Тоска (На конкурс «Служу народу и Отечеству!» имени Героя Советского Союза В.В. Карпова) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/33091/index.shtml'>Андрей Грачёв </a></h1> <span class="date"><span>20 января 2009 12:43</span></span> <h3><i>Автор:</i> Андрей Грачёв (г. Самара) </h3> <h2>Тоска (На конкурс «Служу народу и Отечеству!» имени Героя Советского Союза В.В. Карпова)</h2> <P>Вечером, когда всем взводом загремели в караул, на Славку Полоскова навалилась тоска: ни с того ни с сего, на пустом месте. Утром ещё бурлил чего-то и даже бегал к танкистам разбираться из-за молодых. И в обед тоже. Ничего, между прочим, обед, праздничный – конфеты и два яйца. А вечером, после развода, навалилась. Всё слышит, всё понимает, а ничего понимать и слышать не хочется, – затосковал. Комбат, старшина, замполит – как сквозь вату, и такое ко всему безразличие, что хоть плачь.</P> <P>Начкар в подсумке сигареты нашёл, а ему всё равно. Взводный на шестой пост засунул, а ему поверху. А шестой – это вам не хухры-мухры. Это в народе всё равно, что двухсотый. На шестом даже Красильников не спит: там «зелёнка» рядом, сухой арык, и постоянно из этой зелени пакость: то снайпер саданёт, то лупанут из гранатомёта. А он ходил вдоль арыка – и ничего. Пристрелят его, или сам кого-нибудь грохнет – без разницы. И хоть бы испугался для порядка, хоть бы из приличия чего прострелял, так нет, бродил маятником по тропе и единственное, чего хотел – спать. </P> <P>Но нельзя было спать, невозможно было на шестом. Непонятно что сгущалось в «зелёнке» и скатывалось камушком на сухое дно, а он таращился равнодушно в темноту и даже не интересовался, что. Да тут ещё луна, как назло, взошла, сволочь такая, все посты засветила, а что надо оставила в тени. А ему и луна, и посты до лампочки. И главное, непонятно с чего, ведь нормально всё шло, всё путём.</P> <P>Ротный обещал пулемётчиком на БТР перевести. Не нужно будет в караулы ходить и на выходах под грузом ишачить, – красота! Катайся себе с колонной и в дырку постреливай. Но даже если и в караул, – хорошо. Дальше поста не ходишь, больше подсумка не берёшь. Два часа скучаешь, четыре спишь. Спать, правда, не приходится, за ночь раза по два поднимают. Но разве это война? Пристрелка. Посвистит что-нибудь над головой, и всё. Вот на Панджшере была война, да и та недолго. Постреляли, побегали и разошлись. </P> <P>А не спать он давно привык, и вообще привык. Со всеми начкарами скорешился, в хлеборезке стал как родной. Одним словом, нормальная, хорошая пошла жизнь. И вдруг плохо. И ведь непонятно, с чего.</P> <P>Славка тряхнул сонно головой, чтобы понять, проморгался, но так ничего и не понял, и зашагал снова от растяжек к сухому дну, от сухого дна до растяжек. </P> <P>Светка замуж пошла? Так уже полгода прошло. Да не очень он тогда и расстроился, даже самому удивительно. Сколько месяцев врала, за лучшего друга вышла, а ему поверху. Он, правда, попробовал для порядка напиться, пошёл за пузырём в автовзвод, но колонну тогда капитально разбомбил особист, так, что даже для комбата пришлось ездить в Баграм. Так ему напиться и не удалось. Да он, если честно, и не пил. Однажды только набрался на выпускном, так до сих пор тошно вспомнить. И Славка стал вспоминать, как было на выпускном и в каком удивительном вечернем платье была тогда Светка. Но нет, от выпускного мутило по-прежнему, а от Светки никак. </P> <P>Наоборот даже, приятно было её вспомнить, и выпускное её взрослое платье. Не причём здесь Светка, и свадьба её не причём. И Славка в досаде поддал ногой камень так, что чуть не сбил перед собой растяжку. И растяжка закачалась угрожающе, замерцала лунной струной, а ему хоть бы что, не дрогнул даже. А раньше бы испугался и порадовался, что пронесло. Славка прочёл