Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <span class="date"><span>06 февраля 2009 10:58</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара)</h3> <h2>Река времён</h2> <P>(Роман-летопись в четырёх книгах)<BR>Книга первая<BR>Золотой замок<BR>Начало и конец</P> <P> </P> <P><B>Возвращение на Кавказ. Туркестанский поход</B></P> <P>Примерно с середины 1855 года Тимофей Варламович в течение четырёх лет принимал самое непосредственное участие в Кавказской войне. Рассказ о событиях той поры нуждается в небольшой преамбуле, и чтобы не нарушать их достоверности, приведу выдержки из исследований А. Гордеева. </P> <P>«В 1844 году, писал он, – наместником на Кавказе был назначен Светлейший Князь Михаил Семёнович Воронцов, генерал-фельдмаршал. Он пробыл в этой должности вплоть до своей кончины в 1856 году, то есть, двенадцать лет. </P> <P>Через год после его назначения Наместником, император Николай Первый приказал взять резиденцию Шамиля – Дарго… </P> <P>Аул Дарго находился в области Андии, со всех сторон окружённый хребтами и прорезающими их ущельями. Русским войскам предстояло вначале подняться на высокий горный массив, что заняло две недели; на дальнейшем пути все встречные аулы оказались сожжёнными по приказу Шамиля, а дороги преграждены поваленными деревьями и валунами. </P> <P>Преодолевая завалы и сопротивление неприятеля, русские заняли Анди и остановились в ожидании транспорта с продовольствием и боеприпасами. </P> <P>После короткого отдыха, оставив в ауле небольшой гарнизон, а также раненых и больных, Воронцов решил продолжать движение основными силами с целью захвата Дарго. </P> <P>Первоначально дорога спускалась с вершины хребта Речел и с «Чёрных гор» к верховьям реки Ак-Сая, и далее, через возвышенную поляну выходила в долину Дарго. </P> <P>Шамиль после боя оставил аул и, перейдя Ак-Сай, занял дорогу, по которой должен был пройти транспорт.</P> <P>Отряд, высланный Воронцовым навстречу ему, натолкнулся на засады чеченцев, атаковавших одновременно и транспорт. Пришлось пробиваться штурмом и, после значительных потерь, выйдя к транспорту, опять-таки с боями сопровождать его до Дарго. </P> <P>Большая часть припасов, находившихся в транспорте, оказалась разграбленной горцами, поэтому задерживаться в Дарго не имело смысла, и было принято решение, оставив его, возвращаться обратно. </P> <P>Шамиль разгадал намерение русских и успел взять под свой контроль лежавшие на их пути хребты. Вновь отряду предстояло пробиваться с боями, неся тяжёлые потери. С большим трудом, без боеприпасов, русские вышли к аулу Шаухан Берд и остановились в ожидании подмоги извне. </P> <P>Горцы, зная об отчаянном положении отряда, многократно атаковали русских крупными силами, но к вечеру 18 июля высланная подмога под началом генерала Фрейгата, преодолев за три дня сто вёрст, вышла к осаждённым и, сломив ожесточённое сопротивление противника, соединилась с ними. На том одна из самых значительных операций того периода была к 20 июля завершена и российские войска вернулись ни с чем к Гизель аулу. </P> <P>После этой неудачи князь Воронцов пришёл к выводу о необходимости изменить принципы ведения войны с горцами. Он применил тактику окружения укреплений, прорубки просек с последующей прокладкой по ним дорог вглубь Чечни. </P> <P>Шамиль осознавал какими опасными последствиями грозят ему эти действия, и всячески препятствовал им. </P> <P>Таким образом, главные усилия борьбы с горцами сосредоточились в Чечне, на левом фланге кавказской оборонительной линии. Наряду с терскими казаками, на этом участке фронта действовали Двадцатый и Семнадцатый Донские казачьи полки под командованием генерала Бакланова Якова Петровича. Они не только прорубали в горных лесах просеки, отражая набеги чеченцев, но и сами атаковали аулы, постоянно держа их в напряжении.</P> <P>С 1853 года Россия начала военные действия на Кавказе против Турции, крупные силы которой дислоцировались вдоль всей пограничной линии.