Чёрные шрамы : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/38651/index.shtml'>Михаил Толкач</a></h1> <span class="date"><span>29 января 2009 11:30</span></span> <h3><i>Автор:</i> Михаил Толкач (г. Самара)</h3> <h2>Чёрные шрамы</h2> <P>* * *</P> <P><I>«В состав того, что мы называем человечеством, входит больше мёртвых, чем живых…. Напоминая о том, что тот, кого уже нет, продолжает жить между нами в своих идеях, в своих делах, своим примером. Эта мысль относится, конечно, не только к тем великим людям, которые озаряют путь для всего человечества, но и к тем, более скромным деятелям, живущим жизнью мысли, поддерживающим идеал на более ограниченной арене действия».</I></P> <P><I>К.А. Тимирязев, академик. </I></P> <P><I></I> </P> <P><B>Это «Полярка»</B><I></I></P> <P>Московский поезд прибыл в Кисловодск, когда солнце только-только поднялось из-за Синих камней, и лучи его отсверкивали в лужицах, оставшихся после полива перрона. Пассажиры с поклажами потянулись на привокзальную площадь. Бойкие горожане жадно высматривали будущих квартирантов, намеревающихся заиметь временно жилой угол.</P> <P>Помня свои приезды в собесовский санаторий «Кавказ», я искал глазами автобус «Кубань», подаваемый обычно к приходу столичного поезда.</P> <P>– Тут посадка в санаторий «Кавказ»?</P> <P>Голос за спиной хрипловатый. Получив мой утвердительный ответ, мужчина не умолк:</P> <P>– У нас зимушка снежную бороду показала, а тут ещё осень топчет жёлтые ковры….</P> <P>Приезжий был невысокого роста. Тёмная из полубрезента куртка на меху. Чёрный воротник с отворотами, как у башлыка. Самосвязанная кепка из серого мохера. В кирзовые сапоги вправлены тёмные брюки. Он опустил на асфальт нехилую сумку и увесистый рюкзак с оттопыренными карманчиками. </P> <P>– Надо же, прощальное лето застал, – мужчина быстрыми глазами обшаривал склоны Крестовой горы, на которых разные строения вросли в каменистый грунт. – А мостик-то смотрится ладно. Он куда?</P> <P>Меня тронуло его любопытство. Ответил, что пеший переход через Вокзальную улицу ведёт к филармонии.</P> <P>Подкатил автобус «Кубань». Дружно заполнили салон.</P> <P>– Эльбрус, с какой стороны? </P> <P>Попутчик сидел у окна, обмахивал круглое лицо лохматой кепкой. Утеплённую куртку расстегнул.</P> <P>Шофёр – чёрный, как грач, кавказец – откликнулся крутым басом:</P> <P>– Выедем за «Журавлями», смотри в горы. Сегодня Шат-Гора пока без туч.</P> <P>Вскоре миновали мемориал в честь героев, павших в годы Великой Отечественной войны, – три журавля из бронзы устремились в небо.</P> <P>– Вправо смотри, – сказал водитель. – Видишь?</P> <P>В прозрачной дымке между двумя холмами за окраиной Кисловодска у горизонта рисовались два горба Шат-Горы, белевшие на фоне голубого неба.</P> <P>– И всё!? – разочарованно молвил новичок.</P> <P>– А ты чего ждал? – шофёр добродушно усмехнулся. – Хотел сразу оседлать Шат-Гору? Первый раз у нас?</P> <P>– Не приходилось как-то….</P> <P>«Кубань» зарулила к железным воротам из гнутых прутьев. Водитель раскрыл двери автобуса.</P> <P>– Пжалуйте, «Кавказ»!</P> <P> </P> <P>* * *</P> <P>В просторном холле – никого. Открытое окно под вывеской: «Камера хранения». Женщина в белом халате, увидев прибывшего в меховой куртке, улыбнулась.