Феномен образца 1941 года (документально-художественная повесть о необыкновенной судьбе русского солдата времен 2-й мировой войны) На конкурс «Служу народу и Отечеству!» имени Героя Советского Союза В.В. Карпова : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/38583/index.shtml'>Ефим Гаммер </a></h1> <span class="date"><span>13 февраля 2009 10:05</span></span> <h3><i>Автор:</i> Ефим Гаммер (г. Иерусалим, Израиль)</h3> <h2>Феномен образца 1941 года (документально-художественная повесть о необыкновенной судьбе русского солдата времен 2-й мировой войны) На конкурс «Служу народу и Отечеству!» имени Героя Советского Союза В.В. Карпова</h2> <P><B>12. Плен</B></P> <P>Туман струится по сосновым корням, сбивается в пружинистые комки, и тогда, клочкастый, тягостно напоминает бельма. Эти бельма незрячие смотрят повсюду и кажется, что мир ослеп, не видит самое себя, не то что пять-шесть десятков бойцов.</P> <P>От группы отделяется один – в ватнике и пилотке, с выгнутым финским ножом в руке.</P> <P>Полицай бродил вдоль сарая, приспособленного под склад ГСМ – горюче-смазочных материалов, который и предстояло уничтожить спецназу. Он шагал, ссутулясь, и спиной своей, чувствительной к неприязненным взглядам, уловил опасность. Мгновенно обернулся, сдернул с плеча карабин и, в тумане различив метнувшуюся к нему тень, нажал на курок. Грохнул выстрел.</P> <P>“На внезапность уже нельзя уповать”, – подумал лейтенант, услышав выстрел, донесшийся до опушки леса. Но к чему внезапность? По данным разведки в поселке всего несколько полицаев. Распотрошить их – и вся недолга! Что они для его отряда? Главное – взорвать склад с горючим!” И он, совершив в горячке непоправимый промах, повлек за собой бойцов. Туда... вперед...</P> <P>Не знал и не мог знать лейтенант, что накануне вечером в поселок прибыла немецкая воинская часть и остановилась здесь на ночлег.</P> <P>При первых же выстрелах немцы откликнулись автоматными очередями. Сначала вразнобой, потом плотней и плотней. Темные фигурки отделялись от приземистых домиков, собирались в цепи, уверенные, брызжущие свинцом, берущие отряд в полукольцо.</P> <P>Лейтенант что-то кричал, отмахивая сжатым в кулаке наганом. Дикий напор атаки потерял свою силу. Строй смешался. Дима уже не различал рядом с собой Андрея. Он остановился, не понимая происходящего. Бойцы отряда отступали. Рядом с Димой упал вниз лицом пулеметчик. И тотчас над ним возник лейтенант. Выхватив из мертвых рук пулемет, он толкнул Диму в грудь – мол, уходи, и обернулся к поселку. Выпрямившись в полный рост, лейтенант держал изрыгающий пламя тряский “дегтярь” и медленно вел стволом по горизонтали. Совершив промах, он искупал его собственный кровью.</P> <P>Словно незримый боксер нокаутирующе вбил кулак в поддых лейтенанту.</P> <P>Дима отбежал от командира, но повинуясь какому-то внутреннему приказу, оглянулся. Он видел, как лейтенант согнулся и упал головой в корневище сосны, напрягся, хотел закричать, позвать на помощь, но издал лишь неслышный в суматохе боя горловой звук.</P> <P>– Командир! Командир! – завопил его внутренний голос, неузнаваемо страшный. Броском он преодолел отделяющие от лейтенанта несколько метров. Взвалил тяжелое тело на спину, рванулся в лес. И вдруг нечто упругое, похожее на волейбольный мяч, но гораздо более тяжкое, обрушилось на затылок. Он только и успел, что заметить, как разгладился туман и ленский высокотрубный пароход врезался в гранитный утес.</P> <P>Очнулся он в сарае. Сквозь щели в двери виден был часовой со “шмайсером” на груди.</P> <P><B>13. Допрос</B></P> <P>“Плен, плен, плен”. Дима ощутил непривычную тяжесть в теле, тупо ныл затылок, на ладонях проступал пот. Перед ним проходили неясные видения. Но мысль не могла ни за что зацепиться, пока не прорезался в воображении угловатый, нестерпимо яркий оскал командирского рта и плещущий пламенем “дегтярь”. Внутренний оппонент очнулся от обморока:</P> <P>– Что же это такое? – кричал он визгливым голосом. – Подвел! Всех подвел! Нельзя тебе в плен, нельзя! Фашисты на весь мир раструбят, что русские уже калек в армию призывают – довоевались!