Верую (повесть) На конкурс военных писателей имени Героя Советского Союза В.В. Карпова «Служу народу и Отечеству!» : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39738/index.shtml'>Виктор Носатов</a></h1> <span class="date"><span>26 февраля 2009 10:15</span></span> <h3><i>Автор:</i> Виктор Носатов (г. Москва)</h3> <h2>Верую (повесть) На конкурс военных писателей имени Героя Советского Союза В.В. Карпова «Служу народу и Отечеству!»</h2> <P><B>Часть первая</B></P> <P> </P> <P><STRONG>9</STRONG></P> <P>С вертолетной площадки Алексея сразу же повезли в операционную. Капитан медик, который остался в Афганистане, видимо, предупредил своего учителя о том, что пациент находится в критическом состоянии.</P> <P>Огромные прожекторы, зеркала и стерильная белизна ослепили Алексея. Он зажмурился. Открыл глаза, когда почувствовал, что наконец-то вытаскивают из гипсового кокона, даже хотел как-то помочь медикам, поднатужился и тут же провалился в глубину небытия.</P> <P>Очнулся уже в палате. Сначала увидел прямо перед собой крупное, словно через призму увеличенное лицо. Огромные, кричащие болью и состраданием глаза, крупный нос, полные чувственные губы. Он подумал, что все ему это только кажется. Закрыл глаза. Открыл, но видение не исчезло, правда, стало четче, контрастней.</P> <P>Увидев, что раненый пришел в себя, чудное видение покраснело и, отвернувшись к столику с медицинскими инструментами, начало с шумом передвигать их с места на место.</P> <P>Алексей не успел разглядеть лица медсестры. И пытался по фигуре определить, хорошенькая или нет. Она стояла, наклонившись над столиком, и потому ладно облегающий ее худенькое тельце халат вырисовывал округлые плечики, тонкую талию и широкие бедра.</P> <P>Алексей скосил глаза ниже. Оттуда выглядывали стройные белые ножки, облаченные в мягкие тряпичные туфельки. Что-то по-детски нежное и незащищенное видел он в озабоченно склонившейся к столу фигуре. Ну обернись, обернись, мысленно гипнотизировал медсестру.</P> <P>Та, поддавшись его гипнозу, обернулась. Алексей разочарованно хмыкнул про себя. Стройной, легкой фигуре девушки явно не шло крупное лицо. Нельзя сказать, что массивный нос и толстые губы делали лицо некрасивым, совсем нет. Тем более что огромные, заботливо смотрящие глаза и улыбающиеся скромной, подчеркнуто скромной улыбкой губы делали черты приятными, даже симпатичными.</P> <P>Но он ожидал увидеть хрупкое, нежное личико с маленьким носиком, черными глубокими, как колодец, глазами и тонкими губками бабочкой. Это был его идеал красоты.</P> <P>Еще в детдоме вырезал из какой-то книжки гравюру, на которой была изображена восточная княжна. Он влюбился в эту картинку и всегда носил с собой. Даже подрался однажды с пацанами, которые, проделав ревизию его карманов, бахвалились перед всем детдомом, смеялись над его причудами. Носить в кармане женскую фотографию или портрет считалось среди мальчишек большим позором. Ведь для них и одноклассницы, и вообще все особи женского пола были "мочалками" да "шалавами". Соответственно так они и обращались с ними в детстве, в юности и став мужиками. Его побили тогда, побили сильно. Но он боли не чувствовал, потому что впервые страдал за любовь. Пусть за любовь к картинке, но это была первая его привязанность к самому таинственному, прекрасному на свете — к женщине.</P> <P>И вот та, которую заочно возвел в ранг своего идеала, не оправдала доверия.</P> <P>"Да, она некрасива",— с горечью подумал Алексей и отвернулся к стене. Тут он впервые почувствовал, что поворачивается на бок и не чувствует острой боли в позвоночнике, от которой обычно терял сознание.</P> <P>"Значит, немного починили. Значит, слова полевого хирурга о чудесах профессора не враки, а истинная правда",— вдруг забилась в мозгу радостная мысль. И от избытка чувств прокричал срывающимся голосом:</P> <P>—Сестра! Сестра!</P> <P>—Что такое, что случилось?— испуганно спросила та, торопливо склонившись над ним.</P> <P>Алексей, резко вскинув руки, пытался что-то сказать, но в горле от нахлынувшей радости стоял комок, и он, обняв перепуганную медсестру, стал страстно целовать ее, а та, изловчившись, высвободилась из объятий и посмотрела на него с укором.</P> <P>Лицо девушки пылало таким огнем, что и ему стало жарко.</P> <P>Глядя на пунцовое, негодующее лицо, застывшие в удивлении глаза, вдруг подумал:</P> <P>"А все-таки она ничего, правда, только в роли рассерженной тигрицы". На тигрицу она и была сейчас похожа. Вот если бы не глаза. Они менялись каждое мгновение — то испуганные, то настороженные, потом удивленные, а сейчас смотрела с каким-то сожалением. То ли себя жалела, то ли его.