</P> <P>– Ставьте вещи здесь, а сами – к регистраторше, – она указала направо к коридору.</P> <P>– Ба-а-а, Рэмштекс! – громкий возглас позади нас. – Рэем, забодий мэнэ коза! Фоокин!</P> <P>Мой попутчик оглянулся и замер на полшаге.</P> <P>– Дрекус! Ну, надо же! Давай челомкаться!</P> <P>Обнялись. Прижались друг к другу. Коренастый – по плечо другого в казённом халате, высокого, с заметным шрамом на квадратном подбородке.</P> <P>– Будете оформляться или целоваться? – из проёма в стене под надписью «Приёмный покой» смотрела черноволосая, с усиками над верхней губой, администраторша.</P> <P>Дрекус смахнул пальцем слезу, застрявшую в его рыжеватых усах.</P> <P>– Офелюшка, це ж мой друг! В моей палате як раз освободились две нары. Пиши их ко мне. Век не забуду! </P> <P>Он быстро глянул на круглые часы, укреплённые на стене, ахнул, запахивая серый халат.</P> <P>– Ну, хлопцы, улаштувайтесь, а мне нема часу. За опоздание сестричка сдёрнет с меня последние штаны и посадит на горячий парафин голенького.</P> <P>– Лети, Чиж! – Офелия белозубо засмеялась. – Твоих друзей не съем!</P> <P>Разложив перед собой наши документы и журнал регистрации путёвочников, она с интересом глянула на Рэмштекса.</P> <P>– Фокин Рэм Карпович… С Чижом родственники, чи шо?</P> <P>– Почти, – Фокин замялса. – Бывали вместе.</P> <P>Он снял тёплую куртку, разгладил ладонями на груди смя-тую клетчатую рубаху с отложным воротником. Запоздало вытер кулаком слёзы на бледных щеках. В левой руке сжимал мохеровую кепку.</P> <P>– Ну, кто бы мог ожидать? Через четверть века…. Надо же!</P> <P>Офелия оформила курортные книжки. Растолковала, куда идти, где палата.</P> <P>– Сдадите вещи, потом – к врачу.</P> <P>– Как-то, даже странно. Чиж – с Полесья. Фокин – из тундры. Третий – волжанин…. Да ну вас, разберитесь сами, а я иду обедать. Вещи в камеру!</P> <P>– Хорошо, что хоть одни вещи, – Фокин с грустью глянул на администраторшу.</P> <P>Палата была просторная. Высокие окна лицом к горам.</P> <P>– Займу у окна? – Фокин нажал кулаками застланную шерстяным одеялом постель. – Пружинит. Солнышко будет пригревать тут. У нас не больно-то загоришь. Двенадцать месяцев зима, остальное – лето.</P> <P>Вихрем залетел в палату Чиж.</P> <P>– Улаштувались?.. Ото гарно! Офелии треба шоколадку. А мене, хлопцы, ще поганый нюх нюхать. Я швидко – нюхну и бегом к вам!</P> <P>Фокин проводил его светлыми очами.</P> <P>– Помёрзли с ним в тундре. Поголодали, – хрипловатый го-лос его поблёк, стал каким-то журливым. – Выжили. Сдружились. Беда связывает людей покрепче удачи. Ну, надо же! Напишу Симе – вот удивится! Это жена моя….</P> <P>Вернувшись в палату, Чиж переоделся. У зеркала причесал осеребрившийся чуб, прижал топорщившиеся усы. Поправил ярко-зелёный галстук на цветастой рубахе с короткими рукава-ми. Оглянул нас с Фокиным.</P> <P>– Вы – новосёлы: сойдёт и так. Зараз, други, наш поход в цех главной процедуры! – он охватил нас сильными руками. – На довольственный учёт треба записаться….</P> <P>На втором этаже – обширный зал, залитый солнечными лучами. Лепнина – на розовом потолке, подпёртом посередине колоннами. Ряды столов, накрытых белыми скатертями.