Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <span class="date"><span>11 марта 2009 10:02</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара)</h3> <h2>Река времён</h2> <P><B>Роман-летопись в четырёх книгах<BR>Книга первая<BR>Золотой замок<BR>Начало и конец</B></P> <P><B></B> </P> <P><STRONG>Семена и всходы</STRONG> </P> <P> </P> <P align=left>Я приступил к работе над этой летописью сразу после падения Советской империи и появления на геополитической арене целого выводка нелепых, в большинстве своем «несамоходных» государств.</P> <P align=left>Каждое из них напоминает мне брошенный в поле трактор: ни горючего в баках, ни толкового и умелого тракториста за рычагами, да и в моторе половина деталей давно вышла из строя. По виду, вроде бы, трактор, а проку от него никакого, одна видимость.</P> <P>Только наивный может поверить в то, что распад Советского Союза произошёл спонтанно – встретились в лесной чащобе три самодеятельных мудреца и за бутылкой «Беловежской» порешили: всё, мужики, с завтрева разбегаемся в стороны, будя вместе жить. А там, что бог даст. Каждому по отдельности…</P> <P>Истачиваться империя начала давно. Буквально с момента её основания возник этот необратимый, медленно текущий процесс. Одним из главных точильщиков стал объявленный новой властью вне закона национализм. За малейшие его проявления, даже мнимые, вроде сочинения еврейских анекдотов, карали строго. От этого национализм, конечно, никуда не делся, а просто принял скрытую, а потому малоуязвимую форму.</P> <P>Громогласно утверждённая, воспетая и поднятая на пьедестал «дружба народов» оказалась на проверку не более чем декларацией. Иначе куда ж она подевалась в одночасье? Вчера ещё была, а сегодня по всему «союзу нерушимых республик советских» болтаются на ветру транспаранты с призывами: «Смерть москалям!», «Грузия для грузин!», «Неверные убирайтесь». Или наоборот: «Русские не уезжайте! Нам нужны рабы и проститутки!» Такая вот «дружба народов» – странное, мгновенно саморазрушившееся построение.</P> <P>На зловещем фоне этой митинговой вакханалии сразу же стали прорезаться и крепнуть великодержавные претензии. Татары принялись вынашивать идею возрождения былого ханства, от Казани до Астрахани, эстонцы – зариться на псковские земли, хохлы мёртвой хваткой вцепились в Крым, подаренный им по пьянке Хрущевым, якуты стали носиться со своими алмазами, как дурни с писаной торбой и так далее.</P> <P>Это что же – сразу, вдруг, на пустом месте? Да бросьте! Копилось исподволь, семьдесят с лишним лет.</P> <P>До революции великодержавный русский шовинизм целиком укладывался в лаконичный призыв: «Бей жидов, спасай Россию!» На что евреи ответствовали не менее лаконично и убедительно: «Всех жидов не перебьёшь и России не спасёшь!» Они, как всегда, оказались правы: Россию всё ещё продолжают спасать…</P> <P>В отношении других «угнетаемых народов» никаких разгромных установок в дореволюционной России не появлялось. В Санкт-Петербурге, к примеру, выходило около десятка татарских газет; самые большие и самые впечатляющие мечети были построены опять-таки в обеих российских столицах, а не где-нибудь в Казани или в Ташкенте. Закавказская элита за честь считала переиначивать свои фамилии на русский манер: Баратовы, Андрониковы, Лорис-Меликовы. Никто не вынуждал их к этому. Без всякого ущерба для себя могли бы оставаться с исконными своими фамилиями: Бараташвили, Андроникашвили, Лорис-Меликяны<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>1</A> и прочая, и прочая. Ну, а разные сумь, водь, весь, карела и прочие чудские и чухонские племена просто молились на Россию, у которой только и могли найти защиту от железной пяты тевтонских баронов и шведских королей. </P> <P>В сознании большинства народов, входивших в Российскую империю, прочно удерживалось вполне справедливое понимание того, что без могучей державной длани, способной в любой момент сжаться в не менее могучий кулак, были бы они все со временем кто онемечен, кто ополячен, кто отуречен и, в конечном итоге, перестали бы существовать как первородные эстонцы, украинцы, грузины, армяне и иже с ними. </P> <P>Россия же никаких попыток к их ассимиляции не делала и делать не собиралась. Сие было не в её характере, ибо просторы российские велики и обильны, всякой птахе места хватит, пусть поёт себе на свой лад.</P> <P>Да и официально такого понятия как «национальность» не существовало. В документах указывалось лишь вероисповедание. И за словом «православный» мог стоять не только русский или украинец, но с равным успехом и еврей, и узбек, и немец.</P> <P>Всё началось с торжества советской национальной политики, с появлением на карте бывшей «единой и неделимой» произвольно начертанных Владимиром Ильичем границ и, соответственно, республик-марионеток. Не правоспособные, лишенные реальной политической и государственной самостоятельности, они изначально оказались ущербными образованиями, выполнявшими чисто декоративную роль. Что было совершенно очевидно и, как следствие, породило у определенной части коренных народов этих республик комплекс неполноценности – самую благоприятную почву для взращивания затаённого до поры местного национализма.</P> <P>Семена его в течение прошедших семи десятилетий никуда не исчезали, как не исчезали и хранители этих семян. Семя может века пролежать, так и не дав всходов, пока не будет подкинута под него горсть подходящей почвы.</P> <P>И коль уж зашла речь о семенах затаённого национализма, вспомню об одном, очень давнем разговоре. Состоялся он лет восемьдесят с лишним тому назад, и рассказывала мне о нём мама, поскольку был он весьма примечательным, а потому и запомнился ей.</P> <P>Моему старшему брату шёл тогда седьмой год. Смышлёный, резвый, общительный ребёнок, не вундеркинд, но, как принято говорить: подающий прекрасные надежды. Так вот Антон Иванович повёл с ним беседу на тему достаточно необычную.