</P> <P>—Прости,— сказал он.— Я не мог говорить от радости, что снова могу свободно двигаться. Хоть лежа, а двигаюсь после двух с лишним месяцев неподвижности.</P> <P>Это такое счастье. Как-то так получилось. Я не хотел. - В последних словах было что-то школьное, мальчишеское, типа "я больше не буду". Он это понял уже после того,</P> <P>как с уст слова уже слетели, и пожалел. По взгляду медсестры понял, что и она промашку заметила. Алексей понял это по ее едва заметной усмешке, но не обиделся,</P> <P>а улыбнулся в ответ.</P> <P>—Давай знакомиться,— неожиданно для себя предложил он.</P> <P>—А я знаю, как тебя звать,— Алексей, Алешенька, сынок,— ласково произнесла она слова знакомой песни.</P> <P>Алексей ощутил в ее голосе грусть, словно, называя по имени, она прощалась, а так прощаться не хотелось.</P> <P>—А тебя как звать?</P> <P>—Александра!</P> <P>—Хорошее имя,— сказал Алексей, чтобы только не</P> <P>молчать. О чем с ней говорить дальше, не знал.</P> <P>Девушка это, наверное, поняла и, торопливо собрав инструмент, пошла к двери.</P> <P>—Если что надо будет, позвони,— она указала на две кнопочки, встроенные в стенку, и, осторожно прикрыв дверь, исчезла, словно в палате ее никогда и не было.</P> <P>Впервые за многие дни Алексей заснул с радостной мыслью, что он все-таки, дай время, выкарабкается из этой постели и пойдет по коридору сам. Пусть с костылями, но пойдет. Не будет больше той зависимости, которую он постоянно чувствовал, пока был неподвижен.</P> <P>Он частенько сгорал от стыда, когда из-под него ворчливая нянька вытаскивала "утку", мыла в специальной ванне, когда переворачивали с боку на бок, таскали с каталки на койку. Все это он переживал снова и снова, оставаясь в одиночестве. Переживал и еще больше замыкался в себе.</P> <P>А сейчас может не только менять положение тела, но и сгибать и разгибать израненные ноги. А это значит, скоро, очень скоро сможет ходить. Ходить самостоятельно. Последнее время мысль о том, чтобы покончить с жизнью, его уже не посещала.</P> <P>Он приказал себе жить тогда, на вертолетной площадке, почувствовав всю боль, трагизм оставшихся за бортом раненых солдат и схваченного патрулем капитана-медика и когда узнал о содержании так называемого спецгруза.</P> <P>Впервые об этом' заговорил с профессором Преображенским, который в течение нескольких дней после операции навещал его, расспрашивал о состоянии здоровья, так же, как и капитан из Кабульского госпиталя, кладя свою холодную ладонь на его разгоряченный лоб. Он тоже старался ему внушить, что все самое тяжелое позади.</P> <P>Однажды пришел без обычной свиты, сел на краешек кровати и, улыбнувшись своей живой, чуть стеснительной интеллигентной улыбкой, просто сказал:</P> <P>—Здравствуй, Алеша. Как ты себя чувствуешь?</P> <P>—Да хорошо, елки-моталки.— Алексей засмеялся.</P> <P>Первый раз рассмеялся. Осторожно, смехом, похожим на стон, больше глазами, но рассмеялся.</P> <P>Он вдруг вспомнил, что точно так же ответил капитану-медику, ученику профессора. И тут же на его лицо набежала тень.</P> <P>"Что там теперь с капитаном?— мелькнула тревожная мысль.— Ведь дал себе слово сразу же, по прибытии в Союз, забить во все колокола о несправедливости, о пре¬ступлении толстомордого майора".</P> <P>—То-то-товарищ полковник,— заикаясь от волнения, обратился Алексей к профессору.— Я давно хотел сказать... Я просто не имею права молчать...— Алексей задумался, не зная, как начать свой страшный рассказ.</P> <P>Заметив волнение раненого, полковник медицинской службы хотел успокоить его, приговаривая:</P> <P>—Ну что вы, молодой человек. Все ведь хорошо. А вы молодцом, молодцом, не волнуйтесь только.— Профессор положил ему на лоб свою всеохлаждающую ладонь, пристально взглянул в глаза, и мысли Алексея сразу потекли размеренно и спокойно.</P> <P>—Я уже передавал привет от ученика вашего, капитана Крючкова.</P> <P>—Да, помню, помню.</P> <P>—Я думаю, что он сейчас в опасности...— Алексей неторопливо, то и дело прерываемый взволнованными вопросами профессора, рассказал все, что запомнил, о происшествии в Кабульском аэропорту.</P> <P>Преображенский долго молчал.</P> <P>—Этого не может быть. Этого не может быть,— запротестовал вдруг он, обращаясь неизвестно к кому, потому что взгляд профессора блуждал где-то далеко-далеко, за окнами госпиталя.— А это не плод твоего больного воображения, батенька?— вдруг обратился он к Алексею.</P> <P>—Верил бы в Бога, перекрестился, товарищ полковник,— искренне сказал Алексей.</P> <P>—Но это же кошмар, это же бесчеловечно!