</P> <P>– Гарно? – Чиж, словно хозяин, жестом руки предлагал нам восхититься убранством. Подвёл к крайнему столику. Четыре стула. Четыре стакана. Он поднял один, указал на гравировку подстаканника. – Бачите, други, откуда пошло? Не то, что в зо-не, в тухлом бараке. Правда, Рэмштекс?</P> <P>На мельхиоре буквы: «Центросоюз. 1930 год».</P> <P>– А вон и царица этого королевства.</P> <P>Чиж повёл нас к столику возле окна раздачи. За конторкой сидела миловидная, лет сорока, женщина. Белая шапочка. Белый халат. Табачного цвета глаза. </P> <P>– Верочка, у мэнэ праздник – други приехали, – Чиж чмокнул её в загорелую щёчку. – Бачишь, яки пригожие хлопцы? Посади, будь твоя ласка, за мой столик.</P> <P>Диетсестра взяла наши книжки.</P> <P>– Та-ак… – и вновь оглядела нас любопытными глазами. – Общий стол, хлопчики. Вторая смена, – говорок кубанский, с растяжкой слов. – На вас сегодня не заложено….</P> <P>– А на мэнэ заложено? – перебил её Чиж.</P> <P>– Ты же, козак, не первый день.</P> <P>– Свою пайку отдаю друзьям. Ну, Верочка, добавишь из своего резерва…. Хочешь, бухнусь на колени?</P> <P>– Улещаешь, козак? </P> <P>Она вернула нам курортные книжки, поднялась, щупленькая, причёска «под мальчика», Чижу до подмышек. Мы за ней – гуськом. В конце зала, за колонной, она указала на столик.</P> <P>– Доволен? – она подставила щёчку Чижу. – Расчёт!</P> <P>Чиж подхватил её, закружил, целуя в губы. Она вырвалась, пугливо оглядываясь.</P> <P>– Що вы позволяете себе, больной?! Правду кажут, рыжеусый козак, шо спичка: чуть ширкнул – и сразу огонь!</P> <P>– Такой день, Верочка! Погорячился трохи. Не серчай, зо-лотко!</P> <P>– Не ластись, козак! Пустые хлопоты в казённом доме! – она манерной походкой порулила к своей конторке, на ходу осмыкивая халатик.</P> <P>– Дело в шляпе, як говорил мой дед Федот! – Чиж загоревшимися глазами проводил диетсестру. – Ну, прямо-таки, вылитая Ганка из Немовичей!</P> <P>– Оюнел ты, Дрекус! – с усмешкой заметил Фокин.</P> <P>– Главное, хлопцы, сердцем не стареть! – подмигнул Чиж. – Мэни треба к врачу на повторный осмотр. Я побежал.</P> <P>Вернулся в палату он с широкой улыбкой на тёмном от загара лице.</P> <P>– Чому такэ, хлопцы наплывает? Я ей про свои зубы: мов, надо бы фиксу спереди, а она мэни: «Нужно уточнить ваш ре-жим!». Горить у меня душа вернуться домой со здоровыми органами. Врачиха сидит напротив, ощупывает, нажимает на живот. А мои глаза, як ошалелые, бегают по ней сюда-туда: тёмные волосы, як у пацана подстрижены, брови так прочерчены, шо не сразу поймёшь, чи подведены, чи от мамки рождены, и щёчки гладкие. Ну, так бы и притронулся! Вона прикладывает к изгибу моей руки железный кругляш, прижимает его пальцами. «Эге ж, думаю соби, муж не чистит картоплю: не стёрлись тёмные трещинки – сама чистит картошку для супа». «Больной!». А я, застигнутый раздумьем, даже оглянулся: кто там позади меня? «Не вертитесь!». Вона маленько разжала чуть тронутые помадой губки, а я бегаю глазами по ней: «Эге ж, губки не распахивает, стесняется. Нижний рядок, як строй новобранцев, до команды старшины: «Равняйсь!». У моей Галки зубки белые, ровные, як тын у доброго хозяина: в лагзоне она пила хвойный настой без приказа, да я ей давал по зубку чеснока. На волю слал просьбу неньке: «Шли мэни больше чеснока!». И никакой цинги! – и спохватился. – Галка, провожая мэнэ, пригрозила: «Тоша, не волочись там за каждой модной юбкой!».