безрадостно на столбе: «Мины», в сотый раз не прочёл и снова забродил по тропе. «Вот блин, – беспокоился он. – Домой, что ли, потянуло? По идее, пора. </P> <P>Надоело жить в сапогах…». Но дом что? Однокомнатная на пятерых, раскладушка на кухне и вечный над ухом холодильник. Сонька пилит, холодильник трещит. Мать нарочно в ночную выходила, чтобы свободней было. Вернётся – снова пойдёт. Не тянуло домой нисколечко. В отпуск, разве на несколько дней, а чтобы совсем – ничуть. </P> <P>Славка волновался, представляя, что холодильник и ночная смена у матери насовсем. «А может, того, что в холодильнике? – спохватился он. – Домашнего там чего, еды человечьей, колбасы, – уговаривал он себя. – Жареной. И пельменей». Но тошнило от колбасы, не хотелось пельменей, и оставалось одно – желтуха. По приметам всё точно: вялость и аппетита нет. Но ведь желтуха – это же хорошо, это же инфекционка в Союзе и сорок дней спать! А тут – плохо. А чего, когда хорошо? </P> <P>Ну, положим, ключица болит – это ясно. Врачиха говорила, так и должно, – по касательной прошло, но задело. А плохо от чего? И Славка стал перебирать в памяти всё хорошее.</P> <P>Например, форму новую выдали. На всех мешком, а ему повезло, ушиваться не надо – раз. Валерка обещал фотки сделать, можно будет домой послать – два. На нижнем ярусе место освободилось. Тоже хорошо – три. И самое хорошее – в деды приняли. Пороли сквозь подушку, а он, как положено, голосил. Очень смешно было. Четыре. И вообще, всё, ну совершенно всё было хорошо, а начнёшь вспоминать – плохо. И Славка не понимал: бродил неприкаянно по тропе и изо всех сил старался не спать. И вот ещё что плохо на шестом – тишина. Нехорошая какая-то, мёртвая, неживая. На других постах обязательно что-нибудь шумит: движок на станции тарахтит, или журчит в арыке вода. </P> <P>А здесь если и услышишь что, то только себя. И вдруг Славка внутри себя услышал неясное что-то, что-то о первом ярусе. Неопределённая какая-то, забытая мысль. Он даже остановился, чтобы её не вспугнуть. Но яснее ничего не стало: как ни старался, не вспомнил. «Домой надо написать, вот что, – вконец расстроился он, и всадил в сердцах очередь в самую зелень так, что в ответ послышался целый листопад. – Мать там беспокоится, ждёт, а у тебя всё времени нет». И вздохнул, потому что нечего было писать, событий – ноль. Она ведь там бог знает что воображает, выдумывает всякое, волнуется, а чего волноваться, когда всё путём? Здесь ведь вполне нормально. </P> <P>Стреляют, и то не каждый день. Нет, ну конечно, бывает, и потери бывают, и всякое, но так редко, что, можно сказать, и не бывает. Ну вот сколько их всего было? – И Славка стал загибать пальцы. Витька, на Панджшере ещё, в первый год… Серёга тоже, Федот, Гришка Муравец. С ним обидно вышло, с санитарной вертушкой завалили…Сашка-Пулемёт… «Вроде все, – вздохнул Славка. – Весь мой призыв, – и вдруг замер. – Весь?» Весь его призыв был зажат в кулаке, все, с кем летел он через Кабул в свою часть. И не поверил: «Это что же, один я остался, один?» И вспомнил вдруг, что в деды его принимали одного, потому что не было больше дедов, – последний. Что в пулемётчики его переведут вместо Сашки, а на фотографиях рядом с ним будет Гриша, и место на нижнем ярусе освободилось после него. </P> <P>Освободилось, будет, переведут, – всё, что радовало его вчера, всё, что казалось хорошим, вдруг с внезапной подлостью обернулось плохим. И до того это было внезапно, до того подло, что Славка сел на тропу и как от зубной боли застонал: «Сволочь, сволочь ты, – закачался он. – Тёплому месту радовался, новым штанам. А получил их оттого, что привезли на всех, а вернулись уже не все». И всё вдруг прояснилось, всё встало на свои места, и тишина эта, и тоска. И всегда была тоска, с самого начала, только он её отгонял, суетой забивал и мелкой вознёй. И нахлынувшая, обжигающая память услужливо поднесла: «Когда Серёгу на себе тащил, радовался. Жалел, конечно, и всё такое. Но ведь рад был, рад. И Гришку привезли – тоже радовался. Голову поправлял, чтоб не стучала, а сам радовался: как же, пронесло, выкрутился, не тебя! Живи теперь, падла, радуйся! – раскачивался он. – Теперь не выкрутишься! Теперь тебя!