Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <span class="date"><span>06 марта 2009 09:52</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара)</h3> <h2>Река времён</h2> <P><B>Роман-летопись в четырёх книгах<BR>Книга первая<BR>Золотой замок<BR>Начало и конец</B></P> <P><B></B></P> <P> </P> <P><B>«Соколы» господина Шнеппа</B></P> <P>Шведское гимнастическое общество «Сокол» в начале прошлого века было, наверное, единственным крупным объединением российских любителей спорта. В Москве Четвёртой группой «соколов», в которую входили мой отец и дядя Саша, руководил чешский атлет по фамилии Шнепп.<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>1</A></P> <P>– Это всё из-за проклятый австро-венгерский онемечивание! – сокрушался он. – Я – словьянин, и настоящий фамилие мой дед имел совсем другой. – Кульик. Потом уже мы стали Шнепп.</P> <P>На фотографиях Кулик-Шнепп выглядит молодцевато: густые усы, мощный торс, обтянутый белой безрукавкой, через плечо – лента с великим множеством медалей.</P> <P>Хотя общество и называлось гимнастическим, в нашем понимании – легкоатлетическим, члены его не ограничивали свои спортивные пристрастия никакими видовыми рамками. Наряду со снарядной гимнастикой играли в футбол, выжимали гири (штанг тогда ещё не было), занимались французской борьбой и боксом. Поэтому внешне многие из них выглядели скорее тяжелоатлетами, чем гимнастами.</P> <P>Участвовали «соколы» и в «конкурсах по красоте атлетического телосложения». Сегодня такое занятие именуется культуризмом. Первенство в этом довольно необычном, особенно для тех времён, действе заключавшемся в публичной демонстрации мускулатуры, в 1910 году провели в Москве. Чемпионский титул был присужден моему отцу. Он запечатлён на большой фотографии в традиционной и для современных культуристов позе: руки уперты в бока, грудь выпячена колесом, живот поджат, вся мускулатура вздута, словно её подкачали насосом. В общем, этакий российский Шварценеггер в целомудренных по нынешним понятиям плавках. Прямо на снимке приведены все чемпионские показатели: объём груди, бицепсов, бёдер, талии и даже икр.</P> <P>Состязания были не всероссийские, а только московские. Проводились ли они в других городах, того не знаю, вполне возможно, что проводились.</P> <P>Два года спустя, в Праге, на юбилейном съезде по случаю 50-летия общества «Сокол», отец получил первый приз<A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2>1</A> в пятиборье, а дядя Саша отличился в упражнениях на кольцах, так что команда шнепповских питомцев возвратилась в Москву с триумфом.</P> <P>Будучи уже далеко не молодым человеком, отец как-то показывал несколько упражнений на кольцах товарищам моего старшего брата, увлекавшимся снарядной гимнастикой. Кольца были подвешены к ввинченным в потолок веранды крюкам. Веранда узковатая, потолок невысок, так что особенно не размахнуться; стойки, к примеру, не выжать.</P> <P>– Ладно, – сказал отец, – стойка на кольцах, конечно, сложная и красивая фигура, но с «крестом» её всё же не сравнить. Сумеете сделать «крест», тогда с полным правом можете считать себя состоявшимися гимнастами.</P> <P>Он ухватил поудобнее кольца, выжался, и стал медленно разводить руки в стороны. Буграми вздулись бицепсы, прилила к лицу кровь. Я боялся, что вот-вот руки его сдадут, не выдержав веса грузного, давно нетренированного тела, но отец все шире и шире разводил их. Жёлтые полированные кольца мелко подрагивали. Ещё немного, ещё мгновение – и руки полностью распахнулись, «крест» был взят!</P> <P>– Сагол<A title="" href="#_ftn3" name=_ftnref3>2</A>, не ожидал! – крикнул забредший во двор разносчик. Вынув из плетёной корзины глиняный кувшин, протянул его моему отцу. – Выпей мацони<A title="" href="#_ftn4" name=_ftnref4>3</A>, угощаю, ну!..</P> <P>Надо сказать, что отделения гимнастического общества «Сокол» имелись в целом ряде крупных городов России, и Тифлис не составлял исключения.</P> <P>Неподалеку от железнодорожного вокзала находился спортивный плац местных «соколов». Именно на нём, в октябре 1911 года состоялся первый в истории тифлисского футбола официальный матч, между командами «Сокол» и «Ракета». Кто из них одержал верх, понятия не имею.</P> <P>В дореволюционный период своего жития в этом городе вечного праздника родитель мой хаживал на плац, где подружился с великолепным гимнастом, венгром по национальности, Георгием Эгнатошем. В самом начале войны тот сдался русским в плен, заявив:</P> <P>– Я не люблю австрийцев, я – мадьяр, и не хочу воевать во славу их короля, Франца Иосифа…</P> <P>Меня познакомил с ним в конце сороковых годов отец.</P> <P>– Это и есть мой давний приятель Эгнатош, о котором я тебе не раз рассказывал.</P> <P>– Слушай, Гено, почему ты меня всё время неправильно называешь? Моя фамилия давно – Эгнаташвили. Гургел Эгнатошвили!</P> <P>– А мне больше нравится Эгнатош.</P> <P> – Ва! Что ты за человек?!.