</P> <P>Мы с Фокиным дружно рассмеялись: как в воду глядела! Это не смутило Чижа.</P> <P>– Врачиха мне: «Вы адаптируетесь нормально. Но сердечко…. Назначаю вам щадящий режим. Терренкур только у подножья Сосновой горки. Шаг медленный». А у мэнэ бесёнок тык под ребро: «Главное, сердцем не стареть!». </P> <P>– Вот и я об этом же! Якась домашность излучалась от неё, так и тянуло обнять да поцеловать.</P> <P>– Обалдуй ты Обалдуевич, Дрекус! – насупился Фокин. – Тебе же не пятьдесят. Галина Осиповна у тебя – золото…. А ты распушил хвост, как тот индюк!</P> <P>– Вероника Тушнова написала так: «Надо верным оставаться, до могилы любовь неся», – вмешался я, поддерживая Фокина.</P> <P>– Ну, затюкали усмерть, як каже моя Галка! – Чиж поднял обе руки.</P> <P>– Вот вы оба упоминаете лагерь, зону, тундру, – продолжил я несколько смущённо. – Если не секрет, и вам небольно?..</P> <P>– Больно-небольно… – Чиж притушено отозвался. – Як мой дед Федот казав: «Конокрада судили за уздечку. Кобылу увёл – ладно. Уздечку забыл! Давай, Якович, в инший раз. Не обижайся, будь твоя ласка!</P> <P>… Тот день мы закончили совсем не по режиму. Чиж распорядился: «Обмыть встречу!».</P> <P>Вывел на узкую дорожку, огибавшую Сосновую горку вдоль Ольховки. Пересекли хилый рукавчик её по деревянному настилу. Запахло жареным мясом. Большая будка, покрашенная под цвет зелени, укрывающей пологую стёжку на терренкур. Дверь в неё затянута марлей. На пороге улыбающийся кавказец. Белый колпак смят, волосы торчат врассыпку. Фартук напрягся на его пузе. </P> <P>– В мой духан просим!</P> <P>– Чихирь е? Форель е? – Чиж строго смотрел на духанщика.</P> <P>– Всё есть, дарагие гости! Всё лучшее даём! – он отвёл занавеску, уступая нам дорогу.</P> <P>Солнце всё ещё висело над залесенными горами. Ветер робко пошевеливал тонкие ветки ивы на берегу Ольховки.</P> <P>– Ни-ни, добродий! Нам приписано гулять на свежем воздухе! Сюда столик! – Чиж указал на край площадки.</P> <P>Хозяин вмиг исполнил просьбу. Накрыл столик клеёнкой. Метнул на него графин с красным вином. На закуску – брынза. Розовые с боков груши. Кисть чёрного винограда. Сам налил стаканчики.</P> <P>– За дарагих гостей! Пусть ваш дом всегда будет полным радостью, а вас уважали люди! </P> <P>– Дьякуем, добрый чоловик!</P> <P>Вино было терпким и тёплым, вкусно пахнущим летом. Чу-ток солёная брынза смягчала вкус напитка. Виноград без косточек таял во рту.</P> <P>Вскоре духанщик принёс на тарелочках каждому запечённую рыбку с пучками зелени.</P> <P>– Гарно тут, хлопцы?.. Галка не зря казала: «Ехай, Тоша, на Кавказ, если дают путёвку!». Гарная у меня жинка! – он напол-нил стаканчики. – Выпьем за наших жён! Пусть им икнётся, мов, мы о них помним.</P> <P>Ольховка смирно стекала по отполированным веками валунам. Маленькие водопадики чистого притока Осинового ключа плескались, срываясь в провалы меж серых камней.</P> <P>– Так, где ты зараз, Рэм Карпович? – спросил Чиж.</P> <P>– Надсмотрщиком у газовиков.</P> <P>– Платят наваристо?</P> <P>– Хватает на хлеб, – Фокин отвечал с запинками. – Вы стреканули куда-то. Ни адреса. Ни слуху….</P> <P>– А я на чугунке. Дорожным мастером под Новозыбковым, в кутке Брянской области. Мы писали тоби на 501-ю. Ни ответа, ни привета….