— профессор снова замолчал, что-то обдумывая.</P> <P>—Ты отдохни, поспи,— неожиданно мягко, спокойно, словно ничего и не произошло, сказал Преображенский.</P> <P>На вопросительный взгляд раненого ответил:— Я займусь этим делом,— и он, натыкаясь на столики и шкафчики, словно слепой, вышел из палаты.</P> <P>Впервые за время знакомства с Преображенским Алексей вдруг понял, что тот уже довольно пожилой человек, старик. Раньше этого почему-то не замечал. Седые волосы, опущенные плечи, шаркающая походка — таким вышел от него профессор. Таким Алексей запомнил его надолго.</P> <P>На другой день к Алексею пришел первый посетитель. Военный следователь. Молодой, среднего роста, смазливенький, прилизанный старший лейтенант. Он сначала выслушал сбивчивый рассказ, потом попросил написать обо всем. Видя, что Алексей еще с трудом выводит каракули чуть ли не в пол-листа, отобрал ручку и записал все сам, заставив повторить все снова.</P> <P>После того как Алексей прочитал свои показания, записанные ровным округлым почерком следователя, и подписался в конце листа, старший лейтенант, не прощаясь, исчез и больше никогда не появлялся, словно и не существовало его никогда.</P> <P>Единственно, что успокаивало Алексея в этом деле, это участие профессора. После памятного разговора они встречались довольно редко, да и то так, между делом, на людях. Полковник ничего не говорил ни о своих успехах, ни о своих неудачах, а Алексей считал нескромным задавать свои вопросы. Если надо будет, сам скажет. Он верил, что профессор поможет своему ученику, и считал свою набатную миссию законченной.</P> <P>Мысли о сведении счетов с жизнью у него больше не появлялось. Ему все больше и больше нравилась жизнь. Он знал теперь, что будет ходить. Он познакомился, наконец, с девушкой.</P> <P>"Хорошая все-таки девушка Саша. Правда, лицо грубоватое, но это не самое главное, важно, что человек она хороший. Саша, Сашенька, какое все-таки благозвучное имя. Бывает зачастую, человек собой имя украшает, а тут имя украшает ее".</P> <P>—Сашенька,— повторил про себя, и в груди у него сладостно сжималось сердце.— Александра,— прошептал он, чувствуя, как начинает голова кружиться, предвещая</P> <P>обычное падение в бессознательность, в беспамятство или сон.</P> <P>—Саша, Сашенька!</P> <P>Снилось ему, что он летит к ней куда-то за тридевять земель в тридесятое царство, чтобы освободить из лап какого-то там то ли Кощея Бессмертного, то ли Змея-Горыныча. Он так спешил, что не рассчитал поворот и врезался головой в скалу. В голове загудело так же, как тогда, на афганской сопке.</P> <P>—Алексей, что с тобой, что с тобой,— услышал</P> <P>вдруг голос сказочной царевны Александры, проваливаясь</P> <P>в бездонное ничто.</P> <P>Успел долететь. Она спасена. Мы будем счастливы, промелькнули последние мысли. Дальше он ничего не помнил.</P> <P>Просыпался тяжело. В голове еще перестукивались серебряные молоточки, но не так сильно. Мысль работала четко, фиксируя изменения, происшедшие в палате.</P> <P>Когда засыпал, никого не было. Сейчас же появились врач, две медсестры, сиделка. У всех в глазах тревога. Все почему-то перешептывались.</P> <P>—Что случилось?— тихо спросил он.</P> <P>—Ничего, ничего,— сказал доктор и, положив свою прохладную ладонь ему на голову, заговорил о чем-то отвлеченном.</P> <P>—Успокойся. Все у нас хорошо, прекрасно. Ты устал.</P> <P>Ты очень хочешь спать. Веки у тебя тяжелеют, становятся</P> <P>свинцовыми. Спи. Алексей заснул, но теперь уже без всяких сновидений.</P> <P>Проснулся далеко за полночь. При свете ночника увидел сидевшую подле кровати Сашу.</P> <P>Он нисколько этому не удивился. Словно она и должна была вот так, оставив остальных больных, сидеть с ним рядом.</P> <P>Он повернулся на бок. Она сразу же встрепенулась, словно он поймал ее на чем-то недозволенном.</P> <P>—Проснулся?</P> <P>—Да. Что со мной днем случилось?— нетерпеливо</P> <P>начал он.</P> <P>—Да ничего особенного,— хотела, как можно спокойнее сказать она, но не сдержалась:</P> <P>— Это я виновата. Это я виновата. Не надо было оставлять тебя одного.</P> <P>—Да скажете вы наконец-то, что все же случилось?—</P> <P>волнуясь, спросил Алексей.</P> <P>—Тебя не надо волновать, не надо, - затараторила медсестра. - Когда я зашла в палату, ты лежал на животе и махал из стороны в сторону руками, а головой бился о край кровати. Хрипел. Порывался встать. Я перепугалась, кинулась за врачом. Тебе сделали укол, и только тогда ты затих. Вот и все.</P> <P>—А чем это он объясняет?</P> <P>—Что такое бывает после тяжелой контузии,— начала Александра и тут же замялась.