</P> <P>– Ты, Коленька, – сказал он, гладя его по голове, – очень способный мальчик. Вот и по-французски свободно изъясняешься, и читаешь много, рисуешь хорошо. Я к тому, что, став взрослым, ты, несомненно, будешь человеком заметным, вполне может статься даже и знаменитым. Поэтому пообещай мне, Коленька, если так и случится, в чем я не сомневаюсь, то ты вернёшь себе мою фамилию, станешь Твалчрелидзе. Видишь ли, мы, грузины, народ маленький, у нас видных людей совсем немного, каждый на счету, не как у русских, они великая нация. Так что уж пообещай мне…</P> <P>– Анто-он Иванович! – вмешалась присутствовавшая при их разговоре Прасковья Тимофеевна. – Ну, что ты, право, такое говоришь ребёнку? Как он может отличную от отцовской фамилию носить? Кем бы бог не повелел ему стать в жизни, он – Астахов.</P> <P>– Смогли же моему сыну дать фамилию, отличную от отцовской?! – Антон Иванович никогда не повышал голоса на жену, а тут не сдержался. – Смогли же?</P> <P>– Так ты сам на то согласие изъявил.</P> <P>– Царь Ираклий, помнится, тоже однажды изъявил своё желание к России присоединиться<A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2><SUP>1</SUP></A>, – не скрывая иронии, заметил Антон Иванович.</P> <P>– Никто не неволил. Значит, такова была его царская воля… Что ж до Коленьки, то посуди сам: в нём и грузинской крови-то – капелька всего малая.</P> <P>Антон Иванович долго дулся на жену; особенно уязвила его эта самая «капелька». И обиднее любого прочего – возразить ведь нечем, и впрямь малая капелька.</P> <P>Эта была последняя, отчаянная попытка Антона Ивановича если не сыну – что безнадежно, то хоть внуку вернуть исконную фамилию.</P> <P>Задолго до разговора о «капельках», он весьма эмоционально писал по тому же поводу моему папаше:</P> <P align=center><I>«Дорогой Женя!</I></P> <P><I>Если хочешь, чтобы я навсегда забыл об обиде, нанёсенной мне, если ты хочешь, чтобы между нами установились вечный мир и любовь, если ты хочешь, чтобы твой отец спокойно прожил остаток немногих своих дней и неозлоблённый оставил этот мир, то употреби все меры, чтобы твой сын носил мою фамилию во что бы то ни стало, ценой всяких, даже нечеловеческих усилий!</I></P> <P align=right><I>27 апреля 1912г.</I></P> <P align=right><I>г. Кисловодск»</I></P> <P> </P> <P>Позже, видимо, уступив нажиму мужа, Прасковья Тимофеевна предложила уже моей маме компромиссный вариант:</P> <P> </P> <P align=center><I>«Дорогая Тася!</I></P> <P><I>Убедительно прошу при крещении Коли записать его под двойной фамилией: Твалчрелидзе-Астахов…» </I></P> <P> </P> <P>Бедный мой обиженный дед! Мог ли он предполагать, что в начале девяностых годов единственный сын его русского внука Коленьки вернёт себе грузинскую фамилию.</P> <P>Решение это было вынужденное и даже вымученное. Совсем как у Ираклия Второго.</P> <P>– Мне уже сорок, – говорил мой племянник, – Как кандидат геологических наук в нынешней ситуации я никому ну нужен. Не только я, тысячи кандидатов всевозможных наук тоже. Хоть в «новой России», хоть в «новой Грузии». Придётся начинать всё с чистой страницы. И здесь, конечно. Нигде в другом месте меня не ждут… Начинать под фамилией Астахов? Пустое занятие, ничего путного не добьюсь.</P> <P>– Но ведь всем известно, что ты именно Астахов, а не Твалчрелидзе, – попытался возразить я.</P> <P>– Это не сыграет решающей роли. И очень скоро забудется.</P> <P>– А как же отец?</P> <P>– Папа?… – он задумался. – Папа понимает меня. И не осуждает, поверь. Сам всю жизнь промаялся здесь, будучи «не своим», Астаховым. Сколько потерял из-за этого, сколького не сумел сделать и как ученый, и как литератор…</P> <P>Что мне было сказать ему на это? Всё верно. Я сам в свое время с женой и годовалым сыном покинул малую родину, потому что был для неё «не своим». Но нас приняла большая родина – Россия, мы оказались нужны ей. А кто примет его, особенно в это смутное время, когда всё повсеместно рушится, бездумно и безоглядно?.. </P> <P>Именно в годы всеобщей растерянности, политической демагогии, экономического истощения, посеянные некогда семена, проклюнувшись, дали обильные всходы. Почву под них старательно рыхлили и удобряли в течение десятилетий, вот и пошли они бурно в рост, обещая скорый и обильный урожай.</P> <P>Посеяно растение подлое, цепкое, оно оплетёт и тех, кто не сажал его и не лелеял. Ту же Россию, которая откликнется таким исторически нетипичным для неё социальным явлением, как ксенофобия.</P> <P>И самое непонятное из всего этого – что делать потом с ядовитыми посадками? Как скоро войдут в ум сборщики урожая, и, спохватившись, примутся выкорчевывать разросшуюся поросль? Дело обещает быть не быстрым и не лёгким.</P> <P>Чем дальше, тем все больше убеждаюсь, что шовинизм зачастую не связан с количеством тех самых «капелек» крови, о которых упоминала Прасковья Тимофеевна. Убедительным доказательством тому является история нашего, разделенного надвое семейства.</P> <P>Я уже писал, что дядя Саша женился на шведке. Его дочь и сын, мои двоюродные брат и сестра, полностью унаследовали скандинавскую внешность: светлые волосы и глаза, по-северному бледную кожу. Как и дядя Саша, они ощущали себя русскими людьми; грузинским языком не владели, и не потому, что пренебрегали им, просто нужды особой не было. Их университетские дипломы, затем диссертации и научные труды писаны по-русски; на этом языке они думали, общались в своих семьях, со своими многочисленными друзьями, коллегами, соседями и со случайными собеседниками тоже. Тбилиси, несмотря на свою многонациональность, до самого последнего времени оставался в основном русскоязычным городом. Поэтому общение на русском превалировало не только в научных кругах, но и на бытовом уровне. Это являлось обычной, вполне приемлемой и, самое главное, удобной формой общения для людей, не пораженных миазмами шовинизма.