</P> <P>Он говорил с заметным акцентом и, не знай я истории его жизни, то ни минуты не сомневаясь принял бы за грузина.</P> <P>– Спроси Гургела о чем-нибудь по-венгерски, – подтолкнул меня локтем отец.</P> <P>–Хоть вадь? <A title="" href="#_ftn5" name=_ftnref5>1</A> – сказал я первое, что пришло в голову.</P> <P>– Надьен йов!<A title="" href="#_ftn6" name=_ftnref6>2</A> – удивленно отозвался Эгнатош. – Откуда знаешь мадьярский?</P> <P>– Девица его некая обучила, – усмехнулся отец. – Чуть было не привёз её сюда. Увеличил бы венгерское население Тбилиси.</P> <P>– Напрасно не привёз. Знаешь, Гено, какие мадьярки бывают? Ауф!</P> <P>– Чего же тогда сам на грузинке женился?</P> <P>– Ва-а! Что ты за человек?!..</P> <P>Эгнатош, попав в Грузию, сразу же влюбился в этот благодатный край, чем-то напоминавший ему Венгрию. И пейзажами, и обилием хорошего вина. Полюбил беспечных, весёлых грузин и, в конце концов, полностью ассимилировавшись, так и не вернулся на берега голубого Дуная, предпочтя ему мутноватую Куру. Взял в жены местную красотку, переименовал на грузинский лад свои имя и фамилию, и до конца дней говорил по-русски с непонятным каким-то акцентом – то ли венгерским, то ли карталинским <A title="" href="#_ftn7" name=_ftnref7>3</A>.</P> <P>В годы меньшевистского правления он был одним из организаторов спортивного общества «Шевардени»<A title="" href="#_ftn8" name=_ftnref8>4</A>, потом, после открытия института физической культуры, до преклонного возраста преподавал в нем.</P> <P>Однажды студенты спросили, сумеет ли их седовласый мэтр выжать стойку? Эгнатош ужасно обозлился, усмотрев в столь бестактном вопросе скрытую насмешку.</P> <P>– Вы почему меня оскорбляете? – воскликнул он. – Я – «сокол», забыли, да? А настоящий «сокол» даже в гр-робу стойку выжмет!..</P> <P>Вспоминая о «соколах» надо отметить, что это было не просто гимнастическое общество, а своего рода братство. Его членов, как правило, объединяли тесные дружеские отношения и общались они не только в спортивных залах и манежах, но являли одновременно веселую компанию жизнерадостных, беззаботных, во всех смыслах благополучных молодых людей, живущих в свое удовольствие. В этом отношении напоминавших чем-то мопассановских гребцов. «Соколы» не превращали увлечение спортом в тот тяжёлый, во многом не безопасный труд, каким годы спустя стало это занятие для тысяч якобы любителей, добывавших призы и медали во славу советского физкультурного движения.</P> <P>Многие из них, в том числе и мой отец, входили в Российское Императорское охотничье Общество – тогда только-только появились первые стенды, заменившие спортивную стрельбу по живым голубям.</P> <P>К членам этого Общества предъявлялись весьма высокие этические требования. Припоминают такой случай: неизвестный негодяй в цирке Чинизелли угостил слона булкой, в которой была спрятана игла. Вскоре та дала о себе знать. Слон ужасно мучался; приглашённые хозяином цирка лучшие московские ветеринары ничем не смогли помочь. Оставалось единственное: умертвить исполина.</P> <P>Сделать это решили прямо в цирке, на манеже – вести куда-то трубившего от боли и ярости гиганта просто не рискнули. Собрали команду охотников, дабы сразу, несколькими меткими выстрелами оборвать страдания всеобщего любимца.</P> <P>Кто-то из приятелей отца предложил ему принять участие в необычном отстреле, но тот наотрез отказался. </P> <P>– Почему? – удивился приятель. – Такой редкий случай – сразить громадного слона! Для этого ведь в Африку съездить пришлось бы.</P> <P>– Вот в Африку давай и съездим как-нибудь. А в цирк стрелять иди без меня…</P> <P>Слона оставили на середине арены, после чего из оркестровой ложи по нему принялись стрелять охотники. Разрывные пули «жакан» легли кучно, поразив самое уязвимое место – основание ушей. Слон рухнул, сраженный наповал. На следующий день об этом событии сообщили московские газеты, а через неделю стрелки были навсегда исключены из Императорского охотничьего Общества. За недостойный истинного охотника поступок.</P> <P>– Но помилуйте! – пытались оправдаться они. – Это же был акт во имя милосердия!</P> <P>– Нет, – отвечали им. – Это убийство, расстрел. И во имя чего совершено сие, значения в данном случае не имеет…</P> <P>Я всё время провожу аналогии. Может быть, даже несколько навязчиво. Но они невольно приходят на ум, потому что люди, о которых рассказываю, так разительно непохожи на нас, живущих и действующих сегодня.</P> <P>Одиннадцать лет, с сорок второго по пятьдесят второй, мой отец работал старшим инспектором Батумо-Потийского рыбного промысла. Несытые то были годы, а должность весьма хлебная, мог бы как сыр в масле кататься – ни намекать, ни вымогать мзду инспектору не обязательно – только согласись закрыть глаза на то, на что по должности своей обязан глядеть в оба. С полной уверенностью могу утверждать: отец оставался единственным не берущим взяток инспектором по качеству рыбы и рыбной продукции не только на своем промысле, но и на промыслах всего Закавказья той поры. А, скорее, и во все прочие времена – больно уж занятие это соблазнам подвержено.