Ночь : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/38348/index.shtml'>Александр Громов</a></h1> <span class="date"><span>26 февраля 2009 10:06</span></span> <h3><i>Автор:</i> Александр Громов (г. Самара)</h3> <h2>Ночь</h2> <P align=left>Больше всего он не любил терять время. Эта привычка считать минуты въелась в него с детства, когда весь ритм семейной жизни был расписан и предрешен, и казалось, что чья-то неведомая рука поставила в правом верхнем углу штамп «УТВЕРЖДАЮ» и теперь от этого утвержденного положения не было никакой возможности отступать. Так жили его отец, мать, так жил и он — школа, занятия музыкой, затем спортивная секция, вечером уроки, прогулка с собакой, на ночь страниц двадцать-тридцать классической книги и сон. На сон отводилось ровно восемь часов, только в воскресенье позволялось поваляться в постели лишний час. И вся его жизнь представляла тоже некое каноническое расписание, которому он безусловно следовал. Успешное окончание школы, затем институт, где он учился достаточно легко и переходил с курса на курс так, как подымаются по ступенькам лестницы, совершенно их не замечая. После окончания института его оставили на кафедре. И он по-прежнему продолжал строго выдерживать заданный кем-то ритм и строго соблюдать расписание. </P> <P>Было бы, конечно, неправильно сказать, что он совсем не видел и не замечал, что, помимо его расписанной и учтенной жизни, существует еще и другая, расхлябанная — от случая к случаю. Та жизнь состояла постоянно из каких-то надежд и мечтаний, что вот де нам бы только собраться, нам бы только взяться и тогда мы все, что хотим, построим, и все, что хотим, создадим, но время шло, а никто из его однокурсников ничего не создавал и ни за что не принимался, а также продолжал строить планы — и порой это были действительно гениальные планы, гениальные проекты, гениальные книги — но все это как-то оседало, таяло. Опять же было бы несправедливо сказать, что он никогда не соприкасался и не пытался, хотя бы даже из чистого любопытства пожить в том беспечном мире своих однокашников, но всякий раз его охватывали два нехороших чувства: во-первых, он все же чувствовал, что приятели относятся к нему как-то настороженно и, вроде, принимая его и похлопывая по плечу, стараются держать дистанцию, словно у них какая-то своя тайная организация, а он хоть хороший парень, но не стоит всех подряд посвящать в эти тайные дела. Сначала это несколько обижало, потом вызывало некоторое раздражение, потом же осталось только чувство зря потраченного времени, и это, пожалуй, было самое нехорошее чувство. Отец еще со школы приучил его каждый вечер перед сном записывать то, что он успел сделать за день, — это не было классическим дневником и не было перечислением просто добрых дел, скажем, перевел старушку через дорогу или сходил за хлебом, нет, в этом дневнике учитывалось только то материально полезное, осязаемое — сколько страниц книги прочитал, сколько потрачено времени на алгебру или литературу, позднее он уже чисто машинально записывал, сколько отсидел лекций, сколько страниц реферата написано за день, сколько провел времени в библиотеке и сколько успел за это время сделать выписок — и когда вдруг ему случилось быть на свадьбе однокурсника и было даже весело и необъяснимо замечательно, и он даже остался ночевать в какой-то темной комнате, где спали прямо на полу на брошенных одеялах еще человек шесть, и после был еще один бурный день, и потом он пришел домой уже поздно после обеда и сразу же завалился спать, то проснувшись где-то глубоко за полночь в смутном состоянии — не от головных болей (в его возрасте и с его спортивным здоровьем это еще не пришло), а от какого-то неясного душевного смятения и смутной тревоги неправильности поступков, он потянулся к дневнику, который всегда лежал у изголовья и вдруг понял, что ему совершенно нечего записывать, и два дня впервые оказались обозначены абсолютным нулем, причем он назло себе сделал эти нули жирными и бросающимися в глаза. Ему было мучительно стыдно за эти нули. Он лег. И сразу вспомнилось вчерашнее беззаботное веселье. И он никак не мог решить, стоит то свое вчерашнее состояние этих двух жирных нулей или не стоит. Наконец он решил, что не стоит и дал себе клятву никогда больше этого не допускать. Нет, клятвы своей он не сдержал, но всякий раз, когда ему приходилось вписывать в свой дневник ноль, он чувствовал такие угрызения совести, словно он только что совершил какую-то беспримерную по своей кощунственности и аморальности растрату. Впрочем, такие дни случались нечасто, все-таки он старался всячески свести их к минимуму.