</P> <P>Турки сразу же повели широкую пропаганду среди горцев, призывая тех к более результативному сопротивлению русской экспансии. Однако Шамиль остерегался прямой зависимости от Турции и тех же англичан, что не помешало ему, конечно, использовать возникшую ситуацию для воодушевления своего войска. </P> <P>В течение 1854 года турецкие войска понесли ряд поражений и в количестве шестидесяти тысяч человек были загнаны в Карс. Со следующего года началась планомерная осада города. Командующий операцией генерал Муравьёв сосредоточил под стенами двадцать одну тысячу пехоты, три тысячи кавалерии и три тысячи казаков. Но второго сентября в Батуме высадился десант Омара-паши. Одновременно поступили сведения о падении Севастополя, что подняло настроение как у осаждённых в Карсе турок, так и у горцев. </P> <P>Омар-паша потеснил русские войска под началом Багратиона Мухранского и занял Мингрелию. Укрепления Карса были усилены, гарнизон, возглавляемый английским генералом Ландхерстом, всемерно подготовился к отражению штурма. </P> <P>Несмотря на возражения генерала Бакланова, производившего разведку укреплений Карса, Муравьёв решился на штурм, но успеха не достиг. Около семи тысяч русских солдат остались под стенами крепости. Кроме того, возникла угроза со стороны стоявшей в Мингрелии армии Омара-паши, в которую входило до двадцати тысяч регулярных войск, восьми тысяч башибузуков2 и сорока орудий. </P> <P>Муравьёв предпочёл не рисковать и собирался уже снять осаду, но Бакланов сумел отговорить его – на этот раз он был за штурм.</P> <P>19 февраля Карс пал. Русские взяли тридцать тысяч пленных вместе с генералом Ландхерстом...»</P> <P>Эти события и обусловили появление Тимофея Варламовича на Кавказе. В составе конвоя Великого Князя Михаила Николаевича он прибыл под Карс незадолго до падения крепости. </P> <P>После того, как Отдельный Кавказский корпус преобразовали в армию Наместника, Муравьёва сменил Светлейший князь Александр Иванович Барятинский, и прадед получил разрешение остаться в действующих на Кавказе войсках. </P> <P>«Для Шамиля наступил период неудач, – пишет далее А. Гордеев, – что отражалось на его престиже. Всё левое побережье реки Сунжи заселили казачьи станицы. Просеки проникали вглубь Большой Чечни и население либо бежало, либо отдавалось в подданство России. </P> <P>После ряда безрезультатных стычек с русскими войсками Шамиль вынужден был оставить Чечню и бежать на реку Мичик, где выстроил мощные укрепления. Войдя в сговор с вождём западных черкесских племён, приказал тому вторгнуться в Кабарду, поднять в ней восстание и, опустошив окрестности Пятигорска, нарушить сообщение между Ставрополем и Владикавказом. Сам же рискнул двинуться на лезгинскую линию, угрожая Тифлису. </P> <P>Но это был уже излёт имама. Горцы, уставшие от неудач и деспотизма Шамиля, не проявляли былого энтузиазма. Черкесов Западного Кавказа, выступивших против русских, разбили наголову; отряд армии Наместника перевалил через главный хребет Дагестана и оказался в тылу у Шамиля»... </P> <P>А потом последовали Авария, Койсуба, Бумбета, Андия, Ведено и другие верхние области. 25 августа 1859 года штурмом взяли неприступный Гуниб и пленили Шамиля. </P> <P>Через эти сражения и прошёл совсем тогда ещё молодой Тимофей Варламович. В день падения Гуниба ему было всего двадцать пять лет. </P> <P> </P> <P>* * * </P> <P>В доме на хуторе Астаховка висел большой портрет Александра Второго, писанный маслом с фотографии, которую Император подарил прадеду при посещении лазарета в болгарском городке Горний Студень. А ещё была картина художника Кившенко; на ней к князю Александру Барятинскому, сидящему в окружении офицеров Кавказской армии, подводят пленённого Шамиля. На втором плане, среди терцев в высоких белых папахах, выделяется молодой казак со знаменем в руке. В нём без труда узнаётся Тимофей Астахов, участвовавший в штурме аула Гуниб.