</P> <P>Что, не умел брать? Тут и уметь нечего. Нет, он органически <I>не мог</I><B> </B>этого позволить себе. <I>Не мог</I><B> </B>помыслить и допустить, что опустится до воровства. Унизит себя таким, ставшим ныне привычным и даже чуть ли не престижным занятием. Для него это было невозможным, также, как невозможным было для четырнадцатилетнего Павла Моисеева продать деревенскому кабатчику фамильные пистолеты. Уж лучше застрелиться из них.</P> <P>Увы, большинству сегодняшних россиян, в исторической памяти которых увязли семь десятилетий советской действительности и ещё пятнадцать лет вообще чёрт знает какой, трудно понять всё это. А кому-то из них вообще подобные высоты недоступны и вызывают иронию, а то и раздражение…</P> <P>В послевоенный 1947 год, не менее голодный, чем предыдущие военные годы, отец возвращался в кабине грузовика из Поти в Батум. Ехали поздним вечером; он дремал, пребывая в блаженном состоянии доброго подпития – благо «Изабелла» недорого стоила даже в те скудные времена – и не заметил, что машина остановилась. Экспедитор выпрыгнул из кузова, смотался куда-то, о чём-то договорился, что-то погрузил.</P> <P>На следующее утро шофёр, молодой аджарец, отозвал отца в сторону, сказал:</P> <P>– Батоно Гено, я вас очень уважаю, потому говорю, другому не сказал бы, какой мой дело! Вчера вы спали немного, выпили, ну! А этот сомэх<A title="" href="#_ftn9" name=_ftnref9>1</A>, сволочь такой, стучит по кабине: останови, говорит, нужно дело одно делать.</P> <P>– У него, наверное, «Изабелла» наружу попросилась?</P> <P>– Какой «Изабелла», батоно Гено?! Я что не слышал? Не видел, да? Около рыбзавода остановились. Он им сказал: «Смотри, кто в кабине у меня сидит. Инспектор! Аба, две бочки хамсы давайте! Ему надо»… Дали, а что сделают? Теперь он на Северный Кавказ эти бочки отвезёт, там рыбы нет, за хамсу хорошие деньги дают.</P> <P>– А ты точно знаешь, что под меня он взял?</P> <P>– Клянусь мамой, ну! Темно было, те дураки хорошо не посмотрели, кто в машине сидит, а то – вот бы они дали ему эти бочки!</P> <P>И шофёр наглядно показал, что именно получил бы вместо бочек с хамсой пройдоха-экспедитор.</P> <P>Мой отец не стал писать по этому поводу докладную, и вообще давать инциденту официальный ход. Отлично знал: писания его положат под сукно – экспедитор сунет кому надо в лапу, на том всё и закончится. Не составляло секрета, что начальство в «Грузрыбе» и большое, и малое, поголовно ворует и мздоимствует, посему для них какие-то там две бочки хамсы, утянутые с рыбзавода, не просто недостойная внимания мелочь, а так – пустяковая шалость.</P> <P>Тем не менее, оставлять без последствий вымогательство экспедитора отец не посчитал для себя возможным, а потому поступил в полном соответствии с собственным представлением о преступлении и наказании, весьма далёком от постулатов римского права, которые он штудировал когда-то в Московском университете. Ничтоже сумняшеся, прилюдно отдубасил прохиндея, доходчиво пояснив любопытствующим по какой причине проводится экзекуция. После окончания её заставил сильно помятого экспедитора отвезти обе бочки с хамсой обратно на рыбзавод и сдать их директору под расписку.</P> <P>– Чтоб я тебя больше никогда не видел! – сказал он. – Ищи себе работу в другом месте, понял?</P> <P>– Понял, ну!.. Извиняюсь…</P> <P>На этом история с несостоявшейся взяткой закончилась, прибавив отцу популярности в среде портовой братии.</P> <P>– Ва! – обменивались впечатлениями рыбаки и грузчики. – Человек больше шестьдесят лет имеет, а как этого сомеха бросал! Наверное, пока молодой был боксом-моксом занимался. Капи<A title="" href="#_ftn10" name=_ftnref10>2</A> до сих пор не потерял, Ма-ла-дец, дядя Женя!..</P> <P>И были правы: полученное им от бога и приумноженное уроками Шнеппа, не раз выручало моего отца во многих переделках. Он был великим мастаком по части этих самых переделок, вечно в них попадал. Такой уж неугомонный характер достался ему…</P> <P> </P> <P>В гостеприимной квартире на Малой Бронной часто собирались шумные и довольно разномастные компании. Хозяин был, конечно, осведомлен о революционных похождениях брата, но сам ни малейшего участия в подобной деятельности не принимал и относился к ней иронически.</P> <P>– Всё это типичные разночинские штучки, – говаривал он. – Базаровщина да нечаевщина, проистекающие от комплекса неполноценности и дурного характера. И ещё – от чтения таких скучнейших литераторов, как Чернышевский, Писемский и иже с ними. Смею добавить: штучки сии влекут за собой последствия опасные и зело! Прежде всего для самих господ Нечаевых сотоварищи.</P> <P>– В каком это смысле? – мрачнел Котя. – На что ты намекаешь?