</P> <P>Фокин щурился от отблесков неярких лучей солнца на плёсе. Мимо духана пёстрой цепочкой прогулочно поднимались курортники по каменистой дорожке на Сосновую горку.</P> <P>– У Галины Осиповны так и не наладилось….</P> <P>– Не будем про грустное! – посмурел Чиж. – Прошлое зарубцевалось. Одни чёрные шрамы…. Чего ж зараз поминать?..</P> <P>– Это у меня, наверное, от старости, Антон Митрофанович. Извини, что затронул больное….</P> <P>– Старость, що? До неё каждому рукой подать. Вот тебе духан. Ни якой тоби старости. От чихиря кровь клокочет в жилах…. Хиба ж цэ старость?..</P> <P>– Степан Щипачёв так об этом писал:</P> <P>Только страшно стариться тому,</P> <P>Кто любовь, как мелкую монету,</P> <P>Сам не зная, раздавал кому…. </P> <P>– Якович, ты всё стишками да стишками. И сам пишешь? – Антон Митрофанович оглядывал меня захмелевшими глазами.</P> <P>– Стихи, которые нравятся мне, запоминаю.</P> <P>Чиж прошёлся по площадке, разминая поясницу, прислушался к плеску струй на каменных уступах.</P> <P>– Складные стихи и Галка любит. Бывало, как запоёт: «Стою на полустаночке в цветастом полушалочке, а мимо пролетают поезда…», а заканчивает всегда со слезой: «А рельсы-то, как водится, у горизонта сходятся, где ж вы мои весенние года?». И опять в рёв да всхлипы…. Будто раненная в грудь.</P> <P>– Её полотно не расшито шелками, – подал голос Фокин, вертя в руке пустой стаканчик. – Что сгорело, то уж не подожжёшь. </P> <P>– Ты прав, Рэм, что минуло, не вернётся, як ни пижшься….</P> <P>Форель оказалась нежной, сочной. Кинза свежая, пахучая, как только что с грядки. Лаваш, тёплый, мягкий и ароматный от сливочного масла, ломали руками.</P> <P>– Наша с Фокой молодость осталась на пересылках, лагерях да на «полярке» замороженная. А твоя, Якович?</P> <P>– Сибирь. Байкал. Фронт. Теперь на Волге….</P> <P>– Ого, який прыткий! Быстрый, кажу….</P> <P>– Не переводи, Антон Митрофанович. Я хохол со станции Сновская.</P> <P>– Да ты що?! Цэ от Злынки сотня вёрст, – Чиж поманил духанщика. – Неси ще пляшку! Земляк нашёлся!</P> <P>– Не перевыполним норму, Дрекус? – осторожничал Фокин. – В санаторий явимся ни тяти, ни мамы….</P> <P>– Не зуди, Рэмштекс! Мы ребята с восьмидесятой широты! День робым, два гулямо. Сам подумай, Рэмушка, чем мы хуже того офицеришка, що бросыв на камни белую бурку, шоб дама его не замочила ножки? – Чиж махнул рукой в сторону мостика-дужки над Ольховкой. По легенде, именно в этом месте офицер, угождая любимой, накрыл водный поток. Держи, Рэм Карпович, хвост пистолетом! Мы с тобой не хуже кавалеры! Будем живы, привезу сюда Галку. Куплю на барахолке наилучшую бурку и расстелю на мокром камне перед своей женой. Шагай, моя радость! За наше будущее, хлопцы!</P> <P>Антон Митрофанович залихватским жестом поднял свой бокал, с лихостью опрокинул чихирь в рот, вальяжно отёр ладошкой усы.</P> <P>– Ну, Дрекус, ты и поднаторел в словах! Не то, что Брежнев – без бумажки ни на шаг! – Фокин дружески посмеивался.</P> <P>– А що мэни Брежнев? Гарный дядька – хай живе соби. А мы сами по соби. Галка провожала мэнэ на поезд, загадывала: «Вот собью свое давление – махнём с Тошей на юг!». А чого, маемом мы право на свою порцию доброй жизни?.. Крайний Север прошли. По мерзлоте потопали с грузом на холке. Выжили под НКВД. Рубцами сердца заслужили!