…». </P> <P>И такая безысходная, такая безрадостная открылась ему жизнь, что Славку от отвращения к ней замутило. Он заскулил тихо, прижался к земле лицом, но ни колючек, ни острых камней не почувствовал. Внутри всё было острее. Беспросветная, прорвавшаяся вдруг тоска разлилась и заполнила всё внутри – каждую клеточку, каждую мысль. А мысль в голове билась одна. «Подняться – и мордой в ствол», – думал он и не поднимался только от равнодушия, от полного безразличия к себе. Может быть, от того, что не поднялся, и уцелел. </P> <P>Горячая волна прошла над головой, и ослепительной вспышкой плеснуло за спиной. Славка ответил, скатился в окоп и тут же, в том месте, где он лежал, лопнул новый огненный шар. Славка на миг ослеп, потом увидел, но сообразил, что огонь открывать нельзя, – откроется. Бросил гранату и ужаснулся, что забыл чеку. Но оказалось, не забыл – рвануло. И сразу забарабанили с пятого поста, заработал, прикрывая его, седьмой. Проснувшиеся пушкари ударили по зелёнке так, что от близких разрывов сработала пара растяжек. И началась карусель, завертелась, задвигалась, подхватила.</P> <P>Мощным крупняком застучала врытая в землю броня. Поднималась по тревоге и на всех парах летела к нему дежурная рота. Славка беспокоился, оглядывался, торопил, бил, чтобы не засветиться, одиночными и понимал: не хватит. Шесть магазинов было у него и сдвоенный на стволе. А оставалось уже только два. Да и тех не оставалось – трассерами забиты, а трассерами сейчас – верный гроб. И так ему не хотелось трассерами, так не хотелось засвечиваться, что хоть плачь. Он их и разрядить не успеет, и свои не успеют тоже. Но других не было, и не будет уже ничего. Славка передёрнул затвор, вздохнул и вдруг с огромным облегчением услышал: идут. </P> <P>Тяжёлый, неловкий в бронежилете начкар свалился в окоп, деловито влетел Поливан, и всё вокруг превратилось в сплошной треск. «Зелёнка» лопнула, взорвалась и стала медленно затихать. И кто-то уже хлопал его по плечу, кто-то совал в обожжённые губы сигарету.</P> <P>– Славик, Полосатый, орёл!..</P> <P>– Ну, ты их там и накрошил!..</P> <P>– Ну, как, живой?..</P> <P>– Живой, – не поверил Славка. И с наслаждением затянулся. – Живой. </P> <P>Потом недоверчиво себя охлопал и немножко расстроился: штанина на новом колене прорвалась и свисала лохмотьями. Руки его мелко дрожали, обгоревшие волосы сыпались прахом за воротник и чуть-чуть прибаливала нога. А в общем, ничего нога, подходяще. «Пронесло, выбрался, уцелел! – не укладывалось в голове, и надрывно-ликующее звенело. – Не меня!»</P> <P>– Ну? – спросил нетерпеливо начкар. </P> <P>– Фигня!.. – прислушался к себе Славка. – До свадьбы заживёт.</P> <P>И уже через полчаса стоял на своём двухсотом посту и с любопытством наблюдал, как наступает в «зелёнке» день. Чёрными полосами дымились следы ночного гранатомёта. Бодро и деловито отрабатывали беглым пушкари, но стреляли уже куда-то вдаль, и наступающему дню не мешали. Ночные страхи под его натиском отступали, скапливались в тёмных впадинах и розовой дымкой поднимались вверх. Всё просыпалось и птичьими голосами оживало, а над горами поднималось лучшее средство от тоски – солнце. </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?38161'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=38161'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]