент дает задание. Через неделю проверяет выполнение. А никто и не подумал выполнять. Сомнамбулы какие-то.
Грымова. Вот и я такая же сомнамбула. Со мной всяк может делать, что захочет. Я не окажу ни малейшего сопротивления.
Амбаров. Софья Павловна, я разве сомневаюсь? Ведь вся ваша извилистая биография на моих глазах развертывалась. Сопротивление злу насилием - не ваш конек. Беда в том, что и посопротивляться уже некому.
Грымова. Но вы, надеюсь, уверены, что я ещё способна на роман?
Амбаров. На роман, не знаю. Вот на подборку клипов, пожалуй. На рассказ. Юмористический. В духе вашего Зощенко. С трагической развязкой.
Грымова. Не ожидала от вас такого мнения о себе. Не по-соседски это. Какая-то наглая беспощадность суждений и оценок. Вы кто? Вы хоть раз прокрадывались ко мне в дом среди ночи? А нет, так и оставьте свои инсинуации при себе. Юмористический рассказ! Как только у вас язык поворачивается произносить такое? Нечего вам судить о вещах, в которых вы некомпетентны.
Амбаров. Где уж нам уж что-нибудь смыслить в городской любви!
Грымова. Посмотрите порнушку, может, научитесь чему-нибудь.
Амбаров. Меня и старый способ вполне устраивал.
Грымова. Да, Вилен Иосифович, права поговорка «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Разве бы мы лет этак десяток назад не нашли более приятного занятия, чем лясы точить? Но, похоже, приехала ваша милиция. Кто-то там, за дверью, не осмеливается войти.
Амбаров. На милицию это не похоже.
Входит Миа.
Миа. Мам, ты где? Что тут происходит. Добрый день, Софья Павловна. Здравствуйте, Вилен Иосифович. Бабуля, отчего это кровь на полу? Как будто здесь барана резали. А где мои предки? Они же обещали ждать меня здесь.
Амбаров. Осторожнее, Миечка. Не наступите в лужу. Улики можете попортить.
Миа. Какие ещё улики? Да объясните же, наконец, что тут произошло! Что-нибудь с мамой? Она опять подралась с отцом?
Амбаров. Это вы расскажете милиции, в каких боевых действиях участвуют на досуге ваши родители. Но в качестве версии происшедшего ваши соображения приобщат к делу.
Миа. Бабушка, хоть ты растолкуй, какого рожна надо здесь милиции?
Амбаров. Не трогайте Софью Павловну. Она потрясена. У неё стресс на почве нереализованных желаний. Видите, сидит, как чурка с глазами. Шестеренку в мозгу заело.
Миа. В первый раз, что ли? Она всегда симулирует отключение от реальности, когда я здесь появляюсь. Прямо идиосинкразия на мою персону. Будто мне ее лицезреть так уж приятно.
Грымова. Только из искреннего расположения к папаше вашему Эдуарду Саввичу прощаю вам этот пассаж, несносная девчонка. В твои годы я была скромнее и уважала старших.
Миа. Наслышаны мы о вашей воспитанности и целомудрии. До сих пор о ней среди мужской половины города легенды ходят.
Грымова. Грязь ко мне не пристанет. У меня-то хоть слава была. А ваше поколенье вообще без нравственных тормозов. Ни сказок о вас не расскажут, ни песен о вас не споют.
Миа. Упаси нас боже от таких сказок, которые за вами шлейфом тянутся.
Амбаров. Девушки, что вы, ей-богу! Не стоит выяснять, кто из вас целомудреннее. Никто же пробу ставить не собирается.
Грымова. Нет, Вилен Иосифович, неужели я произвожу впечатление старой калоши, уже не способной на роман? А твой, девочка, приятель Тенгиз, юноша кристальной кавказской честности, говорил комплименты моему умению не афишировать свой возраст.
Миа. Тенгиз? Когда это он беседовал с вами на столь интимные темы? Врете вы все! Да Тенгиз рядом с вами, я бы сказала, не сядет. Не только что восхищаться вашим неистребимым возрастом. Вы лучше скажите, откуда кровь на полу. И где мои родители.
Амбаров. Да, не нервничайте вы так. Может, ничего страшного-то и не случилось. Может, это и не кровь вовсе, а вино.
Миа. Что я, с глузду зъихала, чи шо? Не отличу кровь от портвейна.
Грымова. Ну, конечно! Ты же у нас с младых ногтей большой специалист по винной продукции.
Миа. Молчала бы! Сама по пять раз в день к бутылке прикладываешься.
Амбаров. Уважаемые соседи, хватит мастурбировать эту скользкую тему. Кто из нас без греха? У нас в стране уже и грудных младенцев спиртным потчуют. Что же теперь, в набат бить по этому поводу? И копаться друг у дружки в исподнем тоже недопустимо. Вам, Миа, стоило бы пощадить седины Софьи Павловны. У нее, конечно, целый букет специфических расстройств, маний и фобий, но она же ещё не совсем старая перечница.
Миа. Да, она знать ничего не хочет, кроме воспоминаний о своих амурных похождениях вплоть до 1913 года. Отец рассказывал, как она однажды допытывалась у него, была ли она женой Есенина или нет.
Амбаров. Ну, это старый анекдот. Над этим смеялись ещё во времена актрисы Яблочкиной.
Миа. Да, Софья Павловна, почище всяких актрис номера выкидывает. Я не удивилась бы, если бы она и вправду оказалась любовницей какой-нибудь знаменитости из поэтических кругов. Есть в вашем окружении кто-то подходящий на эту роль?
Амбаров. Желающие, я думаю, нашлись бы в ассортименте. Поэт - существо ветреное. У нашей братии какое правило? Полюби ближнего, ибо дальний полюбит его и возрадуется.
Миа. Мать моя, какая глубокая философия! Вы тоже это исповедуете?
Амбаров. Напротив. Я - человек простой. У меня правило несложное.
Миа. И какое же?
Амбаров. Полюби дальнего, а ближнего всегда успеешь.
Грымова. Так вот почему вы избегаете визитов ко мне!
Амбаров. Софья Павловна, у вас и без меня нет отбоя от кавалеров.
Миа. С каплями датского короля.
Грымова. Я не люблю иронии твоей. Оставь её отжившим и нежившим.
Амбаров. Чьи это строки? Кого-нибудь из куртуазных маньеристов?
Миа. Из монструозных карьеристов!
Грымова. Эти строки принадлежат перу Ашота Ованесовича Гигнейшвили.
Миа. Это того самого, который написал: «Были мы в Тбилиси. Крепко напилиси. Шо-то пили, шо-то ели, Шота Руставели»?
Грымова. Всё-то бы вам издеваться над разбитой любовью. Поживете с мое, узнаете, как это быть одинокой и всеми брошенной. Святитель Николай Сербский справедливо утверждал, что одиночество - это путь к религии или к самоубийству.
Миа. Хоть бы святителей своими порочными руками не трогали!
Амбаров. Что это вас, Софья Павловна, на мысль о суициде потянуло?
Миа. После ужина это пройдет
Грымова. До ужина, как до небес!
Амбаров. И всё-таки он неизбежен.
Грымова. Завидую вашему оптимизму.
Миа. Ну, давайте я вас покормлю, если на этом свет клином сошелся. Только кто-то идет.
Входит Керим.
Керим. Хозяины, это Нагорная, тридцать? Мене сюда направила Семена Абрамович Кукес. Я - плиточник. Могу ремонтировать ваша камина.
Миа. А кто заказывал? Софья Павловна, камин нуждается в ремонте?
Грымова. Кажется, что-то с ним происходило. Когда дрались Эдуард Саввич с Ларисой Ивановной.
Амбаров. Суровая, видать, была битва. Ристалище кровавое.
Керим. Кыров на паркете. Кто-то кого-то убивать делал? Я уходить.