</P> <P>А как же в таком разе пресловутые «семена»? Неужто до поры до времени они ничем не проявляли себя, не напоминали о своем «инкубационном» существовании?</P> <P>Как бы не так!</P> <P>Запомнилась мне застольная речь молодого тогда доцента Георгия Гвахария, одного из довольно способных учеников дяди Саши. Дело происходило в сорок втором году, немцы стояли у северных отрогов Кавказского хребта, до Тбилиси им оставалось два-три дневных перехода.</P> <P>– Грузины – древнейший народ, – вещал Гварахия. – К сожалению, небольшой, а посему не могущий претендовать не независимое существование в современном мире. Но имеем же мы право выбрать себе хозяина, чёрт возьми?! Это естественное право каждого. Так почему не выбрать немцев? Мы исконно тяготеем к этой великой нации, у нас с ними общие арийские корни, во многом исторически единые культурные традиции. Что до русских… Будем откровенны: русские ходили в шкурах, когда у нас был уже Руставели!..</P> <P>На счастье застольного витии среди его слушателей не оказалось ни одного стукача. Не то на многие годы хозяином будущего профессора Гварахия стал бы лагерный вертухай.</P> <P>Деликатнейший дядя Саша счел всё же за должное заметить своему ученику:</P> <P>– Тебя, Гоги, за сказанное сейчас следовало бы высечь…</P> <P>К тому времени другой его ученик, самый способный, наверное, и самый любимый, Константин Чичинадзе, Котик, как называли его все мы, пропал без вести под Смоленском.</P> <P>Блестящий молодой ученый, он наотрез отказался от предложенной ему брони. Ушёл на фронт рядовым танкистом.</P> <P>– Котик, ты имеешь моральное право на эту бронь! – убеждали его друзья и родные. – Ты нужен науке, неправомерно наносить ей потери. Их и так произошло немало в известные годы.</P> <P>– Не забывайте о том обстоятельстве, – отвечал он, – что я, ко всему прочему, ещё и зять академика Твалчрелидзе. Не хочется, чтоб из-за этой брони обо мне и об Александре Антоновиче могли б подумать дурное. Такие подозрения – не меньшая потеря…</P> <P>В 1957 году не стало дяди Саши. Прошло лет десять, и звания академика удостоили его сына. Это не стало результатом местного решения на уровне национальной кадровой политики, а было следствием всесоюзного признания научных заслуг Георгия Александровича Твалчрелидзе.</P> <P>Появился ещё один академик с грузинской фамилией, живущий в Тбилиси, но не знающий грузинского языка. И, по мнению многих, «упорно уклоняющийся от его изучения». Ещё один!</P> <P>– Как будто недостаточно было для Грузии его упрямого отца?.. – шелестело в кулуарах.</P> <P>Фразу, обронённую некогда Александром Антоновичем, запомнили крепко и не простили ему сказанного.</P> <P>– Я не обязан владеть грузинским языком, – заметил однажды академик, – а вот студенты университета должны достаточно хорошо знать русский, что в их же интересах. К тому ж это государственный язык в нашей стране. Поэтому, коли желаете слушать лекции профессора Твалчрелидзе, будьте любезны знать тот язык, на котором он их читает…</P> <P>При необходимости Александр Антонович умел быть твердым и непреклонным.</P> <P>Минули годы, и незнание или плохое знание русского языка стало поголовным явлением в Тбилисском университете имени Сталина. Это одна из причин того, что сын Александра Антоновича никогда не делал попыток возглавить университетскую кафедру минералогии и петрографии, которую создал и которой бессменно руководил сорок лет его отец.</P> <P>В течение всего этого времени складывались две, принципиально различные школы. Во главе одной стоял Александр Антонович, во главе другой – академик А.И. Джанелидзе, фигура, надо сказать, весьма неординарная. Ученый старой, но не российской, а европейской выучки, питомец, если мне не изменяет память, мюнхенского университета, германофил и одновременно – ярый сторонник всемерного «национализирования» грузинской науки.</P> <P>Безукоризненно владея не одним русским, но и немецким, и английским языками, академик свои труды писал только по-грузински, отдавая себе отчёт в том, что резко ограничивает этим их продвижение за пределы республики. Далеко не все они переиздавались в полном объёме на русском, многое оставалось в аннотированных переводах; значение же этих трудов, несомненно, было не только общесоюзным, но и европейским, что признавалось всеми, в том числе и Александром Антоновичем, который не мог понять и, тем более, признать возможным разделение науки по национальному признаку. Это противоречило его принципам и убеждениям.</P> <P>Глухая неприязнь, именно на этой почве, разделяла двух крупнейших специалистов в области не одной лишь минералогии и петрографии, а и в целом геологии. Думается, Джанелидзе располагал несравненно большей поддержкой внутри республики, а дядя Саша – за её пределами.</P> <P>– Этот старый корпорант никак не может избавиться от своих мюнхенских замашек! – раздражённо говорил мой, обычно снисходительный к людским недостаткам, дядя. – Бурш, у которого вся башка в рапирных рубцах! И сколько его по этой башке не бей, всё одно будет упрямо стоять на своём.<A title="" href="#_ftn3" name=_ftnref3><SUP>1</SUP></A></P> <P>Два неприемлющих друг друга мэтра, два института, созданных ими: Грузинский геологический и детище дяди Саши – Кавказский институт минерального сырья.</P> <P>Такие, как А.И. Джанелидзе являлись столпами грузинской национальной идеи, её, в известной мере, теоретиками. Проводниками же, популяризаторами в «широких массах» стали те самые «образованцы», что пришли на смену начисто выбитой в тридцатые годы потомственной грузинской интеллигенции, в среде которой ксенофобия вообще, а русофобия в особенности никогда не находила приверженцев да и не могла найти, ибо эта среда органически была чужда таким настроениям и отторгала их, как совершенно чужеродное для себя начало.</P> <P>Именно после сталинско-бериевских погромов середины и конца тридцатых, в Грузии началась повальная замена русских окончаний фамилий на грузинские. Мчедловы снова становились Мчедлишвили, Сихаруловы – Сихарулидзе и так далее.