</P> <P>Рэм Карпович в смущении от его слов мял кусочек лаваша. А Чиж выкладывал свои планы.</P> <P>– Жахнем в Крым! А чого? С весны до осени – море, тепло…. Пьемо кокур из белого винограда. Рюмку бабахнешь – щёчки порозовеют…. А дыней заедаешь – сок через губу брызжет….</P> <P>– Когда же ты там был, Дрекус? – удивился Фокин.</P> <P>– В Варкутлаге на нарах спал рядом крымчанин. В гости звал. Да придавило мужика в шахте – вот тебе, Чиж, и весь Крым…. А тут местком ПЧ с путёвкой, як лучшему бригадиру. Галка на десятом небе: «Езжай, Тоша! Это же мечта наша сбывается!». Мы с ней романтики, ей-ей. Конечно, зарплата так себе. Так она выдумала приторговывать. Ей не очень к лицу. Бывшая комсомольская шишка. На пенсию отправили досрочно, по сердцу. Мы вывели раннюю полуницу. У других только цветёт, а у нас ягодка! Пассажиры с руками рвут. А доход – в кубышку. К морю готовимся, хлопцы….</P> <P>– Теперь модно Сталина ругать, – подал я голос. – А ведь бесплатные путёвки, и эти курорты, и учение, и лечение – пожалуйста, гражданин Советского Союза. И всё из сталинского времени. </P> <P>Чиж и Фокин сдвинулись ко мне.</P> <P>– Ты сталинист, Якович?</P> <P>– Видите ли, друзья. Сталин в могиле. Не может отвести напраслину. Нельзя так о мёртвых. В народе не принято.</P> <P>– Ва-ах! Хорошие слова! – духанщик подошёл к нашему столику, жестикулируя, заторопился. – Имеешь сказать – скажи живому. Послушай его. У нас в ауле Кумух, кто нехорошо говорит про покойника – кровная обида. Кинжал резать. Чик-чик – не тревожь мёртвого! </P> <P>– Чуете, хлопцы? Не человек из Академии наук – из народа. У нас с Галкой глухой закуток. На север глянешь – белорус бульбу товче. На юг обернёшься – хохол сало уминает. Оглянешься на восток – москаль облизывается. У мэнэ на околотке поляк працюет. Ни слова от них плохого о покойниках не слышал.</P> <P>Антон Митрофанович торопливо наполнил стаканы. Протянул руку духанщику:</P> <P>– Гарный ты чоловик! И чихирь у тебя кровь веселит…. И встреча наша…. Эх, где мои восемнадцать рокив?! – Чиж чокнулся с духанщиком. – За твое здоровье!</P> <P>Духанщик приложил руку к груди, поклонился нам. Ладонями провёл по щекам, как умывался.</P> <P>– Аллах акбар!</P> <P>Его позвали из духана. Он ещё раз поклонился и поспешил на зов из салона.</P> <P>Чиж кусочком лаваша подчистил тарелочку.</P> <P>– Досе не забыл? </P> <P>Фокин кинул взгляд на Антона Митрофановича, а мне сказал: </P> <P>– Мы с ним облизывали посуду в зоне. Помнишь, Дрекус?</P> <P>– Не вороши ты пепел, Рэмштекс!</P> <P>В тот день мы вернулись в санаторий в час «кефира». На входе в столовую – стол со стаканами.</P> <P>– Будьмо! – Антон Митрофанович стрельнул хмельным глазом в молоденькую медсестру. – За ваше драгоценное, милая!</P> <P>Фокин ткнул его в бок.</P> <P>– Позвоню Галине Осиповне!</P> <P>Чиж поперхнулся в оторопи: </P> <P>– Ты що, стукач?.. Сексот? – Антон Митрофанович отстранился от Рэма Карповича. – Пора тебе, Фока, знать, що гарное слово и киске приемно. От привета язык не отсохнет!</P> <P>Покинули столовую в молчании. В коридоре Рэм Карпович обидчиво спросил Чижа:</P> <P>– А друга заподозрить, это как, Дрекус?</P> <P>– Так я ж пошутковал! – Антон Митрофанович притиснул Фокина к себе. – Не серчай, друже! Замётано, га?..