Амбаров. Зачем уходить? Мы тут мал-мал барашку харакири делали. На шашлык-башлык. У этот бабушка столетний юбилей. Вот она и порешила любимого мериноса.
Керим. Барашка резал этот старый женщын? Вы смеетесь на меня? Я ехал из город на такси. Тратил денга. Кукес говорила, он расплатится.
Входит Макарьев.
Макарьев. Привет честной кампании! Ну, что, Керим? Гони деньгу, да я поеду обратно, Время - деньги. А что у вас тут за немая сцена? Кровь на полу. Пришили кого-нибудь? Вот почему, Керим, ты сюда так торопился. Твои сокамерники-мигранты пошли здесь на криминал, а ты им лопату вез, чтобы труп закапывать? А я ещё подумал, зачем таджику лопата.
Миа. А где вы видели джамшуда без лопаты?
Макарьев. Лопата - оружие восточного пролетариата. Ну и кого он тут угрохал?
Миа. Слушайте, шли бы вы отсюда, да и разбирались где-нибудь в другом месте: кто, кому и сколько должен. Без вас тошно. В пожарном порядке мы камин ремонтировать не будем.
Амбаров. Тем более что на нем должны бы сохраниться отпечатки пальцев участников драки.
Миа. Далась вам эта драка. Может, её и не было.
Амбаров. Но бабуля подтверждает причастность к дебошу ваших родителей. Не приснилась же ей эта резня.
Миа. Какая резня? Что вы городите?
Амбаров. А откуда тогда кровь?
Макарьев. Керим, нам здесь не место. Ещё виноватыми окажемся. Гони монету, и рвем отсюда, пока не замели.
Керим. Нету моя денга. Кукес говорила, даст хозяева.
Макарьев. А кто в этой шайке главный? Неужели эта бабушка русской революции?
Миа. Попрошу поосторожней в выражениях. У этой дамы никогда не было детей. Возможно, она еще мадемуазель.
Грымова. Что она говорит? Неужели я так молодо выгляжу?
Амбаров. На все сто!
Миа. Не трепыхайтесь, Софья Павловна. Вашей способности на роман таксист оспаривать не будет. Ему хотелось бы получить с вас деньги за провоз таджика и его лопаты. У вас есть сто рублей?
Грымова. Я никогда не знала, как эти деньги выглядят. Мне мужчины говорили, что я сама - золото.
Миа. Ну, естественно. Проба была им известна.
Макарьев. Я где? В цирке? (Амбарову). Ты, папаша, вроде не похож на урода. Объясни мне, кто со мной расплатится.
Амбаров. Мы такси не заказывали. Апеллируй к азиату.
Макарьев. Керим, со мной шутки плохи. Я ведь могу врезать тебе за Севастополь.
Амбаров. Причем здесь Севастополь? Он же, небось, из Ферганы. Друг пустынь - таджик. Наркотрафик у них тут. Для прикрытия на стройках работают. Сейчас их мировой экономический кризис в причинное место клюнул, работы нет, вот они и разъезжают на такси безвозмездно.
Макарьев. Как это безвозмездно? А я что, выходит, лох?
Амбаров. Так получается.
Макарьев. Ну, уж нет! Я ему такое представление устрою, он у меня до самой Ферганы будет салом пятки смазывать.
Керим. Мы - курд. От иракская война убежала.
Макарьев. А мне по фигу, что ты из страны непуганых идиотов. Я дезертирам скидок не делаю. Правильно говорят, что бесплатная рабочая сила дорого нам обойдется.
Керим. Денга у Кукес.
Макарьев. Я тебе покажу кукиш, остряк-самоучка!
Миа. Это фамилия такая - Кукес. Он приятель вот этой дамы - хозяйки дома.
Макарьев. Вон оно что! Кукеса подвозить приходилось. Но как он может быть бой-френдом хозяйки? Ей же сто лет в обед.
Миа. Женщины стареют, но молодеют их любовники.
Макарьев. Анекдот, да и только. Коснись меня, я в голодный год за стог сена…
Миа. Не зарекайтесь. Кого нельзя купить за стог сена, того можно купить за завещание о наследстве.
Макарьев. Смотря о чем завещание.
Миа. Ну вот вы и обнажили свою меркантильную сущность.
Макарьев. Да, это я так. Не всерьез. Как говорится, музыка навеяла. Смотрел вчера по телеку «Брачное чтиво». Чего этим женщинам не хватает? Мужья по целым суткам горбатятся на работе, а жены в это время с любовниками в постели резвятся. Вот я тут с вами валандаюсь, а у самого на душе кошки скребут. Может, и моя благоверная тоже с кем-нибудь амуры крутит.
Миа. Жена таксиста вне подозрений. А если уж вы сомневаетесь в верности своей супруги, то чего, спрашивается, вы нам навязываете свое общество? Езжайте скорее домой, застаньте её на месте прелюбодеяния. И забодайте её угодника рогами.
Макарьев. Ну, вы тоже скажете - рогами. Может, ничего ещё и не было.
Миа. Нанесите жене превентивный удар. Ведь когда-то она всё равно вам наставит эти рога.
Макарьев. Ну, не все же такие.
Миа. Какие такие? Выражайтесь конкретнее. Вы хотите сказать, что ваша жена не такая, как все остальные женщины? Радуйтесь, вам крупно повезло. Но интересно было бы взглянуть на это исключение из правил. Из какого захолустья вы её вывезли в наш насквозь проституированный город?
Слышен громкий стук в дверь. Появляется капитан милиции.
Верховец. О, да тут полно народу! Ну и кого тут грохнули? Какой-то день сегодня урожайный на происшествия. Еду сейчас по трассе. Под обрывом машина обгоревшая еще дымится. Двух жмуриков из неё гаишники извлекают. Нет ли связи между ними и тем, что произошло здесь? А, собственно, кто здесь набедокурил?
Макарьев. Денег за проезд не оплатили.
Верховец. Из-за этого и сыр-бор с отягчающими последствиями? А я то, дурак, торопился. Даже на дорожном происшествии не уточнил, кто эти двое жареных в машине. А машина-то, судя по номерным знакам, всем известного бизнесмена Кузякина. Похоже, кто-то его замочил в сортире, и закамуфлировал убийство под дорожную катастрофу. Ну, с этим разберемся. И с вами всеми тоже. Но для начала я бы что-нибудь зажевал. С утра во рту маковой росинки не было. Горю на работе. В ущерб своему здоровью.
Миа. Мы, признаться, не готовились вас угощать. Тут и хозяйку-то покормить нечем.
Верховец. А мы сейчас установим, есть ли в этом доме продовольственный кризис. Начнем следствие с ревизии холодильника. Что тут нам приготовили? Таракан, запеченный в тесте?
Миа. А вы спросите хозяйку, разрешит ли она вам скрести по сусекам.
Амбаров. Хотите, я еды принесу? Мой дом рядом. Я сосед Софьи Павловны.
Верховец. Всем оставаться на своих местах. Мы не гурманы. И не от нефтяной трубы кормимся. Вот этого кусочка сыра нам вполне хватит.
Миа. Побойтесь бога. Это у хозяйки недельный запас.
Верховец. То-то она выглядит, как жертва украинского голодомора.
Миа. Неужели вам не противно закусывать в такой обстановке? Давайте, я хоть кровь немного подотру.
Верховец. Не сметь! Кровь понадобится для экспертизы. Мне она аппетита не испортит. Я не одарен чувствительностью. Каждый день приходится наблюдать кровавые злодеяния законопослушных граждан.
Миа. Вы не представились. Как к вам обращаться? Полковник?
Верховец. Без чинов. Просто капитан милиции Олег Опанасович Верховец.
Миа. Судя по фамилии, из бывшей братской Украины к нам пожаловали? С улицы имени Степана Бандеры? Не захотелось самостийности? Нэзалэжность заела?
Верховец. Кацап я. У моей любимой тещи фамилия, как у президента. А корни мои на Урале. В деревне Ломаная Нога.