</P> <P>Катастрофа, которая пошатнула всю эту стройную систему и даже смогла ее разладить, случилась три года назад, когда его родители погибли в автомобильной катастрофе. Это было немыслимо, он ходил несколько дней в абсолютно разбитом состоянии, но состояние разбитости было отнюдь не от того, что не стало его родителей, хотя было бы очень несправедливо говорить о том, что он их не любил и не переживал их смерть, просто главное переживание было не именно смерть, то есть уход из жизни, и не именно сам трагический путь ухода — становилось вдруг непонятным все их прежнее существование. Выходило так, что вся эта экономия времени, все эти усилия на делание тех или иных дел были направлены к тому, чтобы столкнуться с выехавшим для обгона на встречную полосу КамАЗом. Это вовсе не укладывалось в голове. И от того, что он думает, как ему казалось, совсем о другом, то есть не так, как должен думать любящий сын (а он действительно любил своих родителей) в день похорон трагически погибших родителей, а думает совсем о другом, ему становилось совсем невыносимо стыдно, и еще более стыдно становилось от того, что все вокруг жалели его и говорили, он слышал это, что вот, мол, как парень убивается из-за смерти родителей, а он убивался как раз не из-за самого факта смерти, а из-за нелепости, как получалось, их существования, и когда он слышал такие разговоры или встречал сочувственный взгляд, он краснел и, спрятав глаза, старался поскорее уйти. </P> <P>Однако по прошествии недели, когда он наткнулся на дневник, он все же раскрыл его и, выведя семь таких же жирных, как и в первый раз, нулей, вернул дневник на место возле кровати. С этого времени он стал как-то более спокойно относиться к чаще появляющимся теперь нулям, он вообще как-то стал себя вести вольнее, но эта въевшаяся привычка вести учет времени осталась, и порой она ему самому отравляла жизнь, потому что вдруг просыпалась неожиданно где-нибудь во время застолья, или вдруг он как-то однажды резко почувствовал этот приступ растрачиваемого времени во время прогулки по лесу, когда отдыхал на турбазе, но все же привычка въелась основательно, и вот теперь он подумал, взглянув на светящиеся зеленоватым фосфором точки часов: «Три часа коту под хвост». Выходило так. Он просто знал, что теперь не уснет, а она просила завести будильник на шесть — значит, правильно, три часа.</P> <P>А с женщинами он никогда не мог уснуть. Встречи с женщинами были не так уж часты, хотя в последнее время, может, это стало случаться и чаще, но все равно он никак не мог привыкнуть, что рядом кто-то лежит и не просто лежит, а возбуждает, причем возбуждает не именно сексуально — он не был особо аховым в этом деле мужиком — а своей необычностью и незнакомостью, с другой стороны — в отношениях с женщинами его подводила та же заложенная бережность ко времени, то есть, если он, скажем, встречался с женщиной, то и все время встречи нужно было использовать только для плотских отношений, портило <ST: w:st="on" ProductID="дело еще и" PersonName>дело еще и</ST:> то, что он, вовсе неискушенный в любовных делах, науку эту познавал чаще со слов однокурсников, а с их слов выходило, что весь женский пол — это одна большая всепоглощающая и ненасытная дыра, и отсюда он делал вывод, что если женщина с ним остается, то остается только для этого, и заниматься с ней нужно только этим, и он, используя максимально отведенное время, и опять же-таки из своих дурацких заблуждений, стараясь угодить или, скажем, отработать доставленное ему некоторое физическое удовольствие — работал как передовик производства, что вовсе от него не требовалось, порой он, уже сам изнемогший, без сил, с болью в промежности, но все-таки переворачивал к себе уже отвернувшуюся подругу, и все начиналось снова. Если б он знал, как он порой мучил женщин этим! Все действительно начинало казаться скотским и мерзким. Кажется, все-таки две-три женщины любили его, но он бежал от них, ему почему-то представлялось, что такие ночи будут каждый день, а он и после одной такой ночи весь чувствовал себя не в своей тарелке и, что еще обиднее, если женщинам, остававшимся у него, еще удавалось хоть урывками, но вздремнуть, то он действительно уснуть не мог, он мучился, закрывал глаза, но все было бесполезно — рядом с женщиной он уснуть не мог. Впрочем, может его семейная жизнь и наладилась бы, если бы он во время своего бессонья догадался заговорить с лежащей рядом подружкой, а не опять подминать под себя ее уставшее тело.</P> <P>И вот теперь впереди три часа. Она, конечно, сразу задремала и он воспринял ее дремоту как некую передышку, но задремала та женщина как-то неспокойно, она все прижималась к нему и все пыталась обнять его, то обхватив грудь, то шею, то просто сворачивалась на плече комочком, и ему казалось, что она хочет обнять его всего, хотя ему это доставляло неудобство, во-первых, он никак не мог куда-нибудь пристроить свою левую руку — обнять ее он почему-то не решался, то ли боялся, что рука быстро занемеет, то ли просто не хотел выказывать особых знаков внимания, эта девушка приходила к нему уже в четвертый раз, а он очень пугался длительных связей, — и рука, а особенно плечо, мешали, и он никак не мог подстроить свою руку под ее постоянные всеохватные объятия. Он посмотрел на нее и вдруг увидел, что она в своем полузабытьи улыбается счастливой полуулыбкой. Это его поразило, и он, как-то вдруг незаметно пристроив наконец свою руку, задумался о своей последней знакомой.