<A title="" href="#_ftn4" name=_ftnref4><SUP>2</SUP></A><SUP>.</SUP></P> <P>В связи с этим у известного в Тбилиси частнопрактикующего врача-венеролога Бериева возникли затруднения: став Беридзе, он неизбежно терял часть своей клиентуры, так как никто в городе не знал о существовании врача с такой фамилией. Бериева знали все «представители группы риска», как принято теперь говорить, а Беридзе – никто. Поэтому новая вывеска, укреплённая на подъезде дома, где он жил, имела соответствующее уточнение: </P> <P> </P> <P align=center><B><I>Врач-венеролог<BR>А.Г. Беридзе<BR>(он же – Бериев)</I></B></P> <P align=center><B><I></I></B></P> <P align=center><B><I></I></B> </P> <P>Это, право, не анекдот. Пять лет подряд, пока учился в Грузинском политехническом институте, регулярно лицезрел вывеску этого специалиста по «весёлым болезням», когда сворачивал с Плехановского проспекта в переулок, ведущий к моей альма матэр…</P> <P>Чем дальше, тем всё настырней вылезала на свет божий тупая физиономия грузинского плебса; я имею в виду не социальное происхождение, а внутреннее содержание. Представители этой генерации усердней других рыхлили и удобряли почву под упомянутые посевы зла и отчуждения.</P> <P>Следы их недоброй деятельности можно обнаружить где угодно. Даже в школьных учебниках. «Учпедгиз» Грузии, помимо литературы для национальных школ, обеспечивал учебниками по грузинской истории русские и армянские школы. А так же, в качестве учебных пособий, выпускал сборники произведений классиков. То были стихи Пушкина, Лермонтова, Ильи Чавчавадзе и так далее.</P> <P>Составители, когда их что-либо не устраивало в описании исторических событий или в текстах авторов, ничтоже сумняшеся вносили собственные коррективы.</P> <P>В частности, никуда было не деться от того печального факта, что маленькая и вдобавок к тому разобщенная Грузия до подписания Георгиевского трактата терпела сокрушительные поражения то от сельджуков, то от нашествий персов.</P> <P>Замолчать бесспорные свидетельства истории невозможно, но почему бы не подсластить горькую пилюлю? И появляется в учебнике такой перл: «Царь Ираклий наголову разбил персидские войска Шаха Абаса, после чего обратился в бегство».</P> <P>У меня долго хранилась страничка с описанием такого странного полководческого маневра; я выдрал её из учебника, по которому меня в шестом или седьмом классе знакомили с героическим прошлым Иверии.</P> <P>Оберегалось оно самым бдительным образом. Бестактную строчку Лермонтова: «Бежали робкие грузины» местные популяризаторы творчества Михаила Юрьевича заменили на свою: </P> <P align=center><I>«И пали храбрые грузины…».</I></P> <P>Не понравилось им и то, что «пену сладких вин на узорные шальвары сонный льёт грузин». Поэта вновь поправили; как именно уж не припомню, но некрасящую персонаж ленивую сонливость заменили на какое-то иное, более достойное состояние.</P> <P>А вот гневная фраза:</P> <P align=center><I>«Ты трус, ты раб, ты – армянин!..» </I></P> <P>– была оставлена в неприкосновенности. Так им «сомехам солёным»<A title="" href="#_ftn5" name=_ftnref5><SUP>1</SUP></A> и надо!..</P> <P>Но армяне не дремали и тут же внесли свою правку:</P> <P align=center><I>«Ты трус, ты раб, ты мне не сын!..»</I></P> <P>В конце тридцатых годов подобное воспринималось нами как обычная глупость, в общем-то, безобидная и смешная, не более того. Однако время показало – это далеко не безобидные и совсем не смешные историко-филологические упражнения. Именно из таких ручейков берёт начало мутная река шовинизма.</P> <P>И когда сегодня в Казахстане возводят памятник Чингизхану, навязывая ему роль прародителя казахского народа, это тоже несмешная глупость. Кстати, фигура грозного завоевателя выбрана не случайно, а с определённым намёком. Не забывайте, мол, господа русские: наша камча гуляла когда-то по вашим согбеным спинам!..</P> <P>Шовинистические идеи, как правило, зиждятся на выдуманном героическом прошлом. И чем сомнительнее оно в документальном отношении, тем круче их волна. Это становится прямым следствием своеобразного комплекса «исторической неполноценности». Ни французам, ни англичанам не придет в голову устанавливать монументы в честь несуществующих пращуров.</P> <P> </P> <P>Дядя Саша, не состоявший в ВКП (б), являлся, тем не менее, членом ВЦИК СССР, секретарём Президиума которого был в то время Авель Енукидзе<A title="" href="#_ftn6" name=_ftnref6>2</A>. Они хорошо знали друг друга ещё по Тифлису.</P> <P>В 1936 году дядя принял участие в VIII Чрезвычайном съезде Советов. Вернувшись из Москвы, подарил мне великолепный блокнот. Я долго хранил его; пухлая кожаная обложка из светло-серого шевро с тисненной золотом надписью:</P> <P align=center>ДЕЛЕГАТ</P> <P align=center>VIII Чрезвычайного съезда</P> <P align=center>Советов</P> <P>И ниже – аккуратная, в цвет обложки, наклейка:</P> <P align=center>«1936 год»</P> <P>Когда блокнот слегка потрепался, наклейка слетела. Под ней оказалась другая дата: «1935 год». </P> <P>Поначалу я не обратил никакого внимания на это, и лишь спустя много лет, вспомнив блокнот, понял, что за изменением срока созыва съезда стояли зловещие события тех тёмных «чрезвычайных» времён.</P> <P>В тридцать пятом было не до съезда. Весной этого года исключили из партии Енукидзе, ВЦИК принял беспримерное по своему варварству постановление, согласно которому под расстрельную статью могли попасть даже дети, начиная с двенадцати лет! Такого ещё не бывало в России за всю её историю. Да, пожалуй, и в мире…</P> <P>О съезде дядя Саша рассказывал скупо и, похоже, неохотно. Были, видимо, на то причины. Подробно остановился лишь на том, как ему вручали первый в его жизни орден – Трудового Красного Знамени. И, в придачу к ордену, подарили патефон Коломенского завода.