Миа. И во внешности вашей чувствуется нечто сугубо костоломное. Сила есть, ума не надо.
Верховец. Какая мировоззренческая бедность! Да, без культа силы в нашей профессии нельзя. Вас не пинать, так вы перережете друг дружку. За статистикой следите? Так вот, только за последние два месяца преступность выросла на тридцать процентов. Тенденция, однако!
Миа. Говорят, что особенно активизировались оборотни в погонах.
Верховец. Выдумали это всё! Про оборотней. Про коррупцию в правоохранительных органах. Кто-то политическую карту разыгрывает.
Амбаров. Из-за рубежа компромат вбрасывают. Не нравится буржуям, что Россия поднимается с колен.
Макарьев. Чего они тогда к нам лезут? Сидели бы у себя дома.
Амбаров. А наши сырьевые запасы? Зря, что ли, Барак Обама с отцом русский язык выучили? За нефтью нашей охотятся.
Верховец. Про сырьевые запасы потом поговорим. А пока вы мне объясните, кто здесь организовал побоище.
Амбаров. Так мы думали, что вы и разберетесь.
Верховец. Да уж разберусь, будьте спокойны. Вы у меня тут краковяк запляшете, когда я перейду к прозе прямого действия под названием протокол. (Смотрит на Керима). А ты, мил человек, как раз интервент? Это наводит меня на кое-какие размышления, поскольку, согласно статистике, которая никогда не врет, девяносто процентов криминала идет от вас, мигрантов. Как твое погоняло?
Керим. Моя твоя не понимай.
Верховец. Вот. Всегда они так. Русский язык знают лучше аборигенов, а как дойдет до дознания, сразу теряют дар речи. Не понимай, и всё тут. Я спрашиваю, как твое кличко? Фамилия то есть. Документы у тебя есть?
Керим. Бумажка? Регистратура давал. Пять тысяч рублей платил. У мой хозяин бумажка.
Верховец. Ну, блин, ситуация. Хозяин твой кто? Косой Ахмет? (Керим кивает). Ну, я так и знал. Именно там и рассадник криминала. Ты мне фамилию назови. Для протокола.
Керим. Я здесь не была. Водителя подтвердит.
Верховец. Дойдет дело и до таксиста. Ты мне фамилию свою доложи.
Керим. Абдукадыров Керим-оглы Мухамметдин ибн Сулеймангали Турсун-заде.
Верховец. Попрошу короче. Не турсуй свое заде на три станицы. Твое погоняло в протокол не вмещается.
Керим. Керим называют моя на стройке. Я плиточник.
Верховец. Днем-то все вы плиточники. А вот кто по ночам у добропорядочных граждан кошельки потрошит, это вам «моя не понимай». (К таксисту). Это ты его сюда привез?
Макарьев. Привез на свою голову. Деньги он не платит. На Кукеса ссылается. Журналюга есть такой. Плейбой. Поклонник вот этой дремлющей мегеры.
Верховец. Держитесь в рамках политкорректности. Мадам, может, и мегера, но пока все вы с ней в равной мере подозреваемые.
Макарьев. Да, я ничего. Просто она какая-то шальная. У неё крыша набекрень.
Верховец. Женщины все немножко помешаны. Не будем давать в обиду их либидо.
Миа. Боже, какая галантность! Как-то даже не вяжется с представлениями граждан о милиции.
Верховец. Не надо обобщать. Я знаю немало представительниц вашего пола, осыпавших меня комплиментами. И вообще, сударыня, вы так предвзяты по отношению к правоохранительным органам, что, кажется, настала пора рассказать вам еврейский анекдот. Надеюсь, никто здесь не примет его мораль на свой счет, кроме вас. Так вот. Приходит домой одесский биндюжник от любовницы, у которой ни гроша за душой, и она его даже, тварь такая, не накормила, сославшись на мировой экономический кризис и проблемы с выполнением продовольственной программы. И вот он, голодный, как волк, заявляется на ватных ногах от любовных утех в дом своей родимой матушки, которая, к прискорбию своему, лежит пластом поперек кровати, ибо в данный момент терзаема лютым недугом. «Мама, - естественно обращается к изможденной болезнью женщине любящий сынуля. - Вы узе хотите заленой лыби?» «Да, сынок, конечно, хочу!» - отвечает маманя. «Так, встаньте и пожарьте!» «Но, сынок, ведь рыби у нас нет», - сообщает убитая горем мать. «Ну, так лезите и не гундите!» - советует чадо своей матушке. Поняли намек? Гундеть будете тогда, когда я вас об этом попрошу, ясно?
Миа. На самом деле вы меня не пугайте. Я никаких преступлений не совершала. У нас в Конституции оговорена презумпция невиновности и верховенство закона.
Верховец. Кто же против Конституции будет возражать? Я солидарен с решением об увеличении президентского срока, и даже от себя бы ему пару лет добавил. Но ведь есть и народная мудрость, проверенная временем. Был бы человек хороший, а статья для него всегда найдется. Вот вы вполне приличная по виду фифочка. Сало едите русское, а голосуете за Барака Обаму. Разве это не повод подобрать вам статейку в соответствии с вашим имиджем? И подельникам вашим по их потребностям впендырим по статье. У нас ведь существует незыблемый принцип неотвратимости наказания. Его пока никто не отменял. (К Амбарову). Правильно я говорю, гражданин задержанный?
Амбаров. А я тут просто сосед.
Верховец. Просто соседей в природе не бывает. Сосед всегда склонен к соучастию. Есть даже поговорка на этот счет: «Клопы всегда от соседей». Надеюсь, против народной мудрости у вас тяжеловато с аргументами?
Амбаров. Да, шум я услышал. Зашел, а тут такое!
Верховец. А я что говорил? Зашел, значит, на шумок. А кто шумел, конечно, не заметил. А чья кровь у вас на штанине?
Амбаров. Так это краска. Я на своем участке бачок красил, вот и запачкался.
Верховец. Экспертиза покажет, почему у вас пятно на штанине одного цвета с кровью на полу. Да и сообщники ваши расколются на первом же допросе. Чем покрывать друг друга, лучше бы сами явились в органы с повинной и показали, кто вывозил отсюда трупы и сжег их на обочине.
Миа. Что это, на самом деле? Что вы нам впариваете эту блажь про какие-то трупы? Если бы даже допустить, что они тут были, ни один из присутствующих к ним никакого отношения не имеет.
Амбаров. Правильно.
Верховец. Рано радуетесь. Мы и призваны установить вашу причастность, Поначалу то все пытаются себя отмазать. Но суровая рука закона не выпустит из своих рук ни одного виновного.
Миа. А что это вы сразу в обвинительный уклон впадаете? Вас так учили в школе милиции?
Верховец. Если вы такая умная, то почему строем не ходите? И почему это у поколения пепси об органах дознания такое кособокое мнение? А я, представьте себе, всегда держусь закона, яко слепой стенки. И даже слово «поребрик» в протоколах ни разу не исказил. Вот у вас, хоть вы и корчите из себя секс-символ, судя по фейс-контролю, лицо кавказской национальности, верно?
Миа. Мимо! Я из Хорватии.
Верховец. Из кровати вы? Ну, это я, допустим, сразу понял, когда увидел ваши ножки Буша.
Миа. При исполнении, а хамите. На себя бы посмотрели. Вы же - абсолютный Петрович с бильжопиной карикатуры!
Верховец. Вот оно! Взыграла горячая хорватская кровь! Куда только вся политкорректность подевалась! Интересно, что это ещё за бильжопина карикатура? Кто это так обогатил ваш словарный запас? Или это язык офисного планктона, к которому вы, вероятно, принадлежите? Ну, ладно. Я - представитель правоохранительных органов и ваша частнособственническая психология мне чужда. Но здесь присутствуют культурные люди. Хозяйка дома в почтенном возрасте. Таксист как представитель транспортного сервиса. Ваш владеющий кистью сосед, наконец. Они чем обязаны выслушивать всю вашу бильжопинщину? И после этого вы будете говорить, что вы из цивилизованной Хорватии. Кстати, налицо международный заговор. Курдский террорист и его хорватская помощница. Похоже, нити тянутся к многострадальной Сербии, где правят бал последователи небезызвестного пророка.