</P> <P>– На дальние последствия. Из истории известно: всякая революция сначала рубит головы королям, а потом принимается за робеспьеров. Плоды же её вкусит тот, кто стоит за ширмой и дёргает верёвочки, передвигая обречённых марионеток. В российском варианте верёвочки эти, главным образом, в еврейских руках. </P> <P>– Это отвратительно! Ты – юдофоб!</P> <P>– Ничуть не бывало. Ни в малой степени даже! Я лишь совершенно беспристрастно констатирую факты, и делаю на их основании выводы. Меньшевики, большевики, чего это они у вас там разодрались?</P> <P>– Не имею сомнительной чести относиться ни к тем, ни к другим, – буркнул Котя.</P> <P>– Ну и что с того? Я же не о партийных пристрастиях веду речь, а о том, что верхушка и тех и других, эти самые це-ка, на девять десятых состоят из евреев. Или из выкрестов, не ведаю, что лучше. И если, так называемые, меньшевики видят постреволюционную Россию государством, полностью подчинённым еврейской идее, то большевики, их главные оппоненты, боятся до времени отпугнуть этим русских исполнителей их еврейских замыслов.</P> <P>– Позволительно будет спросить: откуда ты всё это взял, из каких таких источников?</P> <P>– Из самых достоверных, поверь. Мне, как адвокату, иной раз приходится защищать в суде господ… пардон муа – товарищей российских карбонариев. Из среды генералитета, разумеется, я адвокат дорогой.</P> <P>– И циник, как все модные адвокаты.</P> <P>– Возможно, братец, возможно. Цинизм не такая уж предосудительная штукенция. При условии, что ею не злоупотребляют. Тем более – не превращают в профессию. Так о чём это, бишь, я?.. Ах да, об участии в процессах. Так вот как адвокат я обязан хорошо знать своих подзащитных, всю подноготную, ад унгвам!<A title="" href="#_ftn11" name=_ftnref11>1</A> Мыслишки их и страстишки в том числе. Ну, а поскольку среди революционного генералитета еврей на еврее, то…</P> <P>– Что?</P> <P>– То надо не забывать: сии господа венчают и развенчивают королей, стремясь к мировому правительству, которое будет действовать под их главенством. Бог этих людей – деньги, профессия – ростовщичество.</P> <P>– И после этого, – взвился Котя. – ты станешь уверять нас, что я без оснований назвал тебя юдофобом?</P> <P>– Без всяких оснований! – расхохотался младший Молдавский. </P> <P>Смеялся долго, вытирая набежавшие слезы кончиком надушенного платка. Он любил хорошие английские духи для мужчин.</P> <P>– Да ведь это… Ха-ха-ха!.. Это почти дословная выдержка из писаний вашего социалистического мессии. Единого, насколько я понимаю, для всех вас косматого божества. И для эсдеков, и для эсеров, и прочая, и прочая, и прочая… Так что не я юдофоб, а господин Карл Маркс. Ха-ха-ха!</P> <P>Котя не ответил, сидел надувшись. Остальные не знали, как реагировать. Никто из них Маркса не читал, и делать этого не собирался. Что касается котиного брата, то он слыл человеком, который не станет говорить с чужих слов. Образованность его и эрудиция были общеизвестны.</P> <P>– Кстати, для завершения темы, – сказал тот, отсмеявшись. – Настоящее имя этого непримиримого юдофоба Мардохей Маркс Леви. Вполне может статься, что в детстве будущего коммунистического пророка водили за ручку в синагогу: слева родной дедушка-раввин, справа – другой родной дед, тоже раввин, а посредине сам Мардохей, с чистыми по случаю шабата ушами и в кипе на макушке. Такая вот семейная идиллия. Не верь после этого в народную пословицу о том, что нет ничего более ненадёжного, чем вор прощёный, конь лечённый да жид крещённый.</P> <P>– Будет тебе о скучном! – перебила мужа Варвара Михайловна. – Перестань дразнить Котю. Дались вам эти политические споры!.. Ужин накрыт, прошу всех в столовую.</P> <P>– Идем, Вавонька, идем! Ужин – превыше любых Марксов, сие непререкаемо. Экс катэдра!<A title="" href="#_ftn12" name=_ftnref12>1</A>.. Лишь два слова в заключение: опасно, господа, подзуживать Россию, страну своенравную, населенную народом, который изначально легко поддаётся дурному влиянию. Ведь и сам Маркс настоятельно рекомендовал своим возможным последователям экспериментировать только в просвещённой Европе, оставив России богом ей назначенный мужицкий путь. Не приведи Господь, ежели она пойдёт за вами, братец мой мятежный! Такую бурю пожнёте, в коей никому уцелеть не удастся. Ни нам, ни вам самим…</P> <P> </P> <P>Память о «Соколе», об особой атмосфере, царившей в этом содружестве молодых и сильных людей, мой отец и его однокашники пронесли через всю жизнь.</P> <P>Вот они на фотографии, стоят, глядя прямо в объектив, плечо к плечу, бравые, уверенные в себе, не отягощённые предчувствием близкой беды. Пройдет каких-нибудь пять-шесть лет и всё разрушится, вихрь событий разбросает их по свету. Кто-то сгинет в огне Гражданской войны, кому-то выпадет бедовать на чужбине, а кому-то искать себя в новой, уже Советской России. Искать без надежды найти.