</P> <P>Орден вручал Сталин, а патефон преподнёс Серго Орджоникидзе. Награждаемых и одариваемых было много. Их приглашали к столу президиума в алфавитном порядке, но дядя Саша почему-то оказался последним, после кого-то с фамилией на букву «я».</P> <P>Оказывается, Орджоникидзе сделал это преднамеренно: увидев в списке типично западно-грузинскую фамилию, решил доставить себе удовольствие пообщаться с земляком на родном языке.</P> <P>Мой дядя вынужден был разочаровать наркома:</P> <P>– Сожалею, Григорий Константинович, но я не знаю грузинского. Это лишь фамилия. Я – русский.</P> <P>Орджоникидзе рассмеялся, повернувшись к Сталину, развел руками:</P> <P>– Э! Как жалко!.. А мы с Иосифом Виссарионовичем надеялись поболтать с вами…</P> <P>Дядя перехватил взгляд Сталина. Тот всматривался в него внимательно, то ли вспоминая что-то, то ли прикидывая. Едва уловимая усмешка пряталась под жёсткими рыжеватыми усами. </P> <P>Отец мой, слушая рассказ об этой необычной встрече, прокомментировал её в своем духе:</P> <P>– Что же ты, Сандро, не сказал ему: здравствуй, Сосо-джан, пошто не признаёшь свойственника?</P> <P>– А ты бы сказал? – хмыкнул в бородку дядя.</P> <P>– Я? Я б ему, говнюку, такое бы сказал!..</P> <P>Шёл тридцать шестой год. Отец только-только освободился из тюрьмы, отсидев в Батумском ГПУ больше года. Неведомая ему сексотка<A title="" href="#_ftn7" name=_ftnref7><SUP>1</SUP></A> сигнализировала о том, что родитель мой в прошлом являлся, ни много ни мало, жандармским полковником, одним из ярых гонителей закавказских революционеров. Тогда ещё обвинения подобного рода надо было хоть как-то доказывать, что сделать, разумеется, не удалось и отца вынуждены были отпустить на все четыре стороны. Хотя и с оговоркой:</P> <P>– У нас ещё остаются к вам кое-какие вопросы, связанные с вашим прошлым. Возможно, мы к ним со временем вернёмся…</P> <P>Несмотря на благополучное в целом завершение тюремной эпопеи, у отца имелись вполне веские основания считать Сталина говнюком. Но об этом – в другой главе.</P> <P> </P> <P>Перебирая документы, положенные в основу этого романа, я натолкнулся на давнее письмо В.И. Вернадского; в нём он поздравлял дядю с избранием того академиком:</P> <P> </P> <P align=center><I>«Дорогой Александр Антонович!</I></P> <P><I>С огромной радостью узнал я о Вашем избрании в действительные члены Грузинской Академии наук. Я радуюсь за Вас и радуюсь принципиально, что грузинский народ получил мощный центр научной работы. Странная судьба в историческом ходе жизни выявилась для Петербургской Академии. Созданная по типу Парижской Академии наук, она сохранила драгоценную её черту, которую потеряла сама Парижская Академия – связь с исследовательскими институтами и потребностями практической жизни. Французская Академия потеряла эти черты, как и большинство итальянских, немецких и американских академий, которые имели их в зачатке. С середины Х1Х столетия наша русская, а теперь Всесоюзная Академия пошла по этому пути, непрерывно развивая и усиливая его. В это время, как Парижская Академия, закрытая в период революции и восстановленная Наполеоном </I><I>I</I><I>, потеряла орудие исследовательской научной работы.</I></P> <P><I>Я приближаюсь к 80 годам, но до сих пор способность и сила научной работы не уменьшилась, хотя тело – сердце и глаза сейчас ухудшились.</I></P> <P><I>Надеюсь, через месяца два-три сдать в печать </I><I>V</I><I> выпуск «Проблем о химическом составе биосферы». Полагаю, что удастся успеть издать и некоторые из следующих.</I></P> <P><I>Черкните о себе и Вашей семье.</I></P> <P><I>Ваш В. Вернадский».</I></P> <P> </P> <P>Надо думать, А.И. Джанелидзе, будучи широко образованным человеком, хорошо знал предмет рассуждений Владимира Ивановича. И понимал, что «орудие исследовательской научной работы», упомянутое им, тем действеннее, чем больше сил к нему приложено и чем шире границы этого применения. </P> <P>Знал и понимал, но по выражению дяди Саши «упорно стоял на своём». Если примеряться к событиям сегодняшнего дня, то «стоял» академик Джанелидзе под лозунгом типа: «Грузия для грузин». Что может быть нелепее, когда умнейший человек берёт на вооружение глупейший из лозунгов? Но такова особенность национализма, не только грузинского, любого – ему свойственна возведенная в абсолют абсурдность…</P> <P>Вспоминаю, как в мае пятидесятого года, во время одной из праздничной демонстраций, я шёл в студенческой колонне своего института мимо трибуны, на которой красовался весь партийно-правительственный синклит во главе с республиканским генсеком Мгеладзе. По заведённому обычаю, местные «вожди» поочередно выкрикивали в микрофон здравницы, а демонстранты отвечали им нестройным «ура!» или «ваша!»<A title="" href="#_ftn8" name=_ftnref8><SUP>1</SUP></A>, в зависимости от того, на каком языке провозглашались с трибуны лозунги. Из года в год они бывали неизменными, одинаково банальными, но в тот день товарищ Мгеладзе одарил нас новинкой, провозгласив: </P> <P>– Да здравствует великий грузинский народ и его помощник – русский народ!..</P> <P>Устойчиво глупое было время. Настораживает, что устойчивость эта во многом не подвластна смене времён, и сохраняется порой в тех или иных проявлениях до наших дней.</P> <P>Упомянув о глупости времени, а оно и было именно таким, я нисколько не подозреваю в глупости самого Мгеладзе. Как не подозреваю в ней (не приведи бог) и моего грузинского деда. Параллель тут не случайна. Всё дело в глубокой, я бы даже сказал въевшейся в душу и того и другого убеждённости в том, что они являются представителями величайшего из народов.</P> <P>Приведу выдержку из письма Антона Ивановича, написанного им в 1912 году старшему сыну Александру: </P> <P><I>«Хочется мне верить, что Господь не оставит меня и в твоем потомстве увижу я продолжение моего чисто грузинского рода, представителей величайшего народа, который, если жалок в настоящем, не может не быть великим в будущем, так неизмеримо велико его прошлое…»</I></P> <P>Попытки Антона Ивановича подвигнуть дочь Нину на изучение грузинского языка и грузинской истории успеха не имели. Несмотря на то, что с помощью своего кузена, будущего академика Рафаэля Двали, он пополнял её библиотеку такими трудами, как «Культурная роль Иверии в истории Руси» и т.