Миа. Полный отпад! Я славянка. Что у меня может быть общего с курдскими экстремистами? Да и какой Керим террорист? Он обычный гастарбайтер, каких в России миллионы.
Верховец. Вот где собака зарыта. Миллионы! Спрашивается, зачем они сюда понаехали?
Миа. У них на родине работы нет.
Верховец. Значит, придется отдавать им наши рабочие места, так?
Миа. Но они же не пойдут служить в милицию. Керим, например, плиточник. Грязную работу выполняет.
Верховец. Эту грязь я тут сейчас и разгребаю. (Кериму). Ну-ка, подойди сюда! Вот это у тебя что? (Хватает Керима за пуговицу, отрывает её и бросает на пол). Ну, подними, подними! Это же вещественное доказательство, прямая улика. В пылу борьбы с Кузякиным и его шофером ты потерял пуговицу. На ней остались отпечатки твоих пальчиков. Подельница твоя запачкалась меньше. Женщинам свойственна аккуратность. Они на своих жертвах следов почти не оставляют.
Миа. На самом деле! Что это такое вы несете? Я сейчас позвоню в прокуратуру, чтобы остановить этот произвол.
Верховец. Вы своей истерикой хозяйку разбудите, а в её возрасте сон полезен. Сновидения освобождают от иллюзий реальности. А вот сон разума рождает чудовищ. Эти чудовища и укоротили жизненный путь порядочного фирмача Кузякина. А ведь он ни разу взнос за крышевание и на один день не задержал.
Амбаров. Товарищ капитан, это я вам позвонил. Если бы я был причастен, разве это было бы в моих интересах?
Верховец. Хитрец всегда спешит прикинуться ветошью. Мол, я не я, и кобыла не моя. Приемчик известный. А теперь рассказывай, как на самом деле всё происходило.
Амбаров. Я только и видел в щель забора, как двое мужиков поспешно садились в машину. Потом щё кто-то выходил из дома, но я не проследил, кто.
Верховец. Уже теплее. Что же ты морочил нам голову? Услышал шум, прибежал. Ты не шум услышал, ты видел убийц.
Амбаров. Не похожи они были на убийц. Скорее сами были чем-то напуганы.
Верховец. Напуганы! Не муху ведь убивали, а олигарха местного розлива. Тут поневоле оторопь возьмет от неизбежности сурового возмездия. Не надо быть доктором Ватсоном, чтобы понять: сдрейфили ребятишки.
Амбаров. Но мне показалось, что один из торопившихся был именно Кузякиным.
Верховец. Креститься надо, если зрение подводит. Фамилия твоя как?
Амбаров. По-прежнему Амбаров. Я думал, вы меня узнали.
Верховец. А с какой стати твоя физиономия должна быть мне знакома?
Амбаров. Ну, это, я по телевидению иногда выступаю, и в газетах мои портреты печатают. Я - автор. Стихи пишу.
Верховец. Всю жизнь работая в газете, пришел я к мысли таковой, уж если жить на белом свете, то только жизнью половой. Так, это ваши стихи? Ничего! Проникновенно в некоторых местах.
Амбаров. Я пишу детские стихи.
Верховец. Про дядю Стёпу? Ну, тогда вы наш человек. Хоть один стихоплет нашелся, кто о милиции доброе слово сказал. А то тут недавно мне показывали стихи одного лауреата всевозможных премий. Так, он даже слово «милиционер» исказил, скотина. Милицанер пишет, засранец этакий. И премии свои, небось, по знакомству получил. По перекрестному опылению в кругу литературного приятельства. На почве нестандартной ориентации. Но вы то, надеюсь, не педофил? Бескорыстно детишек любите? Серете среди них разумное, доброе, вечное?
Амбаров. Сею. Даже в литературной энциклопедии за это упомянут.
Верховец. Значит, это не про вас ходит байка: «Юноша бледный со взором блудливым, сын партократа с де Садом в руках»?
Амбаров. У меня известность другого рода. Меня ценят не за это.
Верховец. Ах, какие мы знаменитые! Моя любимая теща тоже бухгалтер. И что из этого? Впрочем, странные бывают сближения. Её фамилия тоже Камбарова.
Амбаров. У меня без «ка».
Верховец. Ка-ка-ка. Пожалел одной буквы до полного совпадения? Неосмотрительно с твоей стороны. Ну, раз ты пишешь вирши про дядю Стёпу, почему же ты сидишь в этой дыре, а не в столице?
Амбаров. Поэты рождаются в провинции. В столицах они умирают.
Верховец. Ну, для тебя мы можем сделать исключение. Шучу! Живите пока. Хотя и неизвестно, зачем стране, где не хватает рабочей силы, сто тысяч писателей. Оставили бы одну Донцову. Пусть бы оглупляла население своими опусами в единственном числе.
Миа. Иногда и среди писателей встречаются талантливые люди. Не пешки в руках власти. Вот нобелевский лауреат Леклезио прямо признает, что в наши дни писатели могут только констатировать своё политическое бессилие.
Верховец. А я о чем говорю? Современная литература - поприще безнадежности. Никто же глаголом сердца людей не жжет. За последнюю четверть века ни одной стоющей книжки не появилось. А уж о милиции пишут вообще бездарно. Словно все мы - бандиты с табельным оружием. Да и телевидение - сплошная сучья свадьба.
Амбаров. Собчачья!
Верховец. Вам виднее. Вы ведь там тусуетесь. (Кериму). Итак, мнимый плиточник, объясните мне, будь ласка, для чего вы взяли с собой лопату, если намеревались реставрировать камин? Или вы сами неместные и без инструмента Шанцева жизни себе не представляете?
Керим. Лопат раствора перемешиват.
Верховец. А шпателя для этих целей, вы полагаете, недостаточно? Или для трещины в кафеле нужен раствор в промышленных масштабах? Нет, дорогой экстремал, вам стало известно, что некий местный денди Кукес закопал в погребе этого дома антикварные ценности, похищенные им из Художественного музея. Теперь, когда шум вокруг кражи улегся, тебе поручено изъять их из погребения для реализации зарубежным скупщикам нашего национального достояния. Так всё было или нет?
Керим. Не знай. Семена Абрамович говорила: бери лопата. Я взяла.
Верховец. И ты, конечно, ни сном, ни духом не догадывался, в какой авантюре тебе предлагают участвовать? Может, и таксист твой не ведал о характере ценностей, которые ему предстояло перевозить из тайника? (Макарьеву). Вы тоже будете строить из себя невинную овечку или чистосердечно признаетесь? Это, кстати, в ваших интересах. Суд учтет добровольную дачу показаний.
Макарьев. Да сука буду, я ничего не знал. Я и с падлой Кукесом знаком только шапочно. Подвозил его разок к Зинке Шушкевич на хазу. Ну и разговорились. Я ещё посмеялся над тем, что он в одной своей статье написал: «Танки, взревев моторами, неслышно вышли из леса». Это же абсурд! «Взревев моторами, неслышно…»
Верховец. Ну, ты мне Ваньку-то не валяй. Не прикидывайся дурнее, чем ты есть. Тюльку гнать будешь сокамерникам в казенном месте. Говорил тебе Кукес, зачем он едет к широко известной в узких кругах Зинаиде Шушкевич?
Макарьев. Так, это же и ежу понятно. Зинка, конечно, преимущественно на вызовах работает, Но у неё есть и особый контингент, который она принимает на дому. Кукес тогда, помнится, Зинку дома не застал, выругался и как-то выразился странно, что я его не сразу и понял.
Верховец. И что же он сказал такого замысловатого?
