Чёрные шрамы : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/38651/index.shtml'>Михаил Толкач</a></h1> <span class="date"><span>05 февраля 2009 12:31</span></span> <h3><i>Автор:</i> Михаил Толкач (г. Самара)</h3> <h2>Чёрные шрамы</h2> <P><B>Неутолённая печаль</B></P> <P> </P> <P><STRONG>* * *</STRONG></P> <P>После обеда распогодилось. От утренней мороси остались лишь капли на листьях деревьев да редкие лужицы на асфальтовых дорожках. И дышалось легко.</P> <P>– И к «Храму воздуха» не надо подниматься, – Фокин откинулся на спинку скамейки. Над ними свисали ветки сосны.</P> <P>По каменистой дорожке позади нас курортники поднимались на Сосновую горку. Слышались редкие слова. В отдалении, в районе Нарзанных ванн, говорило радио. Рэм Карпович неспешно вспоминал своё прошлое: детство в таёжной Елтуховке, походы на Шексну, по лесам. А его дед Евстафий наказывал: «Рэм, попусту не трать время. В лесу приглядывай, не отроилась ли новая семья, куда пчёлки таскают мёд…».</P> <P>– Тишина! – Рэм Карпович прижмурился, захваченный мыслями о прошлом. Как сказал, в его ушах досе звучат голоса Шексны, птиц, переклик кукушки, посвист дроздов и стук дятлов о пустой ствол осины…. Но они только усиливали тишину.</P> <P>– Здесь, на материке, давно тишины нет. Она осталась, наверное, только на Крайнем Севере. Конечно, когда прокладывали дороги да труботрассы, грохоту и там было немало. А вот теперь…. Идёшь с контролем, будто один на всём свете. Ты и тундра. И серое небо. По зиме снег под лыжами попискивает. Лемминг с испугу вынырнет, промчится и снова под снег. Пуржит. Закуржавели сосны. Присеянные снежком низкие берёзки да стланик. Кликнет птица, вспорхнув с ветки, шарахнется от тебя в переполохе. Проводишь её взглядом из-под капюшона кухлянки, и вновь один на один с тишиной. Передумаешь свою жизнь. И про радости, и про горести. Мысленно побываешь у родни. Про слёзное, про сердечное…. А служба толкает вперёд.</P> <P>– Мне это знакомо, Рэм Карпович, – воспользовавшись паузой в его словах, начал я, воскрешая свою молодость. – Три года ходил по берегам Байкала. Вокруг – ни души. И слышен лишь плеск волн на камнях. Да изредка всплачет залётная чайка. Прогрохочет поезд, оставив дымный след у тоннеля. Случайно сорвётся камешек с откоса – бульк в озеро! А ты топаешь дальше придавленный тишиной и безлюдьем….</P> <P>От Ольховки наносило свежестью и едва слышным хлюпаньем струй на перекатах.</P> <P>– В шаганье по трассе не раз приходил на ум дед Евстафий с его речами. Боготворил он Энгельса с Марксом, – Фокин с какой-то детской снисходительностью усмехался. – Боготворил – и всё тут! Побывав в России, как он говорил, вернувшись из Череповца, изводил нас всех восхвалительными речами о светлом будущем. До сих пор, Яковлевич, не понимаю, откуда у него такая вера. Верил – и весь сказ! Как мне теперь представляется, вожди пролетариата были романтиками до мозга костей. Возьмём Ленина. Как мой дед-выдумщик! </P> <P>– Иностранные писатели называли его кремлёвским мечтателем.</P> <P>– И я так думаю. Неграмотная, лапотная, заскорузлая в своём невежестве Русь и – коммунизм! А Ленин верил, что настанет время, когда русский народ овладеет наукой, настанет пора свободы мысли…. В ту годину – чистая фантазия! А он верил. Свою веру втемяшивал людям. Ленина слушали, околдованные его мечтаниями. Принимали его речи за чистую монету. Шли за ним миллионы. А что вышло? – Рэм Карпович обернул на меня светлые глаза. – Вышло-то что?.. Что получилось, Яковлевич? Говори откровенно – тут нас никто не услышит.</P> <P>– Не так страшны паны, як ти пидпанки, Рэм Карпович, – поговоркой ответил я, разделяя смысл его вопроса.