</P> <P>Русское боевое знамя в заоблачных высотах Кавказа, на вершине неприступной горы с отвесными склонами, у стен последней крепости Шамиля…</P> <P>Я с такими подробностями описываю эту картину, потому что сохранилась репродукция с неё. И сейчас, когда пишутся эти строки, она у меня перед глазами. Надпись гласит:</P> <P>«Покоренiе Кавказа. Имамъ Шамиль предъ княземъ Барятинскимъ».</P> <P>Дела давно забытых дней… Нас с юных лет приучали не обращаться к прошлому, если свыше к нему не предписано было проявлять интерес. Целые пласты отечественной истории (да и только ли истории!) стали terra incognita для подавляющего большинства советских граждан. И остаются непознанными, невостребованными до дня сегодняшнего. Может быть, в несколько меньшей степени, чем раньше, но всё же…</P> <P>До самого последнего времени история являлась наукой официальной, идеологизированной порой до полного идиотизма.</P> <P>Тот же Шамиль, как уже говорилось, был объявлен «агентом английского империализма».</P> <P>Марата, чей безмерный фанатизм и кровожадность стали причиной гибели тысяч и тысяч французов, продолжали именовать Другом народа. В его честь в Советской России нарекали корабли, улицы и даже новорожденных младенцев. А вот великого реформатора Столыпина называли не иначе, как врагом трудового народа, поскольку он – «царский сатрап, реакционер и вешатель».</P> <P>Подобную ахинею талдычили в школах и в институтах; на эти темы писались бесчисленные диссертации, ученые мужи издавали многотомные труды, становились академиками. </P> <P>А бывший пехотинец, четыре года шагавший, бежавший, ползавший по полям минувшей войны, Виктор Астафьев, просмотрев все двенадцать томов истории Великой Отечественной войны, вышедшей в свет под редакцией академика Поспелова, воскликнул в изумлении: </P> <P>– Вот тебе нà! Это что ж получается? В те же самые годы в России, оказывается, ещё одна война шла? О которой я слыхом не слыхивал и в которой участия не принимал. Чудны дела твои, Господи!..</P> <P>Не знаю, как поступили с упомянутым изданием: то ли до сих пор пылятся увесистые тома в фондах библиотек, то ли списаны в утиль за полной невостребованностью. Последнее предпочтительней.</P> <P>Сколького мы не знаем! О скольком, удивительно интересном и безмерно важном для национального самосознания и национальной же самодостаточности, узнаём порой совершенно случайно.</P> <P>Ну кто сейчас, кроме узких специалистов-историков, ведает о Константине Петровиче Кауфмане, Туркестанском генерал-губернаторе? А ведь его вклад в укрепление российской державы трудно переоценить. Имя этого незаурядного человека тесно связано с присоединением к России обширных территорий, занимаемых с недавних пор суверенными среднеазиатскими республиками.</P> <P>Следует упомянуть, что задолго до прибытия в Среднюю Азию, то есть до 1867 года, Константин Петрович проявил себя как талантливый военный инженер, как боевой офицер отменной храбрости и как крупный, прогрессивно мыслящий администратор.</P> <P>Его немецкие предки, приехавшие когда-то в Россию, были, если судить по фамилии , людьми не высокородными. Окончив инженерное училище, Кауфман многие годы провёл на Кавказе, участвовал в десятках сражений. Во время Крымской кампании, после штурма Карса, считавшегося крепостью неприступной, Константин Петрович получил одну из самых любезных сердцу каждого офицера наград: Золотую Саблю с надписью «За храбрость».</P> <P>Потом, состоял в свите Императора, занимал ряд высоких постов в военном министерстве; в течение нескольких лет был Виленским генерал-губернатором. Так что ещё задолго до начала Туркестанской эпопеи его послужной список впечатлял. Поэтому назначение Константина Петровича всеполномочным представителем Российской Империи в краях диких и необузданных случайностью не назовёшь.