п., тётушка моя предпочитала всему этому французские романы в оригинале…</P> <P>Мне бесконечно жаль моего деда, ибо в глубине души он чувствовал себя человеком несчастливым. И было от чего: младшего сына отняли, старший – надежда и опора – женился в 1913 году не на грузинке; с родной дочерью приходилось говорить только на русском. Всё это по отношению к нему хотя не являлось преднамеренным, но всё равно ранило безжалостно. Отсюда и вполне оправданный внутренний протест Антона Ивановича, личности, безусловно, незаурядной…</P> <P>Ну, а если мысленно перенестись в годы, непосредственно предшествовавшие перестройке, конкретно в год 1983-ий, когда отмечалось двухсотлетие Георгиевского трактата, то помнится, произошёл довольно симптоматичный случай.</P> <P>Грузинское телевидение вознамерилось снять к юбилею игровой многосерийный фильм, посвящённый столь знаменательному историческому событию. Не стану судить о художественном уровне этого, поспешно сотворённого кинопроизведения, дело совсем в другом.</P> <P>До показа по республиканскому каналу решили устроить закрытую премьеру для комсомольского актива Грузии. Понятия не имею, почему выбрали именно такую аудиторию. Вполне возможно, собирались следом показать фильм активу партийному или передовикам производства, кто знает, какие там были задумки у цековских идеологов?</P> <P>А пока суть да дело – крутят длинный фильм и в тёмном зале скучают комсомольские вожаки. Но вот сюжет приближается к кульминации: перед царём Ираклием кладут свиток с текстом трактата. Монарх в задумчивости перечитывает его, тянет руку к перу. Зал сразу оживает. Сначала робко, вполголоса, из его глубины доносится предостерегающее:</P> <P>– Ну чаицэрэ!<A title="" href="#_ftn9" name=_ftnref9><SUP>1</SUP></A> </P> <P>Эту фразу подхватывают ещё несколько зрителей, и вскоре зал чуть ли не хором скандирует:</P> <P>– Ну ча-и-цэ-рэ!.. Ну ча-и-цэ-рэ!.. </P> <P>Скандальная история получила широкую огласку, слух о ней дошёл до Москвы. Наверняка кого-то сняли, кому-то влепили «строгача». Фильм разок прогнали по телевидению и постарались побыстрей забыть о нём.</P> <P>Никому и в голову не пришло вновь собрать этих комсомольских функционеров, спросить у них без обиняков:</P> <P>– Ребята, а жили бы вы сейчас на свете, если вдруг, каким-то чудесным образом Ираклий Второй, услышав предостережение своих далёких потомков, внял бы им и, передумав подписывать трактат, покинул Георгиевск? Как в этом случае стали б в самом скором времени именоваться земли, на коих ныне благоденствует Грузия? Какому богу заставили бы молиться уцелевших грузин? Задумайтесь над тем, сколько безымянных русских солдат отдали свои жизни ради того, чтобы исторически всё сложилось для вашей родины так благополучно, как оно и сложилось.</P> <P>Решились бы честно или хотя бы внятно ответить на эти, совсем нехитрые вопросы представители грузинской молодежной элиты?</P> <P>Да нет, конечно! К тому времени ядовитые семена национальной неприязни давно уже превратились в хорошо укоренившиеся заросли оголтелого шовинизма; процесс принял необратимую форму. Точка в нём будет поставлена в конце другого трактата, подписанного без участия Грузии в Беловежской пуще. К великой радости ватаги политических выскочек, дорвавшихся, наконец, до власти в отныне «независимой и самостоятельной Иверии».</P> <P>Точка или всё же, многоточие? О том судить рано, будущее покажет...</P> <P>А ведь классик грузинской литературы второй половины девятнадцатого века, поэт Акакий Церетели писал, обращаясь мыслями к Георгиевскому трактату: «… братский союз с Россией, рука об руку с которой Грузия пожелала идти для осуществления не только национальных, но и общечеловеческих чаяний».</P> <P>Он искренне, не кривя душой, (не было у него причин для лицемерия) признавался в любви ко всему русскому:</P> <P>«Мы любим Россию, – писал Церетели, – любим, как мать, всегда тянулись к ней, жили её интересами, радовались её радостями, печалились её печалями…»</P> <P>Надо же, как не повезло поэту с потомками! </P> <P> </P> <P>Избрав степенный жанр романа-летописи, постараюсь, если возможно, не нарушать его относительно узких рамок; поэтому ограничу себя лишь несколькими примерами, прямо связанными с дальней и ближней историей нашего рода. Их вполне достаточно для того, чтобы продемонстрировать идиотскую сущность национализма, как образа мыслей и формы поведения. Он и впрямь способен расколоть и разрушить не только здания целых государств, но и родственные взаимоотношения.</P> <P>Первопричины всех потрясений последних лет, что постигли бывший «нерушимый союз», прямо связаны со стремительно разросшимися древами разноплеменного шовинизма. Корни их даже в самом прочном фундаменте безошибочно находят неприметные до поры трещинки и, проникнув в них, превращают недавний монолит в труху.</P> <P>Итак, о «национальной принадлежности»… В жилах единственного внука дяди Саши, продолжающего фамилию Твалчрелидзе по прямой линии, и вовсе не обнаружить присутствия грузинской крови, поскольку мать его была армянкой. Но дальновидный юноша ещё со школьной скамьи решил махнуть рукой на всю эту генеалогическую мешанину, так осложняющую жизнь его отцу и деду. Он объявил себя стопроцентным грузином, причём, не на словах, а на деле. В тридцать с небольшим защитил докторскую диссертацию, все научные труды и доклады делал только на грузинском языке, статьи писал на нём же, а о русском вообще вспоминал лишь за пределами родной республики. И такой в результате пролил елей на души корифеев местной науки, что стали раздаваться умилённые голоса:</P> <P>– Наконец-то может появиться у нас в Грузии настоящий академик Твалчрелидзе!..