</P> <P>– В святом писании говорится одно, а поп талдычит чёрт знает что. Ты это хочешь сказать?</P> <P>– Почти. А ведь люди и до сих пор верят попу. В век атома и космоса – верят!</P> <P>– Вот-то и загадка русской души. Над этим тоже думаешь, когда остаёшься наедине, где ты, небо и тундра. И тишина оглушающая…. Как толкуют русаки: вот такие пироги! – Фокин поднялся, с боку на бок понаклонялся, разминая поясницу.</P> <P>– Хирурги определили – сдвинулся один позвонок. Наверное, когда следователь выбивал признательное показание: «У вас там гнездо антисоветчиков, сплошная поповщина. И ты на станции подстроил сход вагонов. Вредитель говори, кто твой хозяин? На кого работаешь?». Я, как мог, отговаривался, а он долбил меня сапогами.</P> <P>– Не ворошил бы ты прошлое, Рэм Карпович!</P> <P>– Оно само лезет в ум – печаль неизбывная. Я впервые за многие годы на материке. Присматриваюсь к здешним людям. Сравниваю. И на родине Симы бываем. В моей Елтуховке…. Вроде всюду люди, как люди. А вот нет здесь того, что есть у вас на Севере. Вот дело случилось под Рождество. Так вышло, что я был в контроле. Тороплюсь. Нажимаю на лыжи. Вспотел, да и ноги подустали. И тишина утомляет, давит на душу. Рисую себе в мыслях, как Сима с Таней зажарили куропатку. Накрыли стол по-праздничному. У нас в семье так заведено. А время к ночи. До контрольной будки, по моим приметам, от силы километра два. Хорошего ходу – и того меньше. И не заметил, как ветер усилился и вслед снег повалил. В безлюдной тундре, считай, сто к одному – карачун! Покинутый Богом и людьми. Налегаю в беге. Лыжи на камусе – идут ходко, не сдают назад. А пур-га берёт своё. Глаза залепляет. Тут уж не разномыслие в тишине. Ветер воет голодным волком, гнёт долу сосны, корячит берёзки. Прижмуриваюсь: не сбиться бы с трассы! Честно признаюсь, Яковлевич, трухнул изрядно. А когда миновал табун оленей, пастух остерегал: «Снега в небе много. Должно, сыпнет скоро».</P> <P>Слышу, вроде гул примешивается к свисту ветра. Не поверил сразу. Оттопырил кухлянки капюшон – гудит! Карабин с плеча – бах-бах! Да вьюга сильнее. Зажигаю факел-свечу. Красным светом обдало. Машу лыжными палками из последних сил. Заметили. Завис вертолёт. Надо мной – сетка. Карабин укрепил. Лыжи с палками сунул. Сам вместился. Потянул вверх. В кабине что-то говорят, а я не могу губы разжать. Влили мне в рот капелюку спирта – размяк. То ли слёзы, то ли снег на кухлянке таял – мокрые щёки. Тру ладонями. Дотарантали меня до Салехарда вертолётчики…. А могли б пролететь: буран и для них опасность – будь-будь. Задержка со мной – рисковали, что там говрить!</P> <P>Фокин долго молчал. По терренкуру – цепочка отдыхающих.</P> <P>– Вот идут люди, – молвил Рэм Карпович. – Вроде лад между ними. А коснись до выручки…. У меня сомнения. Тут всяк по себе. На севере – иной климат: взаимовыручка – первое дело. Как само дыхание. Ведь ребята на вертолёте могли сковырнуться под бешеным ветром. Считай, спасли от смерти. Сплочение северян отличает их от здешнего люда.</P> <P>В другой раз мы с Дрекусом попали в переплёт. Дело было с Галиной Осиповной. На пятьсот первой стройке, как на всей «полярке», не считались с погодой – работа! Мороз не мороз, ливень – не ливень. Гони пикеты на восток! Бобик с автоматом, в непромокаемом плаще или крытом брезентом полушубке, в болотных сапогах или валенках с калошами. А ты, зек, хоть пропадай!..