</P> <P>Запах сена, некогда милый, был сейчас ненавистен. Он напоминал о родной сибирской стороне, о парном молоке и заливных лугах. Прочь молоко и луга – надо собрать волю в кулак! Всегда он рвался из себя наружу, чтобы стать понятным людям. Но теперь он обязан уйти глубоко вовнутрь, спрятаться в непроницаемом ящике своей глухоты и немоты. Он, глухонемой от рождения, вступал в поединок с безотказной машиной вермахта – глухой к чужим страданиям, немо, без осуждения, исполняющей самый варварский приказ. В этом единоборстве ему предстояло изображать из себя вполне здорового человека, красноармейца, отказавшегося отвечать на любые вопросы.</P> <P>Дверь сарая распахнулась. На пороге стоял солдат и пальцем манил к себе:</P> <P>– Ком, ком.</P> <P>Дима поднялся. Голова закружилась, дурнота подступила к горлу. Преодолев недомогание, босой, без ремня и пилотки, он шагнул к выходу. Машинально одернул гимнастерку и застегнул пуговицы, но тут же, устыдясь, рванул ворот, и пуговицы посыпались на землю.</P> <P>Под конвоем его вели к штабу. Дима шел, глядя себе под ноги – ему было совестно показаться на глаза людям. А когда поднял голову, то увидел строящуюся на деревенской площади виселицу.</P> <P>Его ввели в комнату с низким потолком, с письменном столом в центре и кожаным диваном у стены – прежде в этом доме, видимо, располагался сельсовет. Окна выходили на площадь. Из-за стола поднялся коренастый человек в офицерском френче, с крестом на левом кармане и цветным язычком орденской ленточки. На правой квадратной петлице – молнии.</P> <P>“Эсэсовец”, – понял Дима.</P> <P>На диване сидели полицейские. От всех четверых, отличившихся в бою на рассвете, шел сильный дух винного перегара. В комнате присутствовал еще один человек, судя по всему, штатский. Он был одет в синий двубортный костюм. Еще какое-то мгновение Дима рассматривал кабинет. Отчего-то его внимание останавливалось лишь на мелочи: прыщики под глазами у офицера, подрагивание рук у совершенно седого полицейского, забытая на стуле детская игрушка – ванька-встанька. Но тут он заметил, как человек в гражданском костюме принялся хватать ртом воздух.</P> <P>“Приступили к допросу”. Корзенников отвел взгляд в сторону.</P> <P>Полицейский по кличке Седой, сонный после попойки, клевал носом. Вкрадчивая речь переводчика усыпляла.</P> <P>– Унтерштурмфюрер СС господи Краузе желает знать, какой путь изберет доблестный солдат – жизнь или смерть? Просим отвечать сразу же, без проволочек. Если у солдата на уме второе, то он составит компанию еще пятерым, взятым в плен на днях, и не далее как через час предстанет перед господом богом. Так что доложить господину унтерштурмфюреру?</P> <P>Дима не видел слов, рождающихся в припухлых губах переводчика. “Говорить меня и силком не заставят”. Горестная улыбка тронула его лицо.</P> <P>– О, солдат настроен оптимистически. Значит... жить? – подхватил переводчик, по-своему истолковав подобие улыбки на лице красноармейца.</P> <P>Корзенников резко отвернулся к окну. На площади заканчивали строить виселицу, перебрасывали веревки через перекладину. Почему-то три веревки.</P> <P>Переводчик что-то сказал офицеру. Тот согласно кивнул, щелкнул ваньку-встаньку по лбу и закурил.</P> <P>– Как я догадываюсь, молчание – знак согласия, – продолжал штатский. – Доблестный солдат, который не покинул тело убитого командира, принимает наше условие и предпочитает жизнь смерти? А теперь перейдем к делу. Германское командование интересуют все данные о воинской части, атаковавшей поселок: численность, вооружение, место базирования.</P> <P>Дима наблюдал за споро идущей работой на площади: тугие узлы оплели брусок дерева, петли качались внизу.</P> <P>С горечью подумал, что где-то рядом томятся в неволе такие же, как он, парни. Но не провести с ними свои последние часы. Он вынужден торчать здесь, перед этим фашистом, курящим в кресле, кинувшим ноги в начищенных сапогах на высокую табуретку и изучающим его с любопытством.</P> <P>Несмотря на Димино молчание, переводчик не сменил манеру ведения допроса, рассчитывая своим сарказмом сразить красноармейца. Но терпение терял, в голосе появились угрожающие нотки.</P> <P>– Солдат изволит играть в молчанку? Не советую. Если солдат не понимает обходительного отношения, пусть пеняет на себя – примутся за него по-настоящему.</P> <P>Стоилу штатскому повысить голос, как это раздражающе подействовало на седого полицейского. Очень он не любил начальственного тона. Сонливость улетучилась: “Хоть бы шлепнули его побыстрей, надоело”.