</P> <P>Следует отметить, что женат этот гипотетический академик на горской еврейке<A title="" href="#_ftn10" name=_ftnref10><SUP>1</SUP></A>. Однако в доме их царит только грузинская речь, и, надо думать, дети будущего (дай-то бог, конечно!) большого деятеля маленькой грузинской науки получат официальный статус чистопородных представителей древнего иверийского народа.</P> <P>Почему же «маленькой науки»? – могут спросить меня.</P> <P>Да потому, что наука, искусственно загнанная в тесные национальные границы просто не в состоянии быть иной. Вспомним письмо Владимира Ивановича Вернадского. Вряд ли бы он сейчас «принципиально порадовался» тому, что произошло в Грузии, некогда «любимой младшей сестрицы государства российского»…</P> <P>Тоже самое можно сказать и о литературе. Наглухо запертая в языковом загоне, она просто перестала существовать для кого бы то ни было, кроме самих грузин. И к великому своему сожалению, мы не сможем узнать о появлении нового Галактиона Табидзе или Нодара Думбадзе, или Чабуа Амиреджиби. Обкрадывая нас, грузинские шовинисты одновременно обкрадывают и собственный народ…</P> <P>По ходу повествования я неоднократно будут возвращаться к тем самым «капелькам крови» – больно уж много смешного, нелепого, а зачастую и трагичного связывается с ними в жизни людей.</P> <P>Доживи до наших дней профессор Гвахария, его рассуждения о праве грузин на свободный «выбор хозяина» прозвучали бы очень актуально.</P> <P>Став формально самостоятельной, «бедная, но гордая» Грузия быстро сообразила, что нежданно-негаданно обретённый ею суверенитет не более, чем очередная декларация, и надо срочно искать себе нового покровителя. Иначе неизменно агрессивный мусульманский мир, окружающий Грузию со всех сторон, незамедлительно поглотит «независимую Иверию», как чуть было не сделал это во времена царя Ираклия, успевшего в последний момент укрыться от такой беды за стеной Георгиевского трактата.</P> <P>Вот и начал Эдуард Шеварднадзе лебезить перед Америкой, клянчить подачки, мылиться в НАТО, рассчитывая на то, что чужие солдаты силой вернут грузинам отколовшихся от них абхазов и южных осетин, приструнят не подчиняющихся «метрополии» аджарцев, мегрелов и сванов, что есть практически добрую половину территории бывшей Грузинской ССР.</P> <P>Силами собственной, полуголодной и расхристанной армии с такой задачей не справиться; один раз уже обожглись в Абхазии. Тогда, в 1993 году, батоно Эдуард вместе с его незадачливыми воеводами был заблокирован абхазскими ополченцами в Сухуми. Хорошо, что сердобольный Ельцин выручил, приказав морским пехотинцам вызволить всю компанию, а заодно остановить на пути к Тбилиси воспрянувших духом мегрелов-звиадистов, предотвратив таким образом полнейший политический хаос в Грузии.</P> <P>Потому и склонился Шеварднадзе к американскому варианту – кто-кто, а янки умеют наводить порядок в чужом доме, опыт у них богатый.</P> <P>Однако, в чём угодно можно заподозрить батоно Эдуарда, политика беспринципного и неразборчивого в средствах, но только не в наивности.</P> <P>Предполагать, что США будут тратить немалые средства и рисковать жизнью своих солдат ради удовлетворения имперских амбиций Грузии было бы не просто наивно, но и глупо.</P> <P>Другое дело – предоставить Соединённым Штатам Америки реальную возможность постепенно прибрать к рукам в целом всё Закавказье, начав эту крупномасштабную экспансию с Грузии, как с наиболее слабого и податливого звена.</P> <P>Собственно говоря, из подобных намерений никто и не делал тайны. Ещё в 1977 году заместитель госсекретаря США С. Тэлботт совершенно откровенно заявил:</P> <P>«Одна из главных причин того, что присутствие в регионе становится первоочередной задачей американской политики – наличие там разведанных запасов нефти объёмом двести миллиардов баррелей на сумму четыре триллиона долларов. Цель США – быстрая разработка этих нефтяных и газовых ресурсов, которые могут поспорить с запасами Персидского залива»…</P> <P>Сказано по-американски бесцеремонно, без всяких дипломатических экивоков, несмотря на то, что разговор вёлся им о территории, входящей в состав могущественной ядерной сверхдержавы, каковой был в конце семидесятых Советских Союз. Так неужели американцы станут церемониться с каким-то там Шеварднадзе или Алиевым, не те фигуры…</P> <P>На протяжении двадцатого века человечество неоднократно становилось свидетелем распада великих и, казалось бы, незыблемых империй. Началось с Австро-Венгрии, закончилось Россией.</P> <P>Тем более забавно наблюдать за имперскими потугами вконец обнищавшей Грузии, которая, того и гляди, распадется на былые удельные княжества. </P> <P>Собственно говоря, этот процесс уже начался. В периодической печати и на телевидении всё чаще начинают отдельно упоминать о грузинах и отдельно об аджарцах, мегрелах, сванах и даже о кахетинцах и имеретинах. Ладно, ещё три первые этнические группы – у них язык, отличающийся от общегрузинского. К тому же аджарцы исповедуют ислам. Но все остальные, это же и есть собственно грузины, причём не только в нашем, российском представлении, далеком от знания местных нюансов.</P> <P>Дело тут вовсе не в том, что журналисты, по обыкновению своему, путают кислое с пресным. Просто в самой Грузии кому-то неймётся повернуть колесо истории вспять, к временам, когда существовали царства Имеретинское, Кахетинское, Картлийское. Но в таком случае следует оставаться последовательным и вспомнить о том, что в то же самое время было и Абхазское царство, никакого касательства, особенно в национальном отношении, к Грузии не имевшее.</P> <P>Всё это, конечно, весьма и весьма печально, ибо сама грузинская земля прекрасна. </P> <P>Корни мои покоятся в ней, и я с не меньшим основанием, чем всякие там «чистопородные» её граждане, продолжаю считать этот благословенный край своей изначальной родиной, которую люблю по-прежнему, за которую болею душой и от которой никогда не отрекусь.