</P> <P>Петр Михайлов, тот самый неунывающий Бублик, в сорок четвертом году, из глубин Средней Азии, куда занесла его волна эвакуации, писал отцу в Тбилиси:</P> <P> </P> <P><I>Своей жизни на земле <BR>Произвёл на днях анализ:<BR>Мы с тобой ведь тридцать лет <BR>Старый «сокол», не видались!<BR>Ты ответ мне отвали,<BR>Без подсказок и арбитров:<BR>Сколько выпить мы б смогли<BR>Бывших кварт и новых литров?..</I></P> <P><I></I></P> <P> </P> <P>Стихотворное письмо в несколько страниц, исполненное юмора и плохо скрытой грусти. Мне хорошо ведомо, как жилось в Средней Азии беженцам военной поры – целый год проучился в артучилище, передислоцированном в Бухару. Видел, сколь несладко им приходилось. Иной раз мы, курсанты, подкармливали эвакуированных. Не за счёт своего скудного довольствия – нас самих без зазрения совести обдирали отцы-командиры – а из «прокуля»<A title="" href="#_ftn13" name=_ftnref13>2</A>, который время от времени перепадал при разгрузке вагонов с картофелем или овсом.</P> <P>Памятуя о том, что дядя Петя-Бублик был не дурак выпить, могу свидетельствовать: уж в этом отношении особых затруднений он не испытывал, поскольку вполне приличный портвейн из местных мускатов стоил в той же Бухаре не дороже червонца за пол-литровую банку.</P> <P> </P> <P><I>Вот уж, право, не солгу –<BR>Выпивал я в этом мире,<BR>Сидя, стоя, на бегу,<BR>И в трактире, и в сортире.<BR>И чего уж не глотал,<BR>Кроме водки окаянной!<BR>Самогон, сырец и лак,<BR>И «Коти» и «Лориганы»…</I></P> <P><I></I></P> <P><I></I> </P> <P>Над Бубликом подтрунивали, будто имелся за ним грешок, связанный с похищением не то у Вавоньки, не то у моей мамы флакона «Коти» из-за крайней необходимости срочно опохмелиться. Если судить по приведённым выше стихам, то подозрения эти рождались не на пустом месте.</P> <P>Он откликался стихами буквально на каждое событие, семейное или общероссийское; из его произведений можно было бы собрать увесистый том. Но, к сожалению, почти ничего не сохранилось – сплошь да рядом, сочинённое им вообще не записывалось, оставаясь чисто устным творчеством. Приведённые в моей книге стихи, это первая и единственная их публикация.</P> <P>Экспромты Бублика были неизменно смешными, но не язвительными, поэтому на него не обижались. Исключение составляли Лисенки. Страсть, как не любили, когда над ними подшучивали.</P> <P>– С меня достаточно Лысого и этого пшюта Каневского с их двусмысленными подковырками! Где только, Тася, твой благоверный выискивает себе таких друзей-приятелей? А тут ещё и Бублик гаерничать вздумал…</P> <P>О Гоге Каневском стоит рассказать подробнее. Он оканчивал медицинский факультет, посещал иногда занятия в «Соколе», там и познакомился с мои отцом. Высокий, статный брюнет, с тонким, холёным лицом, любимец женщин, Каневский привык всегда быть в центре всеобщего внимания. По натуре высокомерный, склонный к самолюбованию, вечно фраппирующий окружающих, он, несмотря на всё это, прекрасно чувствовал с кем и как себя следует вести, кто примет его таким, каков есть в действительности, а кому надо преподнести свою персону совсем в ином свете, более выигрышном. Если было необходимо, Гога умел предстать обаятельным, обходительным, неотразимым.</P> <P>Петр Михайлов на дух не переносил Каневского.</P> <P>– Нарцисс чертов! – ругал он Гогу. – Фат, дамский угодник! И трус к тому же: надебоширит в ресторане и прячется за могутную спинушку Евгения. Знает, что тот в случае чего заслонит от оплеух его самодовольную физиономию.</P> <P>– Оба они хороши, оба! – подхватывала Адя. – Бедная Тасечка! Ей бы за Сандро замуж выйти, а не за этого Лысого…</P> <P>Каневский отвечал им полной взаимностью. Стоило Бублику уединиться с Адей в одной из многочисленных комнат лисенковского бельэтажа, как Гога тут же стучал в дверь:</P> <P>– Прошу прощения, Пётр Михайлович, не скажете ли, который час?</P> <P>– Без четверти семь, – цедил сквозь зубы Бублик.</P> <P>Гога щелкал крышкой карманных часов.</P> <P>– Надо же! И на моих без пятнадцати минут. А я полагал, что они немного отстают.</P> <P>– Ты бы отстал от нас! – бормотал Пётр, когда за Каневским закрывалась дверь.</P> <P>Но не надолго. Проходило каких-нибудь полчаса, и вновь раздавался деликатный стук.</P> <P>– Пардон муа! Тысяча извинений! Вы не брали, Пётр Михайлович, последний нумер «Русского слова»?</P> <P>– Нет!</P> <P>– Ещё раз – миль пардон…</P> <P>Каневский уходил, и на время оставлял парочку в покое.</P> <P>– Если он ещё раз сунется сюда, я ему такое русское слово скажу! – грозился Бублик.</P> <P>Но дело было сделано – рандеву испорчено.</P> <P>– Отказали бы вы ему от дома, Адя.</P> <P>– Так он ведь не к нам, а к Лысому ходит…</P> <P>Пётр Михайлов не преувеличивал, когда говорил, что Каневский, находясь под шофе, может где-нибудь на публике учинить скандал, но только в том случае, если рядом находился мой отец, гарантирующий, в случае чего, надёжную защиту.