</P> <P>Наша бригада укладывала решётку на подходе к разъезду Ягельному. Впереди был переход через речонку Хабтоса. Женщины носили щебень к мостику. Метель крутила налётом: то вспыхнет, то утихнет. Слышим крик. Галина Осиповна валяется в снегу. Бабы толпятся. Охает, жмёт руками живот под ватной душегрейкой. А Чиж уже бригадиром был. Он шеметкой за вагонеткой. Усадили её, а меня – в провожатые с ней. А Чиж – за рычаг. Погнали в зону. Галина Осиповна корчится. Стонет. Душу рвёт мою. Сквозь ватные брюки просачивается сукровица. Рычаг в руках Чижа, что крылья ветряка в бурю. Вкатились че-рез ворота в лагпункт. Часовой было заорал. Грозит автоматом. Чиж ничего не видит и не слышит. Подхватил Галину Осиповну на руки и бегом в лекпункт. А мы с шофёром погнали самокатку к речонке. Тогда спасли жизнь её. Антон Митрофанович говорил, что полковник Барабанов здорово помог….</P> <P>С тех пор мы с Чижом вроде побратались. А вот, когда в пятьдесят третьем, они умотали с «полярки»…. Обиделись мы с Симой очень.</P> <P> </P> <P><STRONG>* * *</STRONG></P> <P>После полдника погода вновь не располагала к прогулкам: низкие тучи, сквозняк из распадка. Горы заткали клочья тумана. Деревья роняли лист. Голуби обычно бегали перед входом в санаторий, а теперь от ненастья укрылись под крышей.</P> <P>Надвинулся час полдника. Чиж поглядывал на дверь.</P> <P>– Нет, щоб в першую чергу больному привезти, – ворчал он, выпрастывая ноги из-под одеяла и осмыкивая трико на коленях. А тут и каталка с едой. Пока нянечка выставляла полдник на тумбочку пред Чижом, он поинтересовался: </P> <P>– А чого не видно Верочки? </P> <P>– Поехала в Лабинску к своим. Кто-то там замуж выходит. Ешьте, пока не остыло.</P> <P>Нянечка укатила свой фаэтон, как именовал передвижной столик Чиж.</P> <P>Услышав вопрос Чижа о диетсестре, мы переглянулись в усмешке.</P> <P>– А вы чего лыбитесь? – вскинулся Чиж. – Здесь вам не подадут. Тут кормят тильки хворых….</P> <P>Мы не стали поминать про его волокитство.</P> <P>– Покуда, ешь полпуда, Дрекус! – сказал Фокин, увлекая ме-ня к выходу.</P> <P>– Ну, що там на воле? – спросил Чиж, когда мы вернулись в палату.</P> <P>– Опять испортилась погода, – ответил я, умащиваясь на своей койке. – А до того, Рэм Карпович рассказывал о происшествии на «полярке».</P> <P>– Горше дней не помню! Уж чего-чего, а лыха нахопались. Поклон Фокину. Он был моей опорой в той истории с Галкой. Не забуду и начальника стройки полковника Барабанова. Ты казав, що строгий. Не то слово! Як рявкнет, лампы в бараках гасли. Идёт – земля дрожит. Казалось, что деревья кланялись ему, – Чиж вспоминал с ноткой поощрения. – И видом выделялся среди офицеров, да и гражданских. Высокий. Осанка прямая. Взгляд – не подступись. Зимой – в бекеше, крытой сукном защитного цвета. В будни – в борчатке из дублёной белой овчины с чёрным каракулевым воротником. Белые бурки, обсоюзенные кожей по головке и полоска до самого отворота голени. Чёрные кожаные перчатки на меху. А летом – комбинезон тёмно-синего цвета. Пилотка из сукна. Всегда видел его в кирзухе. И, що интересно, без оружия на виду. Широкий офицерский ремень с латунной пряжкой. Даже кобуры не видел.</P> <P>Я ще тоди руководил укладкой готовых решёток. А он ездил на открытой автомотрисе. Мотор без глушителя. За версту слышно. Идёт! Казнить или миловать?! Цуцики суетятся в старании. Вольнонаёмные инженеры и мастера – на взводе! И туда глянут, и сюда поднырнут. Он мог и за шаблон взяться, и гаечным ключом пощупать крепление. Если что – мама, роди меня обратно!