Макарьев. Дай бог памяти! «И сегодня, - говорит, - опять придется менять ориентацию. Вези, - говорит, - меня к Тенгизу Чубаряну». И адрес назвал.
Верховец. Ориентация Чубаряна нам известна. Про клад он чего говорил?
Макарьев. Ей-богу, кажется, нет. Были какие-то слова. Мол, Зиночка Шушкевич - настоящий клад и прелести её - достояние республики. Но я подумал, что это не связано с ограблением музея.
Верховец. Подумал он! В подтекст надо смотреть! Эти ребята - мастера эзоповым языком объясняться.
Макарьев. Про зопу я ничего не слышал. Кукес, правда, рассказывал, пока мы ехали, об одной его знакомой, склонной к фантастической эротике, которая в искусстве ублажать мужиков перещеголяла японских гейш. Но я это принял за обычный треп.
Верховец. Во, блин, до чего люди наивны! Надо было уцепиться за эту гейшу, выведать всё подробнее. Может, это как раз та баба, которая управляет всем преступным кланом нашего города. И бандитский общак у себя держит.
Макарьев. Я с криминалом предпочитаю не связываться. Себе дороже.
Верховец. Ну и упустил ценную информацию. А мы за этой гейшей уж несколько лет безрезультатно гоняемся. Застукали однажды похожую на неё по описаниям. Генерал приказал отпустить. Она его хорошей знакомой оказалась, за безупречность репутации которой он поручился погонами. Она, оказывается, выполняет какие-то его особые задания.
Макарьев. Да-да, и Кукес говорил о том же!
Верховец. А адреса этой гейши он случайно не назвал?
Грымова (встрепенувшись от летаргии). Нагорная, тридцать.
Верховец. О, явление второе. Те же и черепаха Тортила. Поздравляем вас, матушка, с воскрешением из мертвых. Мы тут уже, было, подумывать стали: не гигнулась ли старушка в своем неопределенном возрасте. Ан нет. Живехонька. Да ещё и голос подает.
Грымова. Мне голос был. Он звал утешно…
Верховец. В даль светлую? А я вас понимаю. В конце концов, почему это галлюцинации русского народа должны всегда витать возле эрогенных зон? Есть в этой жизни и нечто, несводимое к вопросам взаимоотношений полов.
Миа. На самом деле, перестаньте паясничать! Хотя бы из уважения к чужим сединам.
Верховец. Что-то прежде я у вас подобного уважения не замечал.
Миа. Но на вас же форма. Вы должны соответствовать своему статусу.
Верховец. Расслабьтесь, барышня. Не формой единой. У меня, может, рейтинг не ниже генеральского, но об этом знают только посвященные.
Миа. Вы уж, товарищ капитан, генералов-то не обижайте. Они в своих фуражках очень даже неплохо смотрятся. Толстоваты, правда. Но сейчас ведь не голодный год. Еды хватает.
Верховец. Зато у нас министр с осиной талией.
Миа. Про спортивность президента я уж и не говорю.
Верховец. После этого кто скажет, что в стране нет порядка? Только такие язвы, как Кукес.
Грымова. Кукес? Семен Абрамович? Он здесь? Я хочу видеть этого человека!
Верховец. Наши желания совпадают. Я сейчас вот что сделаю. Где-то был у меня телефончик Зиночки Шушкевич. (Достает и листает записную книжку). Ну, где тут буковка «ща»? Ого, удача сама плывет нам в руки. (Набирает номер телефона). Алё! Узнаю нежный голосок лучшей девушки по вызову во всем городе. Привет, Зинуля. Надеюсь, ты узнала Олега Верховца. Зин, по старой дружбе скажи откровенно, не у тебя ли сейчас обретается наш общий друг Сеня Кукес? Очень надо его видеть. В его же интересах. Пусть берет ноги в руки и телепортируется по знакомому ему адресу. На Нагорную, тридцать. Только пусть сразу не заходит, а назовет пароль. Запомни фразу: «Танки, взревев моторами, неслышно вышли из леса». Запомнила? Ну, вот и умничка. В четверг загляну в обычное время, лады? Ну, успехов тебе в неутомимом труде на благо мужской части нашего города пока твой босс нагуливает себе загар на альпийских курортах.
Макарьев. Слава богу, все скоро разъяснится.
Амбаров. Может, я пока схожу в одно укромное место? Труба зовет. Я же должен соблюдать график.
Миа. Отпустите человека. Из чувства гуманизма хотя бы.
Верховец. Был у нас один случай. Попросился задержанный в клозет. Мы его пожалели, а он там совершил попытку суицида с летальным исходом для конвоира.
Миа. Как это?
Верховец. Уметь надо! Вытащил его конвоир из петли, а он этой петлей его же и задушил. Теперь думайте сами, могу я прикидываться гуманным после этого случая?
Амбаров. Да я ведь и скончаться могу, если моча в голову ударит.
Верховец. Вот шантажист! Таксист, отведи его в нужник. Да проследи там, чтобы он не попытался ускользнуть от ответственности.
Макарьев. А можно мне потом уехать? Мне деньги зарабатывать нужно. Я и так битый час здесь торчу по вине паршивца с лопатой.
Верховец. Мил человек, как же мы без тебя-то? А состав преступления? Это, по-твоему, хвост собачий? Кто мне, кроме тебя, подтвердит причастность плиточника к злодеянию?
Амбаров. Хватит торговаться. Никакого терпежа уже нет. Вернемся, куда мы денемся.
Верховец. Кто бы сомневался? Беглеца пуля догонит, так что ваша жизнь в ваших руках. А пока вы, извините за выражение, испражняетесь, пожалует неуловимый плейбой Сеня Кукес. Тут мы его и расколем. На очненькой ставочке степень вины каждого из вас в двойном убийстве и ограблении музея будет установлена с точностью аптекарских весов.
Миа. На самом деле, скорей бы кончалась эта грошовая комедия!
Верховец. А вы напрасно считаете, что здесь есть, над чем посмеяться. Жанр происходящего - ничто иное, как трагедия. Почище, чем в спектакле «Бесы».
Миа. А вы ещё и театрал? Я просто в шоке.
Верховец. У меня жена - актриса. Таскает меня на всякие представления. Поневоле поймешь, что весь мир - театр, а люди в нем - актеры.
Входит Дурнев.
Дурнев. Я правильно попал? Это Нагорная, тридцать? У меня здесь назначена консультация, заказанная Семеном Абрамовичем Кукесом. Он просил меня как психотерапевта конфиденциально обследовать его знакомую. Некую Грымову Софью Павловну.
Грымова. Я перед вами. Но мне не нужно никаких обследований психотерапевтом. Я совершенно здорова. Вот ещё! Семен Абрамович сомневается в моей адекватности! Разве я давала ему повод сомневаться в своей дееспособности?
Дурнев. Прошу прощения. Я вижу, что пришел не ко времени. Здесь происходит что-то неблагоприятное для моей консультации. Я пойду.
Верховец. Не торопитесь. Вас-то нам как раз и не хватало. Вот тут одна нервическая дамочка произнесла недавно слово «дурдом». Это про помещение, в котором мы с вами находимся. Не могли бы вы оказать мне, сотруднику милиции, маленькую услугу?
Дурнев. Какую именно?
Верховец. У вас глаз наметанный. Определите на раз, кто из этих людей неадекватен, а кто, как говорится, только косит под сумасшедшего.
Дурнев. Боюсь, что мне это будет не по силам. Нужны особые условия. Аппаратура. Оборудование. Консилиум коллег.