</P> <P>В общем-то, в чем-то улыбку счастья или, если хотите, тихого блаженства понять было можно, было можно понять, почему эта девушка звонила ему, чуть ли не напрашивалась в гости: пахота на швейной фабрике, где, естественно, бабский коллектив, а дома, хоть и в трехкомнатной квартире, но пьющий пенсионер-отец, который достал всех не столько своим беспробудным пенсионным пьянством, сколько разговорами на политические темы, в которых все сваливал в кучу, и у него получался такой же бардак, как, собственно, и во всей стране, в другой же комнате ютился старший брат с женой и ребенком, и хотя отношения с братом и его женой, вроде бы, были самыми наилучшими — они хорошо понимали друг друга и ладили, но все равно было больно и немножко, ну совсем немножечко, неприятно видеть чужое семейное счастье. И, конечно, потому она и зацепилась за него, хоть он ей во вторую встречу и намекнул, что ни о какой женитьбе не помышляет, но, конечно, она была рада и так прибегать и ночевать у него, и она, видимо, тоже измордованная одиночеством, почему-то считала, что за свое нечастое убежище она должна расплачиваться только единственным способом, и легко и покорно отзывалась на притязания своего партнера. Ей нужно встать в шесть часов и бежать на свою швейную фабрику, а она готова всю ночь ублажать своего милого доброго человека за то, что он дал ей приют на одну ночь.</P> <P>Он чувствовал время с невероятной точностью, как выдрессированная собака чует дичь, и он подумал, что прошел час, и на всякий случай скосил глаза на будильник — две минуты пятого. Он пошевелил рукой, и рука его нечаянно коснулась ее бедер, и они сразу как-то дрогнули, словно их коснулся легкий электрический заряд, она опять постаралась обнять его всего, но он уже чуть приподнял ее левое плечо и аккуратно развернул на спину, и она, еще не совсем очнувшись от дремы, уже подогнула колени...</P> <P>...И опять эти долгие мучительные попытки обоих довести дело до конца...</P> <P>Когда он снова лег на спину, а она как ни в чем не бывало снова прижалась и обняла его, на часах было двадцать минут пятого. Еще полтора часа.</P> <P>Она опять пристроилась к нему, и он в этот раз обнял ее и подумал, что, в принципе, она, конечно, неплохая женщина и заботливая, и все такое... И зря он обманул ее позавчера, когда она позвонила, он сказал, что болен, подхватил где-то насморк и отлеживается, сам же в это время изучал попавшую к нему любопытную книгу о шумерской символике (вообще его темой была западноевропейская символика, и он готовил по ней диссертацию, но с шумерской культурой было множество параллелей и ему не хотелось расставаться с книгой), мог бы и пожертвовать, к тому же книга оказалась не настолько уж и познавательной, как он того ожидал, практически вся расшифровка ему была известна, так, несколько новых фактиков, не вступающих в противоречие с общими правилами, для его диссертации эта книга значения не имела, разве что для списка использованной литературы... Он ее, кстати, так и не дочитал до конца, уже зная наверное, что будет в заключительном слове... Вот наврал, что болеет, и что из этого вышло: она пришла сегодня и принесла фруктов, помидоров — весь стандартный набор, с каким ходят к больному, было даже неудобно и стыдно, ну, вроде, за то и отработал уж сегодня на полную катушку. Теперь еще и неудобно и стыдно было потому, что в тот день ей не нужно было спешить на работу, а вот сегодня, считай, ночь не спала, а через час — он глянул на часы — точно — уже вставать.</P> <P>Что же делать? Может шумеров этих дочитать, что ли? Он-то сам выспится, как только она уйдет, он поспит часиков до десяти, а в институт пойдет к одиннадцати, так что это ладно, там тем более и дел-то особых нет, ну какие там дела... Он стал перебирать институтские мелкие заботы и неожиданно для себя задремал, это была даже не дрема, а какое-то водяное состояние, он, кажется, и слышал, что происходило там, на поверхности, но не имел и не хотел иметь к этому никакого отношения... Вот продребезжал первый троллейбус, вот зазвенел будильник, вот что-то упало на кухне, вот что-то говорят и где-то даже рядом, и он даже что-то удивленно булькает в ответ, вот щелкнул замок на двери, вот — теперь по-настоящему — спать!</P> <P>Он проснулся около десяти, хмуро поплелся в ванную, умылся, потрогал рукой подбородок и бриться не стал. Выйдя на кухню, хотел поставить чайник, но вдруг увидел на столе миску салата из вчера принесенных помидоров и огурцов. «Надо же, — подумал он, — и когда успела?» Он зевнул, поискал в буфете ложку, достал хлеб и, сев за стол, придвинул миску...</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?40357'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=40357'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]