</P> <P>Чаще всего видел его, когда проверял работу на мосту через Пур. Там должны были состыковаться стройки – Енисейская и Обская. Мостовики были его слабостью. Мы все – в чунях да ботинках, а там – болотные сапоги, роба из брезента. Зимой – полушубки. Полковник знал: тут люди в воде, под ней – мерзлота. Их путь – ревматизм! На койку в лаглазарете. А где замена? Того же клепальщика возьми…. Ждать этапа?.. Пикеты ему, как правоверному чётки. Счёт молитв и поклонов. А ему вечером отчёт в штаб всей «полярки». Спрос за сроки. Стройка была на особом учёте в Москве. </P> <P>– А с Галкой що вышло?.. – Чиж скривился, будто зуб заныл. – Она сперва работала табельщицей. В нарядной команде. Женщина она видная. Грамотная. Старшина стал подлащиваться к ней. Не остановила его и пятьдесят восьмая статья, что висела на Галке. С этим в лагере строго. Заметили офицера или рядового бобика в близости с «политической». Всё – кранты! Приказ – в дисбат или в Анголу, або в Корею. Этот хмырь как-то облапил в кутке Галку. Она бах кулаком по гладкой морде. Расквасила нос ухажёру. Утром на поверке слышит: «Чемезова – на общие работы!». Попала она в бригаду кавказца – звероватый мужик. Его сторонились: выслуживался перед начальством. В зоне таких тайком отправляли на тот свет. Вот он и заставил Галку тащить мостовой брус. Там одни клещи по пуду. Не всякому мужчине по силам.</P> <P>Привезли мы с Фокой её в лагерную больницу. Там какая-то заминка. А Галка кровью истекает. Медсестра отпялила меня за дверь. Внутри ходил Барабанов с проверкой. Он узнал меня: «Здорово, бригадир-танцовщик! Чего в приёмном покое?». Я указал на стонущую Галку…. Медики засуетились. Галку – на каталку и в операционный блок. Начальник больницы сокрушался: «Большая потеря крови…». – «Вот что, медицина, – голос гремел в кабинетах и палатах. – Чемезова должна жить!» – «Выкидыш, товарищ полковник…». Барабанов обернулся к «причиндалам»: «Проследите. Вам приказ ясен?» – «Примем меры…». – «Смотрите у меня!». </P> <P>Барабанов запахнул борчатку. Натянул перчатки. Кинул мне: «Не теряй веры, бригадир». Сел в побитый «Виллис». Сизый дымок из патрубка….</P> <P>– Антон Митрофанович, а почему он назвал вас танцором? – спросил я в недоумении.</P> <P>– Оце на роман тянет! Кино в двух сериях, – Чиж поднялся, ткнул кулаком себя в бок, потрогал усы. – Длинная балачка началось всё ещё до войны, в Сарнах….</P> <P>… В сорок пятом году на Полесье вернулась Советская власть. Это вам, хлопцы, известно.</P> <P>– Точнее – в сорок четвёртом, – уточнил Фокин. – У меня отец был убит под Ковалём. Местные бандиты….</P> <P>– Разделяю твое горе, друже! Так вот. При немцах я работал в бригаде путейцев. Батько за магарыч устроил, щоб швабы не угнали меня в Неметчину. Советы меня, як уже имеющего опыт, послали на курсы бригадиров пути. Были такие при дистанции в Сарнах. Начальником там был Нестор Нестеренко. Он из присланных с востока. Не то из Рязани, али с Волги откуда-то. Жил он без семьи на частной квартире. Дело путейское знал назубок. </P> <P>Вот кончилась учёба. Выпускной вечер. Собрались в красном уголке конторы ПЧ. Длинный стол под белой скатертью. На тарелках всякая всячина. И цветы, цветы, цветы. И на столе, и на подоконниках. Нестеренко был без ума от цветов. Развёл вокруг конторы клумбы да грядки с анютиными глазками, ирисами, гвоздикой. И на переездах, и вдоль бровок да в ростках пикетных столбиков и верстовых столбиков. Наставительную речь его до сих пор помню: «Колокольчики вы мои ненаглядные! Живите сами красиво. Людей радуйте красотой! Не позволяйте себе завянуть в любое время жизни!». Потом были танцы под гармонь. И Нестеренко вышел в круг. Мы притихли: «Неужели опять речь?!». А он гармонисту: «Шпарь цыганочку! Да с выходом!». И пошёл выкаблучивать так лихо, що ветром подуло. У девчонок юбочки затрепетали, будто шквалом махнуло. Мы – во все глаза на него….</P> <P>Потом напала на меня думка: научиться! День и ночь маялся. Ездил в Сарны советоваться с Нестеренко. Иншие про работу, а я всё про цыганочку с присядкой.</P> <P>Оцэ первая серия, Яковлевич. </P> <P>Чиж самодовольно подкрутил усы. Растёр подбородок со шрамом. Отпил из стакана нарзану: </P> <P>– Всяк выпьет, а крякнет не каждый!