Верховец. Хотите, я вам еврейский анекдот расскажу? Про домик в деревне. С престарелой хозяйкой. Которую её окружение сильно любит. Но ещё сильнее оно любит бабушкину жилплощадь. Это присказка, сказка будет впереди. Едут в один прекрасный день в трамвае интеллигентного вида дама и пьяненький в дупель арматурщик. В салоне тесно. Многие стоят. Арматурщика мутит от выпитого, и он, зависнув над дамочкой, извините, окатил её шляпку своей, прошу прощения, блевотиной. Возмущению интеллигентной натуры нет предела. У арматурщика же реакция заторможенная, и он, недоумевая, на что тут можно негодовать, философски изрекает: «Не блажи!» А у дамы срабатывает защитная реакция оскорбленной гордости. «Что, не блажи? Что, не блажи? - бросает она в лицо обидчику. - Принципиально блажить буду». Зачем я это вам рассказал, надеюсь, понятно? Вы же психолог.
Дурнев. Психотерапевт.
Верховец. Какая разница. Блажить здесь без моего разрешения никому непозволительно. А психолог вы или психотерапевт, меня не колышет. Мы это как-нибудь уконтрапупим. Или мы не представители закона? Ваше дело - вглядеться в эти физиономии. Можете вы прочесть на какой-нибудь из них, кто является автором безвременной кончины бизнесмена Кузякина?
Дурнев. Как? Кузякина больше нет? Но он же мой спонсор! Кто теперь будет оплачивать работы по строительству моей лаборатории?
Верховец. Пушкин! Я только знаю, что с Кузякина теперь взятки гладки, как с лысины Гоши Куценко. Ну, продолжим эксперимент, пусть маски будут сброшены. А мы попутно проверим вашу профессиональную квалификацию.
Дурнев. Я пас.
Верховец. Кого вы пасли? Гусей или овец? Психотерапевт кислых щей. Не можете пустяка определить. Тогда смотрите, как это делают настоящие профессионалы. (Возвращаются Амбаров и Макарьев). Перед вами - четверо. Но есть железное правило криминалистики - ищи, кому выгодно. Выгодна ли таджикскому гастарбайтеру гибель Кузякина? В темном переулке, может быть, и была бы выгодна. Там, по крайней мере, есть материальная заинтересованность отнять бумажник. Но в реальной жизни, где экстремизму места нет, Кузякин дает курдам работу. Платит он им, конечно, гроши, однако, какие-то деньги всё же дает, следовательно, убивать его таджику нерентабельно. Правильно рассуждаю?
Дурнев. Да, тут есть своя логика.
Верховец. Попасть на крючок банальной логики - вот главная опасность следака. Потому что под первичным слоем событий и интересов всегда кроется такая тонкая категория, как истинный мотив. Вы не находите?
Дурнев. Конечно, мотивировка может быть и не столь очевидной, как на первый взгляд. Бывают подводные течения смыслов, которые сразу не разглядишь.
Верховец. То-то и оно! А каковы могут быть мотивы и стимулы гастарбайтера?
Дурнев. Ну, тут возможен целый спектр побуждений.
Верховец. Верно, батенька мой, архиверно. Душа гастарбайтера - потемки. Он никогда не демонстрирует своих истинных намерений. Он скрытен и коварен.
Дурнев. Иной мигрант и не виноват, что он мигрант.
Верховец. Все они в этом виноваты. Кто таков мигрант? Он же унижен и оскорблен во всех смыслах. Он лишен чувства семьи единой, поскольку распалась великая общность - советский народ. Нет больше державы, развалившейся под натиском националистических байских элит. Но он тяготеет к метрополии по инерции. Ведь она его кормила. Она дала ему письменность.
Дурнев. Ну, письменность у таджиков была с древности.
Миа. Раньше Кирилла и Мефодия.
Верховец. Допустим. Но «Муму» написал Тургенев, а не Мирзо Турсун-заде..
Миа. А Омар Хайям?
Верховец. О вкусах не спорят. Омар - пища для литературных гурманов. Не уверен, что мигрант хоть что-нибудь слышал о нем. Как и о гениальном Пушкине, который наше всё.
Миа. Откуда вам это известно? Может, Керим в своей стране был просвещенным человеком?
Верховец. Наркотиками торговать большого ума не надо. Тут достаточно восточной изворотливости. Правильно я понимаю?
Дурнев. Трудно сказать.
Верховец. А чего тут сложного? Чувствуя себя отверженным вне наркотрафика, мигрант всем нутром протестует против того, чтобы русский брат называл его чуркой. В нем просыпается чувство гонимого к гонителю. Вся несправедливость мира сосредоточивается для него в образе работодателя Кузякина. И он поднимает на него свою натруженную лопатой руку. Ну, а как здесь насчет логики, специалист по мозговым извилинам?
Дурнев. Достоевским попахивает. Усложняете вы способ мышления гастарбайтера. Для него важнее деньги, а не идеи.
Верховец. Не скажите! А все эти их джихады разве ради наживы провозглашаются? Восток - дело тонкое. Нам ещё отрыгнется наше гостеприимство. Война кавказских кланов уже переместилась в столицу. Слышали об этом?
Дурнев. Мне кажутся ваши страхи необоснованными. Биомагнитная напряженность ауры, связанная с инородцами, со временем рассосется. Мне кажется, что в данной ситуации убийца вовсе не таджик.
Верховец. Следует ли это понимать так, что таджик явно не убийца? Тем более что он курд...
Дурнев. В курдах течет славянская кровь. Они пришли в Малую Азию с Александром Македонским.
Миа. Равно, как и таджики, чей язык неродствен языку соседних с ними народов.
Верховец. Матерятся они, тем не менее, одинаково. По-русски.
Миа. Есть повод для гордости.
Верховец. Вы не выкобенивайтесь. До вас ещё очередь не дошла. Мы будем работать методом исключения. Кто из присутствующих максимально приближен к образу убийцы Кузякина? Вот эта столетняя бабушка, выпадающая в осадок через каждые пять минут? Вот этот таксист, который, честно говоря, даже на сообщника не тянет, поскольку глуповат? Сосед хозяйки, уже наложивший от страха в штаны? Смешно же - пенсионер-экстремист. Про вас, мадемуазель, я не говорю. Вы, случись, сотрете в порошок кого угодно. Не потому, что порочны от природы, а оттого, что таково ныне все молодое поколение.
Миа. На самом деле можно подумать, что ваше поколение в наши годы было лучше!
Дурнев. В каждом поколении количество дебилов примерно одинаково.
Верховец. А статистика и мой личный профессиональный опыт утверждают другое. У вас есть сын?
Дурнев. Два.
Верховец. Ну и что? Слушают они вас?
Дурнев. Честно говоря, не очень. Один чуть в тюрьму не угодил из-за наркотиков. У второго только девки на уме.
Верховец. Ну вот, а я про что? Ваши дети - это наш контингент. Они непременно сядут. У нас же в стране не побывавших за решеткой почти не остается.
Дурнев. Мрачноватые вы рисуете перспективы.
Миа. А он хочет и нас всех оптом посадить на скамью подсудимых.
Дурнев. Метод исключения, таким образом, превращается в метод заключения.
Верховец. Закон суров, но это закон. Перед ним все равны и никто не может быть равнее другого.
Дурнев. Вы ещё скажите, что свобода каждого заканчивается там, где начинается свобода другого. Сколько достойных людей отправлено за решетку под сенью этих незыблемых истин.
Верховец. Типичная интеллигентская блажь. Невиновных у нас не сажают. Просто демократия криминализировала общество до крайней степени. А к нам ещё и из-за рубежей волна преступности идет со страшной силой. Плиточники разные едут, будто у нас своих работников не хватает. Поставили бы чиновников к станку, и никаких мигрантов не надо. Ведь правильно говорят умные люди: главный недостаток нашего управления - его избыток. На днях президент с телеэкрана жаловался: не выполняются его указания. Клерки позволяют себе игнорировать распоряжения главы государства! Вот до чего дошло!
Дурнев. Согласен с вами. Политической воли нам иногда не хватает.
Верховец. Какая политическая воля? Элементарной распорядительности и исполнительности не хватает. Законы не работают. Вам страну не жалко? Она же устала затягивать пояса, прощая многомиллиардные долги слаборазвитым пассионарным народам. Сколько можно терпеть этих нахлебников?