</P> <P>—Ну что еще? Договаривай!</P> <P>—Он сказал еще, что у тебя могут быть и более сильные приступы. Но это не обязательно, я знаю, нам в училище говорили.., – стараясь его успокоить, снова затараторила она.</P> <P>Сашенька положила на лоб свою тонкую, холодную как лед ручонку, и начала говорить те же слова, что говорил и врач, стараясь его усыпить. И столько в ее действиях и словах было надежды и стремления ему помочь, что Алексей внешне спокойно встретил весть о том, что его рано или поздно ожидают припадки, смежил глаза и притворился, что заснул. Хотя в душе у него вновь бушевал ураган мрачных мыслей и предчувствий.</P> <P>Утром он вдруг поверил, что сможет ходить, был этому безмерно рад, и вот на тебе, новый удар, который ему очень трудно осмыслить. Он, человек вполне нормальный, по прихоти какого-то безумного импульса будет терять над собой контроль там, где страшное последствие контузии его настигнет — на улице, дома, в автобусе, на работе. Это трудно, очень трудно осмыслить и вместе с тем невозможно преодолеть, вылечить.</P> <P>"Только спокойствие, никаких эмоций, и ты будешь жить, возможно, хорошо будешь жить,— успокаивал себя. - Да, но это значит не жить вообще. Не любить никого, не волноваться от первого чувства, поцелуя. Разве это жизнь? Это существование,— возмутился внутренний голос. - Ты теряешь немногое, что будет окружать тебя, но ты получишь нечто большее — возможность долго и спокойно жить, дышать, заниматься чем-то необременительным. Ведь тебе, в конце концов, пенсия положена. Живи — не хочу",— снова вещал внутренний советчик.</P> <P> </P> <P><STRONG>10</STRONG></P> <P>Вскоре Алексея перевели в общую палату. Перевод осуществлялся как-то поспешно. Накануне лечащий врач, майор медицинской службы, сказал Алексею:</P> <P>—Ты, брат, уже на поправку пошел. Скучно, небось, одному-то?</P> <P>—Да особой радости нет,— нерешительно сказал он.</P> <P>Врач словно только этого ответа и ждал:</P> <P>—Раз здесь тебе тоскливо, так лучше в общую тебя</P> <P>переведем. Там ребята разные есть. Познакомишься, подружишься, а там, глядишь и выпишешься скорей.</P> <P>"Что это он о моей выписке так печется,— недовольно подумалось ему,— конечно, я мечтаю поскорее выбраться из этого пропахшего лекарствами и карболкой дома. Надоело все белое — стены и потолок, простыни и халаты". Иногда приходил от этого окружения в ярость, и больших трудов стоило самоуспокоение. И все-таки он был недоволен и предложением майора перевести в общую палату, и скорой выпиской из госпиталя. Почему?</P> <P>Да в основном потому, что не сможет больше один на один встречаться с большеглазой медсестрой Сашенькой. Чтобы встречаться с ней на людях — этого себе не мог позволить, потому что опасался осмеяния. Так же как тогда, в далеком детстве, в детском доме, он получит еще один гадкий урок нравственности. Засмеют и тем самым вонзят в сердце еще один нож недоверия и подозрительности к окружающему миру. А этого не хотелось.</P> <P>А впрочем, он будет иметь возможность видеть. Александру хоть мельком, но и это уже прекрасно. А когда выпишут, пропадет и эта связывающая их ниточка.</P> <P>Он думал обо всем этом, а врач ждал ответа.</P> <P>—Я готов,— вяло сказал Алексей.</P> <P>—Так я присылаю санитаров,— торопливо, словно боясь, что тот передумает, проговорил майор и вышел из реанимации.</P> <P>"А что мне эта медсестра, ведь ничего в ней особого нет, нос картошкой",— распалял Алексей себя, чтобы не думать хоть сейчас об Александре, ее мягком грудном голосе, туманящих мозг глазах, земляничном запахе губ.</P> <P>"Да ты в нее втюрился",— раздался вдруг гаденький смешок внутреннего голоса.</P> <P>"Не может быть! Что в ней хорошего?" - снова защищался он.</P> <P>"Хорошего? Да ты что, забыл, что ли: а какие ножки, бери выше — бедра, какая роскошная грудь". От этих воспоминаний тело налилось какой-то стальной пружинящей твердостью, казалось, сейчас тронь его— и раздастся звон, до того напряглась каждая мышца тела.</P> <P>—Э-э-х,— простонал в истоме и закрыл глаза, чтобы это видение исчезло, не раздражало его. Когда открыл, перед ним стояли два солдата в белых халатах, рядом каталка.</P> <P>—Ну что, поехали,— предложил Алексею один из них.</P> <P>—Поехали,— немногословно согласился он.</P> <P>Те поставили каталку бок о бок с кроватью, хотели, поддерживая под мышки и за ноги, положить его туда, но Алексей сам перевалился сначала на бок, потом на грудь, на спину и оказался в каталке.</P> <P>Новая палата была в конце коридора, этажом выше. Санитары подняли его туда на лифте.