</P> <P>Однажды в Московском благородном собрании, Гога, выйдя в общий зал, приблизился к незнакомой ему даме и, показывая на неё пальцем, заявил во всеуслышание:</P> <P>– Она –дура!</P> <P>Поднялся шум:</P> <P>– Как вы смеете, милостивый государь?!</P> <P>– Неслыханное беспардонство!..</P> <P>– Господа, да этот субъект пьян!..</P> <P>– Пьян! – согласился Каневский. – Но не до такой степени, чтоб не суметь доказать очевидное: она – дура! Ну, взгляните сами, чёрт возьми!</P> <P>Быть бы ему битым в тот вечер, но во время вмешался мой папаша, закрыл Гогу собой и буквально выдавил из зала.</P> <P>Каневский для вида противился этому, но ровно настолько, насколько можно было позволить себе сугубо демонстративные действия, не подвергаясь при этом опасности.</P> <P>В другой раз, возвращаясь заполночь с бурно проведённого суаре, Гога где-то на Патриарших прудах ни с того, ни с сего привязался к городовому.</P> <P>Страж порядка попытался вызвать свистом подмогу, но не успел – у него отобрали свисток, а заодно «селёдку» и револьвер. Ясное дело, что в одиночку Гоге не удалось бы одолеть монументального городового, пойти на такую дерзкую экспроприацию.</P> <P>– Сейчас мы закинем наши трофеи к лягушкам, – заявил Каневский.</P> <P>Городовой взмолился:</P> <P>– Господа, не озоруйте! Мне ведь начальство башку сымет! Отдайте всё по-доброму.</P> <P>– Тебе возврати, а ты тут же рассвистишься, аки соловей.</P> <P>– Вот вам крест, господа, не засвищу!..</P> <P>Единственному свидетелю этой сцены, юному бродяжке лет двенадцати, Каневский сказал:</P> <P>– Ну-ка, Гаврош, заберись на самый верх дерева и развесь на ветвях сию амуницию. Получишь за труды целковый.</P> <P>Мальчишка с готовностью бросился выполнять необычное поручение. Через минуту «селёдка» со свистком и револьвер повисли у макушки липы, росшей на берегу пруда.</P> <P>– Прелестно! – одобрил Каневский. – Вот тебе, клошарёнок, гонорар и – брысь отсюда!.. – взмахнув рукой, он остановил проезжавшего мимо извозчика. – Поехали, Евгений!</P> <P>Отец сунул городовому трёшницу, предостерёг его:</P> <P>– Не вздумай самолично карабкаться на такую верхотуру, сверздишься. За рубль тебе какой-нибудь другой архаровец снимет отнятое нами. Остальное – на чай…</P> <P>– Благодарствую, барин! Но больше не озоруйте так. Не приведи бог, попадетесь, худо ведь придётся, разбой это. А вы на вид господа благородные, ни какие там бунтовщики-социалисты.</P> <P>Узнав о ночной выходке, младший Молдавский только головой покачал:</P> <P>– Ну и ну! Между прочим, фараон прав: ежели б застукали вас, то мало ли как могла обернуться эта дурацкая выходка – наверняка угодили б на цугундер. Пришлось бы мне потом доказывать присяжным, что вы всего лишь полуночные шутники, а не посягатели на устои самодержавия…</P> <P>Я бы не стал вспоминать о Каневском только ради описания его сомнительных похождений – схожих с Гогой приятелей у отца было хоть отбавляй, обо всех не расскажешь.</P> <P>Необычность судьбы этого человека в другом. Дед Каневского, фанатичный хасид, узнав, что один из его сыновей крестился, взял в жены православную, и к тому же изменил фамилию свою и даже имя, проклял страшным еврейским проклятием отступника и всех его грядущих потомков, вплоть до седьмого колена.</P> <P>Каневский часто упоминал об этом проклятии, посмеивался над ним, ибо не верил, по собственному определению, «в разную мистическую чепуху».</P> <P>– Правда, – добавлял он задумчиво, – отец мой не дожил до пятидесяти, но причиной того явилось не проклятье полусумасшедшего хасида, а больная печень, которую папá, будучи неисправимым гурманом, ну, совершенно не щадил…</P> <P>Среди бесчисленных гогиных поклонниц была генеральская дочь, очень богатая московская невеста. Последнее обстоятельство, скорее всего и сыграло решающую роль – молодой светский лев снизошёл до влюбленной в него барышни.</P> <P>Свадьба была пышной. Съехалось несколько сот приглашённых, но брак этот изначально не мог оказаться счастливым. Каневский относился к супруге холодно, даже пренебрежительно, случалось прилюдно унижал её. Даже рождение сына, в котором Гога души не чаял, ничего не изменило в их отношениях.</P> <P>Мальчика нарекли в честь отца – Георгием, но домашние называли его Юрой.</P> <P>– Прекрати эту отсебятину! – сердился на жену Каневский. – Он – Георгий!..</P> <P>По рассказам мамы, эта милая, приятная во всех отношениях женщина, часто приходила к ней пожаловаться на свою несложившуюся судьбу.</P> <P>– Ах, Тасенька, я так несчастна от всего происходящего! Я просто в отчаянии! Что мне делать?! Ну, что мне делать?..</P> <P>– Вам надо проучить этого себялюбца. Уйдите от него. И заберите с собой Юру.</P> <P>– Как уйти, Тасенька? Куда?</P> <P>– Да к тому же Миловидову. Он ведь по-прежнему боготворит вас.