Дурнев. Знаете, в мои молодые года была такая присказка: «Был бы ум бы у Лумумбы, был бы Чомбе не при чем бы». Слышали? Это из области африканских политических страстей. Но актуально и для нас. Умнеть нам надо. Как сегодня говорят, тямы нашему народу не хватает. Вот откуда все неурядицы. А в такой обстановке, кто палач, а кто жертва - всё относительно.
Верховец. Э-э, бросьте! Истина конкретна.
Дурнев. У каждого конкретного человека свои представления о конкретности истины.
В дверь влетает запыхавшийся Кукес.
Верховец. Хвалю за оперативность! Без вас, любезный Семен Абрамович, не вытанцовывается картина происшедшего.
Кукес. Какого именно происшествия? Готов поучаствовать в вашей мозговой атаке в меру своих сил и возможностей.
Верховец. А не объяснили бы вы с вашим умом и талантом, кто прикнокал бизнесмена Кузякина и за что?
Кукес. А не могли ли бы вы задать мне вопрос полегче. Например, кто убил Джона Кеннеди.
Верховец. Шутить и век шутить! Я серьезно спрашиваю, а вы отделываетесь в обычной своей манере смехуёчками.
Кукес. А как я, по-вашему, должен реагировать? Я, как вам известно, находился в гостях у Зинаиды Шушкевич, где с телеэкрана и узнал о трагедии на шоссе. То, что один из трупешников принадлежит Кузякину, вовсе не очевидно. Я этого прохвоста знаю. Он так банально умереть в канаве не мог по определению. Я с ним накануне как раз имел беседу относительно его желания приобрести недвижимость за пределами города.
Верховец. Так это он по вашей наводке сюда наведывался? Вы, значит, порекомендовали бизнесмену приобрести лакомый кусок собственности в непосредственной близости от города. Хорошо, мол, иметь домик в деревне, а у меня, мол, на примете как раз есть подходящий. Там одна полусумасшедшая старушка временно проживает, но это легко устранимо, поскольку возраст у бабули такой, что она скоро отправится в мир иной на добровольных началах и вполне естественным путем. Так?
Кукес. Это ваша версия. Её я не могу подтвердить, как не могу и опровергнуть.
Верховец. Против железных доводов не попрешь. И на чем же вы сторговались с покойным? Какой он дал вам задаток?
Кукес. Ну, если речь пошла о коммерческой тайне, позволю себе ответить на этот вопрос только в присутствии моего адвоката.
Верховец. Догадываюсь, что сумма была как минимум с пятью нулями. Иначе, зачем было устранять Кузякина? Теперь возвращать задаток некому. И можно без жлобства тратить денежки на оплату услуг Зиночки Шушкевич.
Кукес. Моя интимная жизнь охраняется статьей Конституции о защите частных поползновений.
Верховец. Твоя личная жизнь, дорогой Семён Абрамович, резко пересеклась с общественными интересами в точке криминального кипения. И скоро ты поймешь, что юмор в твоем положении неуместен.
Кукес. Ни фига себе! Что это вы мне тут шьете? Ну, взял я задаток. Только и всего.
Миа. Вот ловкач! Чужим домом торгует, как своим собственным. А сам бросил Софью Павловну одну. Если бы не мои родители, она бы ноги здесь протянула.
Кукес. Ноги! Протянула! Я то какое отношение имею к её ногам! У нас с Софьей Павловной было чисто духовное общение. Я хотел помочь ей осуществить её давнюю мечту. Свозить к Стене Плача.
Миа. Вон, оказывается, откуда ветер дует. А то я слышала от неё не раз о предстоящем вояже в Землю Обетованную. Ей-то, думаю, это зачем? А это Семен Абрамович бабушку распропагандировал. Сам то что здесь задержался? Все твои приятели уже давно отъехали.
Кукес. Туда я всегда успею. У меня паспорт гражданина исторической родины. Однако торопиться ни к чему. Возьмут в армию и подставят под выстрелы палестинских боевиков. Да и не с пустыми же карманами туда ехать!
Грымова (проснувшись). Мои глаза меня не обманывают? Это вы, блистательный мой друг Семен Абрамович? Почему вас так долго не было? Я же предупреждала вас: не покидайте меня или я умру с тоски. Видите, как я изменилась? Супруга Эдуарда Саввича имеет наглость называть меня мыслящей развалиной.
Кукес. Утешьтесь, моя дорогая. Здесь первично слово «мыслящая», а про развалину забудьте. Гадом буду, вы ещё способны на роман.
Верховец. А вы, гражданин Кукес, только на протокол.
Кукес. Я протестую! Может, вы мне ещё пришьете кражу сокровищ из музея? Усекновение яиц Фаберже?
Верховец. А как вы догадались? Именно это я и намеревался вам инкриминировать.
Кукес. Нет уж, дудки! Ни с Ашотом Ованесовичем, ни с пресловутой Гейшей я никогда никакого дела не имел и знакомства с ними давно не вожу.
Верховец. С тех самых пор, как предусмотрительно покинули Софью Павловну? Бедная женщина терзается догадками, куда это запропастился её молодой угодник, а он нутром почувствовал, что следак Олег Верховец уже дышит ему в спину.
Кукес. Да чего это вы, товарищ капитан, привязываете меня к этой пенсионерке? Я и знаком то с ней почти относительно. Приносил иногда еду. И только. Надо же было за ней кому-то ухаживать. Она ведь совсем одинока. Я понял, что она никому не нужна. Пожалел старушку.
Грымова. Старушку? Такой красавец и такой злословец. Зачем только я отдала ему лучшие годы своей жизни?
Кукес. У вас - лучшие! А мне, думаете, было приятно? Я, может, проклинаю тот день, когда пошел на поводу у Ашота Ованесовича, который попросил меня присмотреть за вашим домом.
Верховец. Милые бранятся, только тешатся. Хотя в общем и целом обстановка прояснилась. Остается только главный вопрос: с какого боку тут Кузякин. По глупости? По недоразумению? Или вы, Семён Абрамович, так решили закрутить интригу, чтобы всё свалить на мертвого Кузякина? Ход, достойный гроссмейстера. Опять же плиточника вы удачно вплели в канву преступного сюжета. Не понимаю только, зачем было лопату из города тащить? Небось, нашлась бы у бабушки в кладовке.
Кукес. Эх, вы, Шерлок Холмс! Весь гвоздь ситуации как раз в лопате. Она же из той серии лопат, на которые я, ещё, будучи начальником снабжения металлургического завода, пустил весь годовой запас платины. Её же продать за рубеж таможня не позволяла, а крашеные лопаты можно было вывозить вагонами.
Верховец. Так это ты обанкротил гигантское предприятие?
Кукес. Валите все на меня. Подземный ход в Японию - тоже моих рук дело.
Верховец. Закопаем мы вас. Вместе с вашим подземным ходом.
Кукес. Ну, кто кого закопает, вскрытие покажет. Все платиновые лопаты я переправил за границу. По указанию заинтересованных лиц, да будет вам известно.
Верховец (Дурневу). Ну, теперь поняли, что всё здесь разыграно, как по нотам? Ни одного невиновного нет. Все черненькие и все прыгают.
Дурнев. Не убежден в достоверности вашей версии. С таким напором, как у вас, в конце концов, главарем преступной шайки может оказаться плиточник.
Верховец. Не исключено.
Дурнев. А вот этой молодой особе (указывает на Мию) вы ничего не сможете инкриминировать.
Верховец. Ошибаетесь! Ведь её родители явно участвовали в покушении на Кузякина. Она их покрывает. А это уже статья.
Дурнев. Плиточника оправдает любой суд. Даже Басманный.
Верховец. Не уводите меня от темы. Моя версия незыблема. Кузякина кокнул плиточник. Он исполнитель. Его наняли заказчики, которых вы имеете возможность здесь лицезреть.