</P> <P>Комната, куда его доставили услужливые ребята, поразила Алексея своей неустроенностью, обшарпанностью и специфическим сладковато-приторным запахом, который обычно исходит от тяжелораненых, у которых гниют плохо обработанные раны.</P> <P>Его койка стояла у окна. Это обстоятельство было единственным положительным из всего того, что увидел и почувствовал в первые минуты пребывания в палате.</P> <P>Лучи послеобеденного солнца нагло били в глаза, вызывая общее раздражение. Алексей сдвинул толстые, захватанные до блеска, давно не стиранные шторы. Воцарился полумрак. В комнате стало еще мрачней. Здесь не было той белизны, которая царила и в полевом госпитале, и в палате реанимации. Потолок комнаты был словно подернут копотью, в нескольких местах на стене обвалилась штукатурка, и эти плешивины прикрывала небольшая картина в потрескавшейся позолоченной раме, на которой были изображены три былинных героя, и несколько плакатов-календарей.</P> <P>Правда, плакаты эти висели как-то вкривь и вкось, словно кто-то их специально так прикрепил.</P> <P>В палате было четверо тяжелораненых. Возле каждой койки стояли давно некрашеные неопределенного цвета тумбочки. В углу около двери приютилась раковина умывальника с четырьмя стаканами на подставке. Раненые лежали молча, то и дело всхлипывая, бормоча что-то про себя.</P> <P>Алексей пытался завести беседу, познакомиться со своими новыми товарищами по несчастью, но те зашикали на него, призывая к молчанию.</P> <P>— Он отходит,— сказал один из раненых, показывая пальцем в угол, где рядом с умывальником стояла кровать и откуда доносились приглушенные стоны.</P> <P>Алексей сразу не понял, что случилось, когда кто-то из ребят нажал на кнопку вызова. Ждать пришлось долго. Пришла недовольная медсестра.</P> <P>—Ему совсем плохо,— сказал сосед Алексея.</P> <P>—А что я сделаю? Что вы меня вызываете каждую минуту?— истерично запричитала она</P> <P>—Ну хоть обезболивающее сделайте. Ну, пожалуйста. Мучается ведь человек.</P> <P>—Начальник отделения подполковник Кузьмин запретил мне делать ему обезболивающее. Ничего сердешному уже не поможет,— обреченно проговорила пожилая задерганная медсестра.</P> <P>—Но хоть страдания облегчите,— чуть не крича от бешенства, взревел сосед.</P> <P>—Успокойся, успокойся ты. Сейчас что-нибудь сделаю.— Женщина исчезла за дверью и долго не возвращалась. Алексей думал уже, что она не придет, но открылись двери и в палату вошла медсестра, за ней высокий худой подполковник. Морщинистое его лицо излучало холодную строгость и чопорность. Глаза смотрели равнодушно и нехорошо. Длинный крючковатый нос делал его похожим на стервятника.</P> <P>—Что здесь происходит?— раздался стальной раздраженный голос.— Это ты, Бурыкин, буянишь? Что, забыл свое наказание? Так я тебе скоро напомню.</P> <P>—Зачем над человеком издеваетесь?— спросил сосед со шрамом на правой щеке.</P> <P>—Ни кто над ним не издевается. Просто нечего на него дорогостоящие лекарства переводить. Экономика должна быть экономной — знаешь, кто сказал?— В словах офицера было столько нескрываемого злорадства и цинизма, что в первый момент Алексей просто не поверил своим ушам.</P> <P>—Как вы можете так говорить?— задыхаясь от волнения и бессильной злобы, начал Алексей, но подполковник его тут же перебил:</P> <P>—А, новенький заговорил. Больному положено лежать и делать все, что ему скажет врач,— нравоучительным тоном начал он.— Тем, кто не слушается и нарушает воинскую дисциплину, положено наказание. Какое — узнаешь в свое время. Да, кстати, что тянуть,— криво усмехнувшись, сказал подполковник.— Сестра, новенького на каталку и в процедурную, будем делать описание ран молодому, излишне ершистому человеку,— приказал он медсестре.</P> <P>Дверь закрылась. В палате воцарилась тишина. По-прежнему слышны были хрипы и стоны с кровати умирающего.</P> <P>—Ну, парень, сейчас ты узнаешь, что такое кузькина мать,— сочувствующе сказал сосед.</P> <P>—А что, мне уже делали описание ран, ничего особого, правда, щекотно немного было. Только вот процедура долго продолжалась, лежать надоело. Пока бинты отмокнут, пока гипс отстанет. Но ничего, терпимо,— бравируя сказал Алексей, стараясь хоть так успокоить себя, уже предчувствуя, что подполковник несложную процедуру хочет превратить в экзекуцию.</P> <P>Когда Алексея привезли в процедурную и переложили на специальный осмотровый стол, подполковник уже ждал вместе со своим помощником и медсестрой.</P> <P>—Снять с него все бинты,— приказал.</P> <P>Медсестра налила в ванночку воды и, обмакнув туда марлю, хотела увлажнить бинты.