</P> <P>– Ладно, – Фокин высвободился и, наклонив голову, глянул на Чижа с хитринкой. – Вот ты тут постреливаешь, а если и Га-лина Осиповна там, пока ты здесь…. Не боишься стать рогоносцем?</P> <P>– Кем? – насторожился Чиж.</P> <P>– Обманутым мужем.</P> <P>– Да ты що-о?! Мы же с Галкой единокровцы! Не будь её крови во моих жилах… – Антон Митрофанович распевно затянул. – Перестаньте, черти, клястись на крови! Не везёт мне в смерти, повезло в любви…. До твоего приезда меня притащили в лагзону полуживого…. Галка там сиделкой була. От неё мне кровь перелили. Ну, об цем в инший раз! А що ты казав насчёт рогоносца?</P> <P>– Да это Таня, дочка наша. Она про всё хочет знать. Олени сбрасывают рога. Вот она и изучает. Как-то вечером рассказала нам с Симой. В давние времена король Франции мужу его любовницы разрешал охотиться в заповеднике. А к воротам его поместья прибивали оленьи рога. С тех пор обманутых мужей называют рогоносцами….</P> <P>– Щоб Галка мне изменила?! Как ты, Рэмштекс, мог подумать? – Чиж топнул ногой.</P> <P>– Надо верным оставаться, до могилы любовь неся! – ввернул я в беседу строчки из стихов Вероники Тушновой.</P> <P>– Стишки, мабуть, сам пишешь, Якович? – остывая, снова спросил Чиж.</P> <P>– Просто по памяти к случаю.</P> <P>– Заливаешь! – не поверил Антон Митрофанович и вдруг рассмеялся. – Слушайте сюда, хлопцы. Гулял я биля открытого бассейна. Забрёл в казённый сад. Смотрю на дальние горы. До Малого Седла далеконько. Непоседа тянет мэнэ туда. Я – чело-век ветреный, як каже моя Галка. Откуда ветер – я ему навстречу! Из-за деревьев показался мужик в брезентовом плаще и с дрючком. Спрашиваю: «Як быстрее отсюда добраться до Малого Седла, уважаемый?». Сторож хмуро цедит сквозь зубы: «Вот спущу с цепи кобеля – доскачешь без оглядки даже до Большого Седла!». – «Дьякую щиро! Подержи собаку на цепи, пока я из сада лататы даю!». Да-а, хлопцы, не суй свой нос в чужую дыру – прищемят.</P> <P>В палате было душно, и Чиж распахнул дверь на балкон. Опёрся на косяк.</P> <P>– После выпивки тянет меня на балачки, хоть убей!</P> <P>– А я после застолья ругаю себя: «Обалдуй Обалдуевич, зачем укорачиваешь свою жизнь?». – Фокин разобрал свою постель. </P> <P>– Это, друже, первый звонок из старости! Чаще поглядывай на женщин, будоражь себя… – Чиж налил из графина в стакан нарзану и подал Фокину. – Кажут, возвращает молодость!</P> <P>– Я на боковую, а вы травите, что хотите, – Фокин быстро разделся и нырнул под лёгкое одеяло.</P> <P>-- Больные, спать! – в палату заглянула дежурная и выключила свет.</P> <P>Только она затворила дверь, Чиж включил электричество.</P> <P>– С детства боюсь темноты.</P> <P>Ветром качало ветки орехового дерева, и в свете фонаря они печатались на стене палаты в виде завитков.</P> <P>– Вот заразы! – Антон Митрофанович задёрнул шторку. – Ну, як клубки «колючки», нехай им лихо! </P> <P>– Да угомонись ты, Дрекус! – проворчал Фокин.</P> <P>– Цыть, старик! – Чиж выпил нарзан и сел за столик. – А гарно же мы отмочили души в духане!.. Соскучился я, хлопцы, по своим пикетам да стыкам.</P> <P>– Неделя, как уехал – на тебе! – бурчал Фокин, накрываясь с головой.