</P> <P>В последующих событиях он стал главным действующим лицом, соединив в себе и военные, и гражданские начала. Проводимая им умная, гибкая и дальновидная политика, основанная на терпимости и гуманизме, позволила добиться превосходных результатов в обширнейшем крае, который до появления здесь русских находился в полном и безнадёжном экономическом упадке. Исчерпавшие себя феодальные отношения, в сочетании с остатками родо-общинных канонов и рабовладением, обрекали народы, кочевавшие по бескрайним и в большинстве своём бесплодным пространствам, на самое жалкое существование.</P> <P>Далеко не апологет русского самодержавия Ф. Энгельс, тем не менее, делился со своим другом и идейным вдохновителем К. Марксом такими мыслями: </P> <P>«Россия действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку… Господство России играет цивилизаторскую роль для Чёрного и Каспийского морей и Центральной Азии…»</P> <P>За спиной русской армии, с великими трудами и муками пробивавшейся к будущим восточным рубежам российского государства, оставались не разор и пепелища, а оросительные системы, дороги, осевшие на начавшую плодоносить землю кочевые племена. Оставались новые города, почтовые станции, а также – школы, прогимназии и первая в этих забытых богом местах публичная библиотека, открытая в Ташкенте.</P> <P>За всеми свершениями, конечно же, стояла прозорливость, невероятная энергия, обширные познания и мудрость Константина Петровича Кауфмана.</P> <P>Я вовсе не собираюсь идеализировать давно минувшие события, представлять их в розовом свете, отнюдь. Военные походы неизбежно связаны с кровью, смертью, страданиями многих людей. И тех, кто пришёл, дабы утвердиться, и тех, кто противостоял им. Об этой стороне Туркестанских походов с точностью и лаконизмом, достойным документального кино, поведал на своих полотнах Верещагин. Достаточно вспомнить хотя бы его «Смертельно раненого солдата» и «Апофеоз войны».</P> <P>Касаюсь этой темы ради того, чтобы ещё раз восхититься одной из славных глав российской истории, не просто забытой, но и бездумно перечёркнутой недавней, разорительной для державы политикой. («Берите суверенитета сколько унесёте!..» Вот и потащили. Не своё – наше! В лучшем случае – общее)…</P> <P>В Туркестанских походах впервые ярко засверкал полководческий талант Михаила Дмитриевича Скобелева. Проницательный Кауфман сумел разглядеть в молодом и блестящем столичном офицере, «петербургской штучке», человека, на которого можно было положиться в самом сложном, рискованном, предельно трудном деле.</P> <P>Правда, поначалу не всё пошло гладко – вспыльчивый, не терпящий малейшего пренебрежения к себе Скобелев дважды дрался на дуэли с обидчиками, и Кауфману ничего не оставалось делать, как откомандировать его. Но Скобелев отбыл не в Санкт-Петербург, а в Тифлис. Там Великий князь Михаил Николаевич, бывший тогда наместником на Кавказе, сразу приметил выделявшегося из общей среды подполковника. Его Высочество сам был изрядным забиякой, но вместе с тем и человеком, ценящим чёткие, решительные и, самое главное, результативные действия. Так что ему импонировала не только лихость Скобелева и его слава бретёра, но и неуёмное стремление, а также умение активно действовать, быть проводником собственных, как правило, неожиданных и нестандартных идей. </P> <P>– Здесь тебе, сударь мой, не развернуться по-настоящему, всё основное давно позади. В Туркестанских же краях простору куда больше представится. Поход на Хиву грядёт. Хотел бы вернуться под крыло Константина-свет Петровича?</P> <P>– Счёл бы за честь, Ваше Императорское Высочество!..</P> <P>Весной 1873 года Скобелев возглавил двухтысячный авангард Мангышлакского отряда, в который кроме пехоты и артиллеристов входили две сотни казаков. С этого начался для Михаила Дмитриевича Хивинский поход. Для него и для есаула Войска Терского Тимофея Астахова, сумевшего (надо полагать, не без протекции Наместника) в очередной раз отбыть на время из Конвоя, получить, как сказали бы сейчас: «долгосрочную командировку в горячую точку».</P> <P>Туркестанская кампания была изнурительной не только из-за бесчисленных и кровопролитных стычек, осад и штурмов городов, но и из-за необходимости бороться с самòй природой, столь необычной и непривычной для русского человека.