</P> <P>—Это долго,— сказал подполковник медицинской службы и, отослав медсестру за каким-то инструментом, сам занялся Алексеем. Давно не меняемая марля намертво прикипела к ранам, и врач снимал их с видимым трудом.</P> <P>"Это же садизм — срывать бинты на сухую,— думал Алексей, но, скрипя зубами, терпел.— Не заставишь меня скулить",— зло думал он, глядя на ухмыляющегося злорадно подполковника. Раны, а их было на теле Алексея не меньше десяти, словно огнем горели. Было больно, очень больно, а главное, обидно, что под видом описания ран ему преподали урок послушания, и он не в состоянии был как-то этому противостоять. Начальник отделения госпиталя, куда попал Алексей, был в своих апартаментах и бог, и царь.</P> <P>Когда Алексея, перевязав вновь, отвезли в палату, кровать у умывальника уже пустовала. В палате стояла сонная тишина. Алексей не захотел тревожить своих новых товарищей. Он зарылся под одеяло, положил голову под подушку и только тогда немного поскулил, поплакался втихую. Его больше всего терзало и угнетало бессилие. Он хотел заснуть. Но какой тут, к черту, сон? Все тело раздирала острая неотступная боль.</P> <P>После этого Переверзев старался не разговаривать с подполковником, замкнулся, ушел в свою раковину.</P> <P>Однажды в палату на пустующую койку положили нового раненого. Он спал. Алексей, подложив подушки, немного приподнялся, чтобы внимательней рассмотреть новичка.</P> <P>Крупная курчавая голова раненого мирно покоилась на подушке. Он дышал размеренно, с шумом выдыхая воздух меж толстых губ. Круглое, полное его лицо казалось спокойным, если бы не редкие судороги, то и дело сводящие скулы и углубляющие морщины возле глаз и рта. Было видно, что ему очень больно. Больно даже после обезболивающего укола, который сделала медсестра сразу же, как только парня привезли в палату.</P> <P>Алексей заметил, что медсестра торопилась сделать укол побыстрее, и поглядывала все время на дверь. Она торопилась так, что оставила пустую ампулу из-под обезболивающего на столе.</P> <P>"Не дай Бог, Кузя увидит",— подумал Алексей.</P> <P>—Ребята!— подал он голос.</P> <P>—Что тебе?— откликнулся Олег Бурыкин, его ближайший сосед.</P> <P>—Валентина Андреевна ампулу на столе оставила, выбросить ее с глаз долой надо.</P> <P>Застонала кровать под Олегом. Он был ранен в обе ноги и в бедро и передвигаться на ногах пока, так же как и Алексей, не мог. Поэтому сдвинул туловище на край кровати и, вытянув руку, хотел дотянуться до стола. Дрожащие от напряжения пальцы чуть-чуть не дотянулись до ножки стола. Тогда Олег, схватившись за спинку кровати, подал тело поближе к столу, схватил его рукой за край и потянул к себе.</P> <P>Все эти движения стоили раненому огромных усилий. Лицо покраснело от напряжения, на лбу выступили капельки пота.</P> <P>Он еще раз поднатужился и придвинул столик к себе поближе. Схватил ампулу и, резко оттолкнувшись от стола, плюхнулся в кровать. Потом долго лежал не шелохнувшись, приходя в себя.</P> <P>За всеми этими потугами с напряженным интересом наблюдали три пары бодрствующих глаз.</P> <P>Алексей, Виктор Меньшиков, который был закован в гипс как в панцирь и шевелил только головой, и Слава Говорухин, он перед самым увольнением в запас поймал мину. Осколками оторвало по колено правую ногу, левая была напичкана осколками. Ребята ничем не могли помочь Олегу и поэтому помогали своими участливыми взглядами. Операцию эту они провернули вовремя, потому что минут через пятнадцать в палату зашел Кузя. На ходу уже за что-то ругал медсестру, та оправдывалась, то и дело краснея, словно нашалившая девочка.</P> <P>—Как он?— спросил подполковник, указывая медсестре на новичка.</P> <P>—Но были же издевательства над ранеными — сам говорил. Так почему комиссии по этому поводу мер не приняли?</P> <P>—Да после этого нашего письма Кузя словно взбесился, стал еще прижимистее.</P> <P>—Вот мне раньше после чистки кости,— вступил в разговор Слава Говорухин,— ставили пять раз в сутки обезболивающее, а сейчас только два. Если бы не Валентина Андреевна, не знаю, как бы после операций жил.</P> <P>—Но нельзя же молчать. Надо что-то делать. Ну, наконец, сообщить об этом начальнику госпиталя, или профессору Преображенскому.</P> <P>—Да ничего они не сделают, только еще хуже будет,— заключил Олег и, повернувшись к стене, засопел.</P> <P>Алексей снова взглянул в окно. Вечерело. Большая часть окон белокаменного здания уже зияла чернотой, трудовой день давно закончился.