</P> <P>Барабанов любил отмечать вехи на 501-й стройке. Сдали пе-регон под временную эксплуатацию – личный праздник для него. Дотянули мы рельсы до Оби. В морозы. В буран. Через болота, речки и протоки, через горы да пригорки. Сколько всего было! И сейчас сердце мре. Носилки да лопаты, кирки да топоры, зубила да кувалды – нос в крови, да наше бэрэ!</P> <P>В центре лагзоны собрали вольных и невольных. Заключённым на обед подали мясной суп из оленины. Пареную нельму с макаронами. Крутой чай со сгущенным молоком. И хлеб без нормы. А ещё – сутки отдыха! Сводили в баню. Сменяли нижнее бельё. У кого чуни продырявились – новые выдали. И разрешили всем написать письма родным с отправкой, конечно, через контору.</P> <P>Вольные праздновали отдельно. В лагерном клубе. Просто длинный барак с просторным залом. К «чистым» примешали чуток «нечистых», – отличившихся на перегонах работяг и отдельных бригадиров из «контриков». Попал и я. завели в зал. Обомлел от яркого электрического света и аппетитного запаха. На столах блюда не блюда, еда не еда, белый хлеб горками. На блюдцах кружки лимонов. Бутылки с чем-то тёмным. Но нас, «нечистых», сразу отвели в угол, за более скромные столы. За всем следили причиндалы из свиты Барабанова. Бобик из конвоя рассадил нас по заранее составленному списку. </P> <P>В зале всё, как бывало на материке по торжественным датам. И речи, и поздравления, и обещания работать ещё лучше. Было как-то удивительно. За стеной вьюга гуляет. Под ногами часовых поскрипывает замёрзший снег, а тут – тепло, светло, баянист играет. Пьют и едят, будто бы не на каторге, а в свободном обществе. Бутылки пустеют. Гомон разгорается…. </P> <P>И в нашем закутке повеселело – винца кисленького досталось меньше, чем по рюмке. Да после голодухи и работы на стуже тепло прокатилось по жилам и в голове шарики покатились….</P> <P>И всё-таки гуляющие нет-нет глянут на Барабанова. Он си-дел за поперечным столом. Китель распахнут. Подтяжки видны на белой рубашке. Ордена и медали в свете поблескивали. По дальности я не различал те награды. Чуб, с вкраплённой сединкой, спадал на лоб. Он швырком отбрасывал его назад. А лицо обветрело, как и у большинства работавших на открытом воздухе. Морозяка – под пятьдесят! А с ветерком достаёт до кишок!</P> <P>Меня поразило одно кино. За спиной стула, на котором си-дел полковник, маячил офицер при золотистых погонах. По его взмаху рукой зеки-официанты мгновенно меняли блюда перед начальником стройки. Он же наливал в рюмку водку, а в фужер, как я догадывался, минералку, судя по пузырькам газа.</P> <P>И вдруг тот от генерала прямиком в наш закуток. Подзывает меня. Я отрапортовал, как принято в зоне, лагерный номер и статья по УК РСФСР. «Пойдём!».</P> <P>Вот тут началась, хлопцы, вторая серия моего кино. Винцо-то во мне бродило – лёгкость в походке. Думав соби: хуже не будет!</P> <P>«Лучший на укладке решёток!» – сказал офицер. Тут я увидел Барабанова и на столе букет цветов. На гладко выбритых щеках заметны трещинки морщинок. «Здравствуй, ударник!» – фикса на верхнем зубе его блеснула под электричеством. – «Здравия желаю, гражданин начальник!». А самого митусь в башке: где я видел похожее? Перевёл глаза на цветы: да на выпускном в Сарнах! И усмехнулся нечаянно. «Колокольчики мои…». Ни хрена соби, колокольчики на Крайнем Севере под автоматом. И почему-то пропала у меня боязнь перед начальником стройки – царём и Богом над тысячами душ «номерников» и «вольняшек» с вечными поселенцами. Поднял глаза на Барабанова. «Что заметил смешного, Чиж?» – и глаза его налились суровостью. А мне винцо смелости придало. – «Вспомнил, як перед войной учился в Сарнах, як на выпускном вечере начальник дистанции