</P> <P>Уходящие за горизонт, текущие как вода, пески пустынь, миражи, подрагивающие над изъеденными солью такырами, нестерпимая жара, засыпанные отступающими кочевниками колодцы, колючий кустарник, пригодный на корм только верблюдам. Но и этим выносливейшим животным сплошь да рядом отказывали силы. Что уж тут говорить о лошадях? И лишь солдаты держались до последнего. Только вражеская пуля да ещё злая хворь, приключавшаяся от гнилой воды и несвежей пищи, могли выбить их из строя.</P> <P>Походные колонны не имели стабильного тыла, всё приходилось везти с собой: запасы воды и провианта, фураж и топливо, боепитание. Сотни тюков, бочек, мешков и вьючных ящиков громоздили на спины верблюдов, и цепочки караванов тянулись вслед за боевыми порядками пехоты. Конным было легче, если не считать того, что у каждого казака болело сердце, когда смотрел он на своего коня, измученного жарой, досыта не кормленного, всласть не поенного.</P> <P>По свидетельству Тимофея Варламовича казаки иной раз скармливали коням собственный нещедрый походный рацион – крошили краюху хлеба, смачивали её водой из баклаги, выпрашивали у кашеваров горсть-другую крупицы. Был бы конь бодр и резв, тогда и всаднику, глядишь, уцелеть удастся…</P> <P>Семьдесят лет спустя, с ранней весны 1943 года, мне привелось целый год прослужить в этих же гиблых местах. Артучилище, в которое я был зачислен курсантом, эвакуировали из-под Москвы в самое среднеазиатское пекло. Какому именно «стратегу» пришло в голову принять столь дурацкое решение судить не берусь. В высших военных инстанциях остолопов всегда хватало.</P> <P>Противотанковая артиллерия базировалась в ту пору на конной тяге, и отличные тяжеловесы-битюги, а тем паче ездовые кони, привыкшие к овсу и хорошему сену, на глазах тощали, болели, шли на приварок в училищную столовку.</P> <P>Мы, курсанты-новички, не научившиеся ещё с пользой для себя «проявлять красноармейскую находчивость» (то есть приворовывать), сами жили впроголодь, но всё же старались хоть чем-нибудь да побаловать своих коняг-доходяг. То удавалось разжиться на складе ПФС1 котелком овса, то каменной твердости солдатский сухарь солью натрёшь. И не раз думалось мне: как же в этом царстве раскаленного песка и верблюжьей колючки три с лишним года воевал мой прадед со товарищи, когда без всяких военных действий за тот проклятый год только из моего взвода двоих отнесли на погост, а четверых откомиссовали вчистую, по «белому билету» – проще говоря: отпустили домой умирать…</P> <P>Сейчас думаю о другом: как можно было с удивительной легкостью и небрежением к российским интересам пустить в распыл всё без остатка? Нелегко добытые победы русских солдат-туркестанцев, великие деяния преобразователей и цивилизаторов этого края, труд стольких поколений россиян, вложенный в его города, каналы, гидростанции, науку, культуру? Ведь без русского бескорыстия и какой-то, сплошь да рядом, безоглядной до глупости самоотдачи, республики, объявившие себя независимыми от России государствами, не превысили б по уровню своего развития того же, по сей день феодального Афганистана, с его нищетой, неграмотным населением, бесконечными межплеменными распрями…</P> <P>Но вернусь к семидесятым годам девятнадцатого столетия.</P> <P>Возглавивший Туркестанский отряд Кауфман шёл на Хиву вовсе не огнём и мечом. Напротив, он призывал население к спокойствию и несопротивлению, гарантируя ему безопасность, сохранность имущества и крова, освобождение от рабской зависимости.</P> <P>«Русские пришли не завоевывать Хиву, – убеждал он, – а наказать хана».</P> <P>Наказывать Богадур-хана было за что. Ежегодно сотни россиян оказывались в плену у хивинцев. Желанная то была для них добыча! На ближних и дальних невольничьих рынках за русских рабов давали самую высокую цену.</P> <P>Произвол, чинимый ханом и его окружением, нарушал мирное течение жизни; пустели караванные тропы, российские купцы несли разорительные убытки.