</P> <P>Только с десяток окон подряд на шестом этаже ярко светились. Алексей пригляделся и сквозь то и дело колышущиеся ветви деревьев разглядел человека, который сидел за огромным столом, среди огромной комнаты и что-то писал, а может, о чем-то думал. Вполне возможно, что все это Алексею только казалось, сработало богатое воображение. Он смотрел на человека, сидящего за толстыми бронированными стеклами окон в огромной пустой комнате, и мысленно обращался к нему:</P> <P>"Вот ты власть. Большая власть. Неограниченная власть. О чем ты сейчас думаешь? Может быть, о процветании республики или государства в целом? Может быть, ты сейчас как раз разрабатываешь план, как сделать, чтобы все люди, которые доверили тебе власть, были сыты, одеты, имели работу и крышу над головой, могли отдыхать, любить, рожать детей, чтобы потом посылать их на войну, чтобы потом калеками они существовали от тебя в нескольких шагах, забытые и бесправные. Да ты думаешь о миллионах, и тебе некогда позаботиться о сотнях, тысячах искалеченных войной, да ты, наверное, об этом и не знаешь. Смотришь сейчас сквозь парковую рощицу на госпиталь и думаешь, глядя в его светлые окна: как все-таки хорошо живется людям за этими большими и светлыми окнами. Потому что по-другому у нас жить не принято. Плохо живут только на Западе. Возможно, что ты даже не знаешь, что это госпиталь, что людям здесь живется плохо, даже очень плохо. Конечно, ты об этом не знаешь, да и знать не хочешь. Ведь в твоих рапортах все прекрасно,— а раз по бумажкам все хорошо, то и в жизни все хорошо.</P> <P>Раз кто-то сказал, что экономика должна быть экономной, то и в жизни на всем надо экономить. На войне особое раздолье для таких экономистов. Экономится там все: продовольствие, со ссылкой на погоду, ракеты и снаряды, потому что они очень дорого обходятся государству, не экономятся только человеческие жизни. Ведь вся эта экономия — за счет их желудка, за счет их жизни. И даже здесь, в самом милосердном, казалось бы, заведении, экономят на их боли. Медсестра на свой страх и риск добывает обезболивающее и тайно колет его страдающему бойцу. Разве это справедливо? Разве это по-советски? Тебе же об этом писали. Неужели ты, слуга народа, не мог эту боль, выплеснутую на бумагу, пропустить через себя, через свое сердце?</P> <P>— Вас много, а я один,— так, наверное, сказал ты и был по-своему прав. Только вот нам-то от этого не легче...".</P> <P>На душе Алексея после такого диалога в никуда стало до того горько, до того тошно, что он чуть не застонал от нахлынувшей внезапно боли. Закусил поспешно губу, ощутил на языке кровь.</P> <P>Алексей старался думать о чем-нибудь менее мрачном и болезненном. Вспомнил вдруг, что на следующий день начинается смена Сашеньки. Представил ее и, шепча одними губами — Саша, Сашенька,— заснул.</P> <P>В эту ночь не летал. Ему мешала подняться вверх и расправить крылья какая-то огромная белая громадина с пустующими глазницами черных окон.</P> <P> </P> <P><STRONG>11</STRONG></P> <P>Проснулся рано утром весь в поту. Тело болело, словно на нем и в самом деле стояло всю ночь то огромное белое здание.</P> <P>Новенький проснулся вслед за Алексеем и начал тут же бесноваться. Скрипела натужно кровать, набирали обороты стоны, переходящие в жуткий вой, изнемогая, затихал на минуту-другую и едва слышно звал:</P> <P>— Сестра, миленькая, позови врача. Позови, родная! Не могу я, не могу, не могу. Сестра, сестра, где ты? Почему ты не поможешь мне,— голос становился все глуше и глуше, пока не замолк совсем.</P> <P>Алексей нажал на красную кнопку вызова. Через несколько минут дверь открылась и на пороге появилась Валентина Андреевна. Глаза были заспаны, прическа сбилась в одну сторону. Она сразу поняла, в чем дело. Взяла шприц и влила ему порцию, и тот сразу же затих и уснул.</P> <P>— Хватит часа на два, не больше. Не знаю, что дальше делать-то. Начальник отделения приказал не больше двух уколов. Очень-то не шумите, самим хуже будет,— посоветовала медсестра.</P> <P>Завтрак прошел в напряженном ожидании чего-то неотвратимо страшного. Когда нянька решила разбудить новенького, чтобы хоть немного накормить, все зацыкали на нее, не трогай, мол, бабка, солдата, он пока что по-своему счастлив, пока спит. Проснется — всем чертям тошно будет. Нянька не настаивала. Собрала тарелки и удалилась.</P> <P>Им было до слез жалко его и в то же время неприятно, что придет после укола в себя и начнет черт знает что вытворять.</P> <P>В этот тягостный момент в дверь заглянула Александра, и с ней словно солнце в палату зашло. Палата посветлела, расширилась и не казалась уже такой обшарпанной берлогой. Даже давно потерявший свой первоначальный цвет динамик стал приятней на вид, и из него полилась какая-то бравурная, будоражащая кровь музыка.