Дурнев. Я бы на этом не настаивал.
Верховец. Это почему же? У вас есть аргументы против того, что мигранты являются питательной средой преступности в нашем городе?
Дурнев. Всё-таки существует комплекс причин.
Верховец. Вчера в маршрутке по вине неопытного водителя-гастарбайтера погибло семеро молодых людей. На прошлой неделе некий джамшуд изнасиловал ребенка. У меня самого растет дочь. И моя позиция такова: ни одного мигранта вне рамок квот не должно болтаться в городе.
Дурнев. Вот, я же говорил - у вас комплекс. Страх за дочь заставляет бояться всех инородцев. Фобия. Ненависть к плиточнику заложена в вас априори.
Верховец. Вы меня за дурака считаете?
Дурнев. Нет, что вы? Вы просто задерганы. Задавлены безысходностью творящегося вокруг. Поиск образа врага вынуждает вас быть необъективным. А что касается дураков, то все мы немножечко не в себе. Каждому четвертому в стране нужна психиатрическая помощь. Слишком, знаете ли, много негативных стрессов. Вот и здесь сейчас можно обнаружить у каждого отклонения от психической нормы.
Миа. А кто эту норму установил? Не Фридрих ли Ницше? Так ведь он и сам закончил свои дни в сумасшедшем доме.
Грымова (вздрогнув). А где Кошич с Ларисой? Почему они не зовут меня ужинать?
Дурнев. Вот единственное здравое побуждение, которое я здесь наблюдаю. Естественные потребности - отправная точка всех разумных решений.
Верховец. А если у кого-то возникнет потребность умыкнуть из музея «Черный квадрат» Малевича? Вот у нас в городе в пятидесятые годы музейщики по разнарядке должны были уничтожить полотна авангардистов. Но у одной искусствоведши возникла потребность не жечь враждебную живопись, а отнести её в свою кладовку. И полвека «Черным квадратом» Малевича закрывали ящик с картошкой, пока у олигарха Потанина не возникла потребность выкупить его у хозяйки за миллион долларов и подарить Эрмитажу. Видите, какой огромный спектр потребностей.
Дурнев. Кстати, вы знаете, что зашифровал Малевич в своей картине?
Верховец. Что можно зашифровать в измазанном ваксой холсте?
Дурнев. А обратите-ка внимание на первые буквы слов из названия картины.
Верховец. ЧеКа
Дурнев. Вот именно. Художник закодировал в этих зловещих буквах черное нутро Чрезвычайной Комиссии, превратившейся в охранку и терроризирующей свой народ.
Верховец. Сомнительная символика.
Дурнев. А разве в жизни было не так?
Верховец. Ну не художник же запустил механизм репрессий! Да, он бравировал ношением оружия. Сам был причастен к силовым структурам. Однако так можно что угодно подтасовать. Вот господин Амбаров пишет стихи про дядю Степу. А я сочиняю протоколы. Но в принципе-то мы оба заполняем бумажный лист текстом. Значит ли это, что мы коллеги?
Дурнев. В поэзии реальность плавится подобно воску и принимает фантазийные очертания по воле творящего. Вы же обязаны придерживаться границ объективности. Но это тоже творчество.
Верховец. Да, уж я натворю такого, что ни одному поэту в голову не придет. Разные мы люди. А объединить нас может только идеология. Страна без идеологии, как справка без печати.
Дурнев. Поэтому, видимо, ваши протоколы тяготеют к идеологической окраске.
Верховец. Допустим, у нас есть факты, что хозяйка этого дома и есть знаменитая в уголовных кругах держательница криминального общака по кличке Гейша. Мы её берем за шкирку и норовим отправить в каталажку. И тут выясняется, что у неё есть справка медицинского учреждения о том, что она клептоманка. Мы терпим плачевное фиаско, поскольку тонкая психика упомянутой мадам сложней, чем «Фауст» Гёте. Вот какие бывают зигзаги бытия. Нарочно не придумаешь. А вы говорите, политическая стабильность!
Дурнев. Что-то не помню, чтобы я это произносил.
Входят Кошич и Лариса.
Лариса. А что это у нас здесь за сабантуй, да ещё и с милицией? Что-нибудь стряслось с Софьей Павловной?
Миа. Ничего с ней не случилось. Капитан расследует убийство бизнесмена Кузякина.
Кошич. Кузякина убили? Да мы же его только что видели. Они зашли с телохранителем в кафе «Оклахома», а у них в это время иномарку угнали. Кузякин в истерике. По слухам машина взорвалась метрах в трехстах отсюда.
Макарьев. Мне можно уехать?
Керим. А моя наконец-то свободен?
Верховец. Исчезните с глаз моих долой. Кукес, восстанови историческую справедливость, заплати таксисту.
Макарьев и Керим уходят.
Верховец. А как же ограбление века? Ведь я сам читал в прессе сообщение о нем. В вашей же, господин Кукес, газете.
Кукес. Надо было обратить внимание на дату выхода номера. Это была моя первоапрельская шутка. Никакого «Черного квадрата» никто не крал. Он и даром никому не нужен. Их можно нарисовать сколько угодно, организовав поточное производство шедевров.
Верховец. Ну и шуточки у вас! Всю милицию на ноги подняли. Дело до сих пор у генерала на контроле.
Кукес. Значит, обязательно найдут пропавшее. И даже то, что вовсе не пропадало.
Дурнев. А вы знаете, почему Малевич тяготел к чекистам? Ходил с маузером в деревянной кобуре?
Миа. И конечно, при слове «культура» хватался за пистолет.
Верховец. Естественно. Приходил в мастерскую и провозглашал: «Ваше слово, товарищ маузер!»
Кукес. Он просто боялся, что у него слямзят идею «Черного квадрата». И, главное, способ его сотворения.
Верховец. Тайна, блин, творчества! Хоть сам подавайся в художники. А что? Пистолет у меня не хуже, чем у Малевича. Можно подумать о смене профессии.
Миа. В искусстве и без вас тесно. Церетели вас на порог Академии не пустит с вашими замашками. Там теперь публика интеллигентная, воюет без оружия. Так что, ловите лучше преступников. Это у вас классно получается. Да и с лопатой в руках вы как-то органичнее смотритесь, чем с кистью.
Верховец. Лопата - это вещдок. Сдам её на экспертизу. Чем чёрт не шутит, может, она и в самом деле платиновая. От этого Кукеса всего можно ожидать.
Кукес. Жаль только, что у нас в городе нет металлургического комбината, и отродясь в нём не водилось никакой платины. Надеюсь, теперь-то, когда расставлены все точки над «и», я могу быть свободен?
Верховец. С какой стати? Вы проходите по параллельному делу.
Кукес. Делу врачей? Или всё-таки касательно подземного хода в Японию?
Верховец. Без зубоскальства. Забыл, что кража в музее на контроле у генерала? Так что, этот вопрос с повестки дня ещё не снят.
Лариса. О какой краже идет речь? Я служу в музее, и ни о чем таком не слышала. У нас все фонды в сохранности. Мы не Эрмитаж.
Верховец. А зачем тогда плиточнику лопата?
Кукес. Вишню пересадить. Она Софье Павловне обзор в окне закрывает.
Верховец. Так это в корне меняет дело. Я не удивлюсь, если и Ашот Ованесович окажется не при чем. Но чья тогда кровь на полу?
Кукес. Бычья. Так вино называется, которое я презентовал Софье Павловне к юбилею. А вон и бутылка валяется, из которой оно вытекло.
Грымова. Скатерть белая залита вином. Какая жалость! С чем же мы будем отмечать мой юбилей?
Кошич. А когда у вас юбилей?
Верховец. И сколько же вам стукнет, мадам, если не секрет?
Грымова. Пусть это останется моей маленькой тайной, которую я, возможно, открою сразу после ужина.
Занавес.
•
Отправить свой коментарий к материалу »
•
Версия для печати »
[an error occurred while processing this directive]