</P> <P>– Там мой мир, там мои заботы. За каждый клочок дороги я ответчик, Рэмушка! Да и Галка не выходит из ума. Ну, всем взяла моя жинка. Красивая. Весёлая. Возьмётся за дело – горит от её рук. Глазищи распахнёт, мов, заронит в них спелые вишенки. Подсвечены изнутри огоньками с позолотой. А вот врачам верит, как богомолец попу. Рецептами да лекарствами все ящики комода забивает. Як що, так пилюлю жах в рот. Выгребу всю медицину в ведро, унесу на помойку. Кажу ей: «Ешь чеснок да морковку, лук да мёд с молоком пей». Кивает головой: «Ладно, Тоша!». Глядь-поглядь, комод знова полный медициной. Ну, що з ней зробышь!? </P> <P>Чиж проворно закрыл балконную дверь, опасаясь простудиться.</P> <P>– Прохватит, чего доброго.</P> <P>Разобрал свою постель и сел в одних трусах. Хмель звал его к речам.</P> <P>– Знаете, хлопцы, як мы з ней познакомились? Ну, просто кино! Попали мы с «кумом» в тундре в тяжкую переделку. Да я не про те, то инша справа. Притарантали нас на оленьей упряжке в лагзону. Я терял память. Обморожен в лоск! Лицо, ноги, руки…. Ну, на пороге к тому свету. «Кум» приказал положить меня на топчан ближе к голландке. Больничный барак сплошь заставлен: кто покалечен на работе, инший – с поносом от голодухи…. Обмороженные, с кашлем до крови. В голове у меня всё вертится-крутится…. Потом медсестра казала, що вытащили меня из лап костлявой. Мол, чужая кровь помогла. «Вытащили, ну и, слава Богу!» – радовался я поправке. Ей помогала санитарка из заключённых. Такое щупленькое создание. Меняет повязки. Смазывает струпья гусиным жиром. Ловко так, бережно. Спрашивает шопотком: «Не больно?». Я мотаю головой: «Не очень». Интересуюсь: «Где научилась?». А она своё: «Лежите спокойно, больной!». И всё же разговорилась. Было в ночное её дежурство. Отворила дверцу голландки – руки грела. И тихонько, как на исповеди…. В Москве, на «Высших комсомольских курсах». В той школе сдала по нормативам ГСО – «Готов к санитарной обороне». Тогда умные люди управляли страной. ГТО – «Готов к труду и обороне» и «Ворошиловский стрелок». Советский Союз, як вы знаете, был в окружении империалистических акул: «Держи порох сухим!».</P> <P>Один раз наклонилась, щоб сменить повязку на обмороженной руке. И так близко было её личико. А у меня поднялась температура: померещилось мне, що то Ганка, первая моя любовь. Другой рукой потянул сиделку на себя. А она – хрясть по мордась! В ухе зазвенело. Из глаз сыпанули искры. Она отошла и заплакала. «Дурной…. А я ему кровь свою…. Дурной…». Вернулась к моему топчану. Ваткой смочила покрасневшую щеку. Протёрла марлей. Чмок мэнэ в лоб. «Дурной, хоть и большой». И сквозь слёзы улыбнулась….</P> <P>– Ухорез – ничего не скажешь! – сонно отозвался Фокин.</P> <P>– Ветреный! – Чиж заворочался на койке, пружины заскрипели. – С той поры и сдружились. Поила меня хвойным отваром, брусничным соком. Приговаривала: «Если хочешь сил моральных и физических сберечь, пейте соков натуральных: укрепляет грудь и плеч». В комсомольской школе одесситка научила. Старшая медсестра в лагзоне, заметив наше дружество, остерегала Галку: «Да по нему плётка плачет давно! А ты хороводишься с ним!». А моя Галка в ответ краснела…</P> <P>(Продолжение следует)</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?38750'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=38750'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]