</P> <P>– Что вы, что вы! Да разве можно лишить Юрочку отца, который его обожает? И потом… Миловидов – благородный, достойнейший человек. Но я совсем не люблю его. Я люблю Георгия, несмотря на жестокость, какой он платит мне за мои чувства к нему…</P> <P>Дело в том, что Миловидов, если не ошибаюсь, довольно видный чиновник, служивший в канцелярии московского градоначальника, был безумно влюблен в Евгению Владимировну – так звали жену Каневского.</P> <P>Слухи о её неблагополучной семейной жизни доходили до Миловидова. Он люто ненавидел Гогу, не скрывал этого, и воткрытую заявлял, что убьет своего счастливого соперника.</P> <P>Никто, конечно, всерьез не воспринимал такие угрозы; Каневского же они даже веселили.</P> <P>– Представляешь, Евгений, – говорил тот моему отцу,– сей рыцарь печального облика собирается вызвать меня на дуэль! Дульцинея, видимо, нажаловалась бывшему воздыхателю. Нет, какова наглость!.. Априори уведомлю его, что стреляться не стану. По трём причинам: во-первых, не хочу потешать Москву, во-вторых, не имею чести состоять во дворянстве, посему сословные благоглупости не для меня, и в третьих, – дуэли противозаконны. Значит, если я ненароком прихлопну этого донкихота, то угожу в Сибирь. Он того не стоит, даже вкупе с Дульцинеей… Хотя вообще-то можно было бы побахать, а? Ты согласишься выступить моим секундантом? На пару бы в Сибирь нас закатали б. К сибирячкам ядрёненьким, словно пельмешки с морозца, ха-ха-ха!..</P> <P>Незадолго до начала войны, весной четырнадцатого года, большая компания «соколов» решила отправиться на пикник. Заблаговременно облюбовали место у излучины Москвы-реки, в березовой рощице.</P> <P>Часам к десяти утра туда начали съезжаться коляски. На траве раскинули скатерки, принялись распаковывать корзины с провизией, откупоривать бутылки.</P> <P>Неожиданно для всех из прибрежных кустов выбежал человек; лицо его было закрыто шарфом. Он несколько раз выстрелил из револьвера в Каневского, почти в упор. Воспользовавшись всеобщим смятением, стрелявший скрылся в густом тальнике, где заранее припрятал лодку. На ней и перебрался на противоположенный берег, и исчез в лесу.</P> <P>Трудно с уверенность сказать, был ли это Миловидов или кто-то другой, решивший свести счёты с Каневским – врагов у того имелось в избытке.</P> <P>Свободный балахон-пыльник, широкополая шляпа, обмотанное шарфом лицо скрывали приметы нападавшего. Его так и не нашли, а дело вскоре закрыли.</P> <P>Когда смертельно раненого Гогу несли к коляске, он повторял, как в бреду:</P> <P>– Проклятье деда!.. Проклятье до седьмого колена… Значит, и на сына моего… На сына, боже!.. Его-то за что ж?..</P> <P>Евгения Владимировна чуть было не помешалась от горя. У неё открылась чахотка, и врачам с трудом удалось спасти молодую, ещё совсем недавно цветущую женщину.</P> <P>Уже в советские времена она вторично вышла замуж за некоего Смирнова и перебралась на жительство в Тифлис.</P> <P>Я хорошо помню её сына, Юру. Высокого, светловолосого, немного чудаковатого. Мой брат дружил с ним, они были сверстниками, и к тому же их связывала общая профессия – Юра стал геологом.</P> <P>Он часто бывал у нас, и после его ухода мама всякий раз вспоминала Москву, шумную, по-студенчески беспечную компанию, «соколов», квартиру в Филипповском переулке, особняк на Малой Бронной – так быстро промелькнувшую счастливую пору, молодость свою. Иногда доставала уцелевшие фотографии. И вновь я разглядывал знакомые лица: дядя Саша с мои братом на коленях, отец в гимнастических рейтузах, и в белой, обшитой тесьмой, безрукавке, семья Молдавских, мои нижегородские двоюродные брат и сестра, с которыми так и не привелось познакомиться, увешанный медалями Иозеф Шнепп и лихо отдающий честь шестилетний братец Коля в ноговицах, в черкеске с газырями, в белой папахе и при настоящем кинжале.</P> <P>– А вот и Гога Каневский, – говорила мама, держа фотографию чуть на отлёте. – Как всегда комильфо, в цилиндре от Вандрага. Он так ни разу и не сфотографировался с Евгенией Владимировной. Тяжёлый был человек, царство ему небесное, трудный. Юра ничем не напоминает отца… Жениться бы ему…</P> <P>Нескладная Юрина жизнь, его неухоженность, вызывала мамино сочувствие.</P> <P>Вид у сына лощённого московского щеголя Каневского был довольно затрапезный. Ветхая одежонка, латаные-перелатанные брюки, куцее пальтецо. В одну из зим он ходил в лохматой пастушьей папахе, купленной по случаю. Она совершенно не гармонировала с остальным его гардеробом, и над Юрой подшучивали. Мой брат даже сочинил по этому поводу четверостишье в стиле дяди Пети-Бублика:</P> <P> </P> <P><I>Ходит Юрочка Смирнов <BR>По Тифлису без штанов.<BR>Не испытывая страха,<BR>Заменил он их папахой.</I></P> <P><I></I></P> <P><I></I> </P> <P>Дело в том, что Юра, будучи уже взрослым, взял фамилию отчима.</P> <P>– Почему ты это сделал? – спросила его моя мама.</P> <P>– Хочу, Наталья Павловна, обмануть судьбу. Вы же знаете, прадед проклял всех Каневских до седьмого колена. Но теперь я Смирнов и на меня то проклятие не должно распространяться.</P> <P>Говорил он шутливым тоном, однако мама уловила в этой шутке какой-то настороживший её подтекст.