</P> <P>Давать подробную характеристику «стандартному» восточному владыке занятие совершенно излишнее. Как правило, в этих людях соединяются свирепость и тирания, корыстолюбие и вероломство. При обязательном присутствии ничем неизмеримого тщеславия. </P> <P>Это – вневременные черты, свойственны всем азиатским правителям со времён оны и до нынешних дней; нескончаемая их череда тянется от батыев и кучумов до рашидовых и прочих «туркменбаши». Восток – дело не только тонкое, но зачастую и подлое, да простят меня за такую категоричность.</P> <P>История знает немногие исключения, но, по-моему, тут меньше от факта и больше от творческой фантазии придворных поэтов и песнопевцев.</P> <P>Упомянутыми выше качествами в полной мере обладал и Богадур-хан. Впрочем, как и остальные ханы, беки, автобачи, с которыми пришлось иметь дело и барону Кауфману, и генералу Скобелеву.</P> <P>В мае 1873 года, после ожесточенного штурма Хива была взята русскими войсками. При этом особенно отличился авангард Скобелева. Прорвавшись через Шахабатские ворота, он оседлал крепостные стены и бастионы, а затем, сломив сопротивление защитников Хивы на узких и путаных улочках этого древнего города, вышел к ханскому дворцу и овладел им.</P> <P>Наказание Богадур-хана обернулось для него действом чисто символическим. Кауфман наложил не слишком обременительную контрибуцию, сохранив хивинскому правителю и голову, и ханский престол, и гарем, и всё прочее. Мол, чёрт с тобой, продолжай править, но впредь будь осмотрительней; рабство в своих владениях изволь отменить да и вообще веди себя пристойно и почтительно, как и подобает российскому подданному. И ещё, к слову: не забывай доброту нашу!..</P> <P>Ах, сколько раз звучало это наивное российское послесловие: помните нашу доброту! Не к своим обычно обращались эти благие слова, к чужим. И никто никогда её не помнил. А мы всё повторяли и повторяли: бог с вами, живите себе, да помните доброту нашу…</P> <P>Покойное доживание Шамиля в Калуге; дарованное в 1869 году ему и его детям сословное звание потомственных российских дворян, милостивое разрешение на паломничество в Мекку для моления в святых местах. Интересно, где будут доживать свой век тот же Басаев? ( Бандит Басаев убит в 2006 году). Может, ему тоже предоставят возможность прокатиться за казённый счёт в далёкие края, покаяться на могиле Магомета в прегрешениях своих? И перед русскими людьми, и перед чеченцами заодно…</P> <P>Хивинский поход был лишь началом целой серии военных операций. В каждой из них принимал активное и всевозрастающее участие генерал Скобелев. Причём ни одна операция не обходилась без казаков. Михаил Дмитриевич очень высоко ценил их особые боевые качества, отменную выучку, выносливость и отвагу.</P> <P>«Я глубоко верю в казаков, – говорил он, – как в славную боевую силу, и за поход надеюсь доказать, что они ни в чём не уступят регулярной коннице».</P> <P>Не случайно в русско-турецкой войне 1877-1878 гг. в казачьих подразделениях встречалось немало недавних туркестанцев. Вот и мой прадед, как и многие другие казаки лейб-гвардии Кавказского эскадрона Императорского конвоя, отбыл на Балканы в числе самых первых. Конвой, да будет о том известно сегодняшнему читателю, в столицах не отсиживался. И царь-батюшка тоже. Это неукоснительное правило выдерживалось и в Первую мировую войну. Лишь в Великую Отечественную советский главнокомандующий все четыре года просидел за кремлёвскими стенами. Оно и понятно – порода, как говорится, не та…</P> <P>Отправляясь в свои, отчаянные по смелости рекогносцировки, Скобелев в качестве сопровождающих всегда брал казаков. Переодевшись в туркменский костюм, генерал на несколько дней исчезал из лагеря. Ночуя у ног нерассёдланного коня, обходя стороной кочевья, высылая вперед верных ему проводников-туркмен, Скобелев узнавал всё, что ему было нужно. Наносил на полевую карту пункты возможного сосредоточения отрядов противника, ориентиры, по которым следует искать колодцы, отмечал особенности местности. Это был бесценный материал, на основе его и вырабатывались планы предстоящих операций.