</P> <P>– Солдат изображает из себя глухонемого? – продолжал переводчик. – Напрасно. Придется об этом скоро пожалеть.</P> <P>Когда Дима отвел взгляд от площади, где раскачивались веревки виселицы, он увидел, как офицер зло оттолкнул табуретку и шагнул к нему, поводя большим пальцем левой руки по костяшкам кулака правой. Приблизился, взглянул исподлобья. “Сейчас врежет”, – уставился Седой на офицера.</P> <P>Показное движение левой рукой, пленный отпрянул корпусом. И тут могучий апперкот правой поверг его на пол.</P> <P>– Браво! Стопроцентный нокаут! – переводчик перешел на немецкий. – Представляю себе, каким вы были на ринге, господин унтерштурмфюрер! Такого мощного апперкота мне не приходилось видеть и у профессионалов.</P> <P>Красноармеец замычал что-то неразличимое, шатко привстал на четвереньки. Чугунный мысок сапога с размаху врезался ему в бок. Корзеников дернулся и затих. Минута, вторая, третья. Он вновь стал собираться в комок, с трудом подтягивая непослушные ноги к рукам, упирающимся в дощатый пол.</P> <P>Второй удар пришелся Диме в голову. Черное солнце рухнуло на него, придавило и обожгло. “Кровь”, – мелькнуло в притупленном сознании, когда он очнулся. Пальцы ощупывали мокрый пол: “Кровь? Нет, вода, – окатили”.</P> <P>Возле стола стояло оцинкованное ведро. Корзенников потянулся к нему – успеть бы схватить, бросить ведро в затуманенное вражье лицо. Но не дотянулся – офицер наступил сапогом на его кисть, каблуком прищемил кожу руки. Боли не было – организм уже не воспринимал боль. Дима дернул руку на себя и, покачиваясь, поднялся.</P> <P>Унтерштурмфюрер Краузе играл желваками, сжимал пальцы в кулаки. “Непостижимо – он, ломающий людей, как трухлявую сигарету, не может развязать язык этому падающему и встающему, подобно дурацкой русской игрушке, человеку. Пусть этот пленный силен, как бык, даже в этом случае его терпение не бесконечно. Хоть слово, хоть ругательство, но что-то должно из него вырваться. К тому же физически развитые люди часто малодушны”.</P> <P>Офицер гневно смахнул игрушку на пол. Ванька-встанька закачался, но тут же вскочил головой вверх. Сапог обрушился на него железным прессом, но ванька-встанька выскользнул из-под сапога и откатился к двери. Эсэсовец шагнул к Диме. Глаза в глаза смотрели они друг на друга – немецкий офицер с перебитым на ринге носом и измордованный красноармеец. Краузе медленно отводил руку назад, чувствуя, как напрягается, приобретает каменную твердость ребро ладони.</P> <P>Седой озлобленно смотрел на немца. Подобное зрелище не для него – нервы не те. Рот полицейского хищно оскалился, веко передернулось.</P> <P>У Димы не было сил уклониться, уйти от удара. Ребро лодони врубилось в горло, как топор в молодое деревце. Тело глухо стукнулось о пол.</P> <P>Седой привстал: что же будет? Хоть бы скорей кончали, невмоготу.</P> <P>Унтерштурмфюрер обошел пленного, лежащего на полу. Тягучий стон, похожий на мычание, наполнил комнату. И Седой содрогнулся, этот стон будто вывернул его наизнанку, разодрал внутренности. “Чего он ждет? Чего он, мерзавец, не бьет? Нет, он не станет бить бесчувственного. Ему надо, чтобы тот непременно чувствовал боль и свою беспомощность. Чтобы поседел, сдох от боли, превратился в ничто. Что для них пленный? И что для них ты? Прихлопнут и тебя, стоит пойти наперекор. Всех прихлопнуть хотят. Всех!..”</P> <P>Налитые кровью глаза Седого остановились на табуретке. Схватив ее за ножку, он вскочил, сделал стремительный шаг к стоявшему спиной к нему фашисту и с оттяжкой обрушил свое увесистое оружие на остриженный затылок. Последнее, что он услышал – это громкую боль в сердце и треск автомата.</P> <P>Дима, сгорбясь, встал на ноги. У его босых, грязных ступней лежал офицер со слипшимися в крови волосами. Чуть впереди с занесенной табуреткой в руке оседал седой полицейский. Пахло тухлыми яйцами: стреляные гильзы, источая дымок, перекатывались по полу у сапог автоматчика-конвоира. На диване полицейские с посерелыми лицами лупили глазами.</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?39642'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=39642'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]