пути цыганочку исполнял!». Растаяла льдинка в его светлых глазах. – «А ты можешь?» – «Запросто, гражданин на-чальник!». Пока мы разговаривали, в зале стоял гомон, прокидывались смешки. Барабанов обернулся к порученцу: «Распорядись!». Тот протолкался к баянисту. По слухам, тот был из композиторской бражки. Провёл пальцами по кнопкам баяна. Я уловил задорный наигрыш. Наструнился. Правую руку, как когда-то Нестеренко, – на затылок. Другую – на грудь. А ботинки на мне – новые. И брюки – не последнего срока носки. Казённая рубаха – под матерчатым поясом. Как грохнул во весь голос: «Жарь с выходом!». Толпа окружила нас. Притопнул. Прихлопнул. И снова горланул: «Гуляй, голь, пока цел поколь!». Ноги сами выкручивают коленца. С носка – на каблук. С каблука – на носок. Этаким фортом дёргаю головой, бью себя по груди. Руки – на шею. Руки – на поясницу. Музыка ускоряет бег. Приседаю. Ладошками под коленом – хлоп-хлоп. </P> <P>Барабанов подошёл ближе. Ладошки пустил в ход. А я – то по полу, то себя – по бёдрам. Горланю: «Дроби, дроби, бей, но-ги-руки не жалей!». Топнул. Руки – на затылок. Голова гордо повёрнута к полковнику: «Знай наших!».</P> <P>Полковник возвращается. Порученец тянет меня следом. Барабанов сам налил рюмку водки, подаёт мне.</P> <P>– С детства не приучен, гражданин начальник! – руки держу по швам. – Батько не позволял спиртное.</P> <P>– Умный у тебя батько, Чиж! – полковник поставил рюмку на стол. С доброй усмешкой добавил: «Выкаблучиваешь ты здо-рово! Где научился такому плясу?». – «Самоучка, гражданин начальник».</P> <P>Полковник застегнул китель, провёл ладонью по наградам, притушивая их перезвон.</P> <P>– Зачётные дни имеешь?</P> <P>– Бригадирам не положено, гражданин начальник.</P> <P>– Запиши, надо поправить, – это он офицеру с золотыми по-гонами.</P> <P>– Когда срок?</P> <P>– Ещё пять лет.</P> <P>– Старайся, уедешь раньше.</P> <P>Я переминался с ноги на ногу. Он заметил. «Что ещё, Чиж?» – «Угол бы отгородить в бараке. Сойтись хочу с женщиной для семейной жизни». Лицо полковника напряглось. «Из зоны?».</P> <P>– Номер одна тысяча двести сорок три. Пятьдесят восьмая прим девять.</P> <P>Барабанов подозвал начальника участка. «Посмотри. Устрой по-доброму». Приблизился ко мне. Обдало запахом одеколона. «Уважил не потому что ты лихо пляшешь. Потому, что ты не потерял себя в здешнем мире и ударно работаешь…».</P> <P>– Вот такое кино, хлопцы! Братва в бараке подтрунивала: «Выплясал послабление!». Шутили без зависти. Они знали, що я николы не капал на товарищей, прикрывал провинившихся. Бывало, политиков ограждал от блатников – пригодились уроки по боксу. Занимался в секции, когда учился на курсах в Сарнах.</P> <P>– Были ещё встречи с Барабановым? – спросил я Чижа.</P> <P>– Не довелось после случая с Галкой…. Спасибо ему. А того здыдня, что заставил Галку тащить мостовой брус, я всё же прищучил. Галина оклемалась и просит меня: «Обошлось, не затевай бучу, Тоша!». При встрече с «кумом» откровенно рассказал про старшину. Бачу, старшину без погон и ремня ведут в кутузку. Загремел в дисбат. А за мост речь повёл с начальником участка. «Не уберёте, найдёте в болоте скелет кавказца, обгрызенный песцами да волками!». Убрали….</P> <P>Барабанова, говорят, после пятьдесят третьего направили на Дальний Восток, – сказал Фокин. – В ведомства Дальнестроя….</P> <P>– Вон, куда турнули умного офицера! – Антон Митрофанович попил нарзана, полез под одеяло. – А мэни вот лежи, як тот заяц, що обморозил уши среди лета…</P> <P>(Продолжение следует)</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?39117'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=39117'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]