</P> <P>Взгляды парней сразу же обратились к медсестре. Взоры потеплели. В них уже не было испуганно-напряженного ожидания чего-то мрачного и жестокого, того, что выражали еще минуту назад.</P> <P>—Здравствуйте, мальчики,— звонко и весело поздоровалась она.</P> <P>—Здравствуй, Сашенька,— опережая всех, сказал Олег.</P> <P>—Здравствуй, наше солнышко,— краснея от излишней фамильярности, пробубнил Виктор.</P> <P>—Привет,— добродушно произнес Слава. </P> <P>Алексей не думал, что ребята так накоротке с его Сашенькой, и поэтому, не глядя на нее, буркнул:</P> <P>—Здравствуй.</P> <P>Она прошла сначала к койке Олега. Поправила одеяло, взвихрила волосы, сунула градусник.</P> <P>—У меня норма,— сказал Олег, и она перешла к кровати Меньшикова. Тот улыбался во все свои пухлые девичьи губы.</P> <P>—Как дела?</P> <P>- Как сажа бела,— весело сказал Виктор и снова растянул рот до ушей.</P> <P>—Ты там поменьше улыбайся, а то рот порвешь, зашивать придется,— бросил реплику Олег.</P> <P>Напряженная атмосфера палаты разрядилась, все заулыбались. Какая все-таки радость для ребят, когда приходит в палату молоденькая медсестра.</P> <P>Поставив градусник Виктору, Александра подошла к кровати Славы Говорухина. Тот хоть и улыбался, но себя неважно чувствовал. Вновь разболелась культя, но он терпел пока и виду не показывал.</P> <P>Саша особенно тщательно, как показалось ревниво следящему за ней Алексею, поправляла одеяло, смотрела бинты. Долго они о чем-то шептались, так что когда медсестра подошла к кровати Алексея, тот был уже на нее кровно обижен. Если бы они были одни, он бы сначала спросил, почему не подошла к нему сразу, как только переступила порог палаты? Почему не одарила улыбкой? Еще много других "почему".</P> <P>—Что с тобой?— испуганно спросила Сашенька. Не дожидаясь ответа, провела своей прохладной ладонью по разгоряченному лбу, расправила взлохмаченные волосы.</P> <P>Этот испуг и ласка сразу же обезоружили Алексея, который уже хотел с первых слов надерзить.</P> <P>—Да ничего,— он улыбнулся.</P> <P>—Ну и слава Богу! А то я уже испугалась, что, думаю, с ним случилось за время моего отсутствия. Теперь я почаще дежурить буду, вместо Валентины Андреевны. Совсем нервы сдали. После дежурства все плакала, убивалась о ком-то. Так начальник отделения разрешил денька на два отгулы.</P> <P>—А у нас вот новенький,— сказал Алексей, показывая на кровать.</P> <P>—Я знаю, Валентина Андреевна сказала. Ты мне звякни, как проснется,— попросила Алексея и, наклонившись над ним, словно для того, чтобы поправить сбившуюся к стене простыню, незаметно прикоснулась губами к его лбу. На Алексея пахнуло свежестью весеннего утра, разгоряченным женским телом и тонким ароматом духов.</P> <P>От всего этого у него поплыла голова и он закрыл глаза, а когда открыл их, Александры уже не было. Снова воцарилось напряженное ожидание неотвратимого человеческого горя.</P> <P>Потом в течение почти трех недель раненые засыпали и просыпались среди постоянных, нестерпимых криков и воплей безногого. Он не ел, не пил, а только монотонно и душераздирающе тянул свою предсмертную песню, раскачиваясь с боку на бок, подвывая каждой болевой волне, которая захлестывала его с головой, то, сбросив с кровати одеяло и подушку, царапал руками стены, порываясь вскарабкаться повыше от нечеловеческой боли.</P> <P>Он измучил себя, измучил до невозможности остальных раненых до такой степени, что те научились уже спать урывками, когда новенькому вводили обезболивающее и он на час-другой замолкал. За три недели крепкий в теле парень стал худым, как спичка. И до того дистрофичным, что в последнее время перед переводом в центральный госпиталь даже не в силах был переворачиваться, вместо криков из его осипшей глотки вылетали хрипы.</P> <P>После такой тяжелой психологической встряски у Алексея стала сильно болеть голова. Заживление позвоночника и ран на голове резко замедлилось. Об этом сказала Сашенька. Понял главное — надо самому настраиваться на выздоровление, вырабатывать в себе иммунитет против всевозможных раздражителей, против всей этой страшной жизни, которая окружает его вот уже в течение нескольких месяцев, с тех пор как он не в состоянии был защищаться от человеческой жестокости, равнодушия и косности.</P> <P>Жизненные уроки, которые он получал почти что на каждом шагу, нельзя сказать чтобы закаляли его, но все-таки позволяли в дальнейшем быть осторожнее и осмотрительнее.</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?40361'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=40361'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]