</P> <P>Спустя некоторое время такой же метод разведки Скобелев применил в Испании. Пробрался туда инкогнито, из Франции, где проводил отпуск. На этот раз его интересовала тактика ведения партизанской войны в горных условиях. Карлисты, восставшие против испанского короля, очень успешно действовали, сдерживая и блокируя малыми силами во много раз превосходящие их по численности регулярные войска. Этот опыт потом весьма пригодился Скобелеву на Балканах, в Болгарии.</P> <P>Я преднамеренно заостряю внимание на всём, что связано с личностью и деяниями Михаила Дмитриевича. Его почитал мой прадед и во многом старался следовать примеру своего, более молодого по возрасту командира. Даже внешне – бороду носил «под Скобелева», расчёсанную на две стороны, всем черкескам предпочитал белые, как у Ак-паши1.</P> <P>Конечно, Тимофей Варламович много и подробно рассказывал в семье и о Хивинском походе, и о последовавшем за ним Кокандском, и о военной экспедиции за Алайский хребет, во владения царицы южных киргизов Курбаджан-Датхо. Эти события прямо связаны с именем Скобелева. Во время Алайской экспедиции Михаил Дмитриевич был не только организатором и главой похода, но ещё и пребывал в должности генерал-губернатора Ферганской области. Именно её границы предстояло твёрдо очертить как новые юго-восточные рубежи Российской Империи.</P> <P>Ну а если говорить о самих киргизах, то в память об Ак-паше осталась им обычная русская коса. До этого они не знали о существовании такого нехитрого приспособления, с помощью которого можно в считанные дни заготовить для скота прокорм на всю долгую зиму. В горах Киргизии она не менее сурова, чем на равнинных просторах России.</P> <P>Подробности этого периода жизни Тимофея Варламовича были хорошо известны всем членам нашего семейства. Беда в том, что в советские годы о них старались, по причинам вполне понятным, не слишком часто вспоминать. Тем более не хотели «забивать ребёнку (то есть мне) голову тем, о чем ему лучше бы не знать – мало ли что?!» Подобные фразы я частенько слышал; понимаю и оправдываю тех, кто произносил их. В те отвратные времена память становилась опасным достоянием.</P> <P>Но уцелели, скажем так: овеществленные свидетельства. Круглое походное зеркало прадеда, оправленное в серебро. Такая же серебряная, с чернением монетница. Запоясный кошелёк из замши с кольцами слоновой кости, текинский ковер и чиордес2 с великолепным орнаментом и вышитыми по кругу сурами из Корана. На нём, скорее всего, совершали намаз какие-нибудь высокопоставленные кипчаги, потому что именно с разгромом Абдуррахмана-автобачи – их предводителя – и связано появление у Тимофея Варламовича этого молитвенного ковра. Ещё – упоминавшиеся часы принца Альберта Прусского и круговая казачья чаша из литого серебра.</P> <P>Каждая вещь – отдельная история, дополнительный штришок в размытых очертаниях старой и некогда прекрасной картины.</P> <P>Текинский ковер – вот он, передо мной. Ему, наверное, лет сто пятьдесят, а то и все двести. Но краски по-прежнему живы и ярки; замысловатый, геометрически неточный рисунок не спеша плывёт по мягкой шерстяной основе, как по песку караванной тропы. Чьи тонкие, смуглые пальцы выткали эту восточную фантазию, чьи чёрные, узкие глаза следили, как сливается желтизна осенней степи с алым огнём пастушьего костра, с тусклым серебром уползающей под камень гюрзы?</P> <P>Где вы, люди забытого российского прошлого? Почему не сумели передать нам, будущим, скорбный опыт своих неудач, горечь зря пролитой крови, терпкую соль пота, окропившего тяжкий труд, невостребованный потомками?</P> <P>И теперь мы повторяем этот путь сызнова, в который раз платя по счёту. Всё той же скорбью, кровью, пòтом…</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?39177'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=39177'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]