</P> <P>Через полгода началась война, Юра ушёл на фронт и погиб под Сталинградом, в сорок втором, прожив всего тридцать лет. Холостяком. Так что детей у него не было, и проклятье старого цадика ни чью жизнь больше оборвать не могло.</P> <P> </P> <P>Как давно всё это происходило! Череда описываемых событий протянулась через весь двадцатый век, а начало её уходит к середине предыдущего столетия! Со столь громадной дистанции далёкие времена представляются мне такими благостными по сравнению с грозным и бурным завершением тысячелетия, за порогом которого мрак неизвестности. Будем ли мы, будет ли сама Россия в прежнем великом её обличии? Или всё окончательно рассыплется, перестанет существовать. И, спустя ещё один век, никто уже не сможет рассказать о нас, сегодняшних. Или не захочет, ибо это никому не будет интересно.</P> <P>Не хотелось бы на столь минорной ноте завершать главу о былом, о людях сильных и весёлых. Поэтому в заключение приведу характерный эпизод, связанный с их, неподвластной годам стойкостью, в прямом и переносном смысле слова.</P> <P>Произошло это перед самой войной, в начале сорок первого года. Дядя Саша поехал в Москву по своим академическим делам и, как всегда это случалось, навестил Владимира Ивановича Вернадского.</P> <P>Они долго беседовали о перспективах Кавказского института минерального сырья, а потом ударились в воспоминания о старой Москве, об университете, общих знакомых.</P> <P>– Ведь вам, Александр Антонович, уже шестьдесят стукнуло. До чего же стремительно мчится время!.. Но вы молодцом выглядите, право, молодцом! Наверное, всё ещё, как в младые годы, можете эдакий гимнастический фортель продемонстрировать?</P> <P>– Могу, Владимир Иванович. Стойку, например, выжать.</P> <P>– Это каким же манером, позвольте спросить?</P> <P>– Да самым обычным… Ну, хотя бы прямо на вашем письменном столе, если не возражаете, разумеется. </P> <P>– На столе?! Быть того не может! Так вот и на столе?</P> <P>– Да, Владимир Иванович, это совсем не сложно…</P> <P>И дядя Саша, очень любивший удивлять окружающих (водилась за ним такая, вполне невинная слабость), сняв пиджак, упёрся ладонями в край массивного письменного стола и, чуть поднатужившись, вскинул вверх тело.</P> <P>– Невероятно! – воскликнул восхищенный Вернадский. – Браво!</P> <P>И тут вошла Мария Николаевна, его супруга, пригласить гостя отужинать, да так и застыла на пороге, поражённая увиденным: один академик, вытянувшись стрункой, стоял на руках, его бородка касалась бумаг, разложенных по столу, часы, выскользнув из жилетного кармана, мерно покачивались на длинной серебряной цепочке, а другой – ходил вокруг и приговаривал:</P> <P>– Вот каковы они, старые московские «соколы»! Не складывают с годами крылышки! Нет-с, не складывают!..</P> <P>(Продолжение следует)</P> <DIV><BR clear=all> <HR align=left width="33%" SIZE=1> <DIV id=ftn1> <P><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>1</A> Шнепп – по-немецки кулик.</P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>1</A> Вообще-то он рассчитывал получить второй приз, о чем сообщил в одном из своих писем, перечисляя, какие надо выполнить для этого нормативы: бег на сто ярдов, выжимание гири весом 3 пуда <ST: w:st="on" ProductID="10 фунтов" metricconverter>10 фунтов</ST:> (52 килограмма), метание ядра, прыжки в длину и в высоту – итого 50 очков. Но набрал больше и получил первый приз.</P></DIV> <DIV id=ftn3> <P><A title="" href="#_ftnref3" name=_ftn3>2</A> Возглас, выражающий одновременно одобрение и удивление (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn4> <P><A title="" href="#_ftnref4" name=_ftn4>3</A> Мацони – особым образом заквашенное молоко (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn5> <P><A title="" href="#_ftnref5" name=_ftn5>1</A> Как дела? (венг.).</P></DIV> <DIV id=ftn6> <P><A title="" href="#_ftnref6" name=_ftn6>2</A> Очень хорошо! (венг.).</P></DIV> <DIV id=ftn7> <P><A title="" href="#_ftnref7" name=_ftn7>3</A> Карталиния – область центральной Грузии.</P></DIV> <DIV id=ftn8> <P><A title="" href="#_ftnref8" name=_ftn8>4</A> Сокол (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn9> <P><A title="" href="#_ftnref9" name=_ftn9>1</A> Армянин (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn10> <P><A title="" href="#_ftnref10" name=_ftn10>2</A> Сила, выносливость (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn11> <P><A title="" href="#_ftnref11" name=_ftn11>1</A> До совершенства (лат.).</P></DIV> <DIV id=ftn12> <P><A title="" href="#_ftnref12" name=_ftn12>1</A> Непреклонно (лат.).</P></DIV> <DIV id=ftn13> <P><A title="" href="#_ftnref13" name=_ftn13>2</A> Доля в разбойничьей добыче (жарг.).</P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?40858'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=40858'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]