</P> <P> </P> <P>Дополню эту, во многом грустную для меня главу, ещё одной, в чём-то забавной, а в чём-то драматичной историей, которая не имеет прямого отношения к нашей семье. Связана она с судьбой моего близкого друга, соседа и однокурсника Шадимана Шерадзе.</P> <P>В Грузии сосед – это почти родственник. Не случайно народная мудрость гласит: не купи дом, купи соседа.</P> <P>Наши дружеские отношения с Шадиманом продолжались без малого полвека и оборвались внезапно и трагично.</P> <P>Отец его, южный осетин, в молодые годы переиначил фамилию на грузинский лад.</P> <P>– Понимаешь, считалось, что благодаря этому увеличиваются шансы более успешно устроить свою жизнь в Грузии, – объяснял мне Шадо. – Младший брат отца поступил так же, а вот старший не захотел, остался Шеразаде. Между прочим, сын этого дяди, Яго, был недоволен таким решением отца – мать воспитала его стопроцентным грузином, и он предпочёл бы носить фамилию Шерадзе. Но против отцовской воли не пойдёшь…</P> <P>– А Лёвка как? – спросил я про другого двоюродного брата Шадимана, тоже моего однокурсника.</P> <P>– У него мать русская, какой из Левки Шерадзе? – он рассмеялся. – Двух слов по-грузински связать не может… Ну, а если о себе говорить… Я по национальности – тбилисец, как и ты, кстати. А что, очень даже неплохая национальность! Ни с какой другой не спутаешь.</P> <P>Я согласился с ним, но внёс существенное уточнение:</P> <P>– Национальность – тиф-лисец, Шадо. А тбилисец, это всего лишь житель города Тбилиси.</P> <P>– Тогда мы – тифлисцы! – не стал возражать он.</P> <P>Был Шадиман неторопливым в движениях, немногословным, улыбчивым парнем. Я ни разу не видел, чтобы он кричал и ругался с кем-нибудь. Блондин, с волнистой густой шевелюрой (среди осетин много светловолосых), Шадиман, несмотря на привлекательную внешность, при общении с девушками чувствовал себя сковано, и развесёлым студенческим компаниям предпочитал волейбольную площадку. Играл просто великолепно.</P> <P>Он жил в соседнем с моим домом, и я хорошо знал его мать, тётушку Маргариту, высокую, грузноватую женщину лет сорока пяти, с гладко зачёсанными назад, чёрными, как смоль, волосами.</P> <P>По рождению, если мне не изменяет память, кахетинка, она отличалась весьма крутым характером и, по рассказам Шадо, ему пришлось пройти через бурные объяснения и споры по поводу сделанного им выбора.</P> <P>– Почему ты решил поступать на русское отделение? – грозно вопрошала тётушка Маргарита. – Это же гру-зинский политехнический институт!</P> <P>– Но, мама, я русский язык знаю гораздо лучше.</P> <P>– Вай! И это говорит мой сын! Ты же – грузин!</P> <P>– Так не совсем ведь.</P> <P> – Для меня – совсем!..</P> <P>– А не пробовал, – спросил я его, – сослаться на то, что ты по национальности тифлисец?</P> <P>– Нет, мама такую трактовку не приняла бы. У неё свои критерии… Я на другое сослался, на пример моего двоюродного братца Яго. Ты ведь знаешь его историю…</P> <P>Я знал. Яго Шеразаде окончил грузинское отделение строительного факультета нашего политеха и уехал по распределению на строительство Цимлянского гидроузла, первую из серии «великих строек коммунизма». Русским языком он не владел, и долгое время вынужден был объясняться с бригадирами своего прорабства с помощью карандаша и листков бумаги, вырванных из блокнота – чертил схемы армирования, расположение опалубных щитов, в общем, полное задание на смену. Потом научился материться по-русски, а дальше постижение «великого и могучего» пошло по восходящей.</P> <P>В развитие этой темы нелишне будет заметить, что среди студентов нашей с Шадиманом группы русским был только я. Остальные, за исключением нескольких «полукровок», вроде Лёвки Шерадзе – либо грузины, либо армяне. При этом многие из них не могли похвастаться хорошим знанием языка. Но всё равно шли на русское отделение, а грузинские группы комплектовались, главным образом, за счёт выпускников сельских школ, таких, как Яго и иже с ним. Подобная тенденция удерживалась примерно до середины шестидесятых годов, а потом сошла на нет – получать высшее образование на «чужом языке» стало непатриотичным, то есть общественное понимание проблемы скатилось на уровень тётушки Маргариты…</P> <P>После окончания института мне предоставлялась возможность, избежав принудительного распределения, остаться в Тбилиси. В те годы это была довольно редкая привилегия, и получить её я мог, во-первых, как человек семейный, во-вторых, как инвалид войны. Ну, и, в-третьих, надо мной всё же простиралась оберегающая тень академика Александра Твалчрелидзе. Помимо университета, он в своё время возглавлял кафедру минералогии на горном факультете политехнического института, о чём в ректорате, конечно, помнили. Равно как и о том, что я – родной племянник столь уважаемого в республике человека. Для Грузии последний фактор, несомненно, являлся определяющим.</P> <P>Поэтому члены распределительной комиссии, узнав о моём желании отправиться строить Куйбышевский гидроузел, не скрывали своего недоумения. И впрямь: имеет возможность остаться в Тбилиси, и вдруг заявляет, что предпочёл ему «бериевскую» стройку. У человека семья, маленький ребёнок, квартира в центре города, а он!.. С ума сошёл, ну!</P> <P>– Александр Антонович знает о таком вашем решении? – без обиняков осведомился председатель комиссии.</P> <P>– Да, – соврал я, уязвлённый его вопросом. – Конечно, знает…</P> <P>Не думаю, что дядя Саша принялся бы отговаривать меня. Мотивы, по которым мы с женой пришли к столь неординарному, чего там говорить, решению, не явились бы для него большой неожиданностью.</P> <P>Я неоднократно твердил, что нам надоело ощущать себя людьми второго сорта, сплошь да рядом слышать ставшую уже привычной фразу:</P> <P>– Не нравятся наши порядки – эжайте в свою Россию!..</P> <P>Что верно, то верно, порядки не нравились. Они и не могли нравиться. Я без конца конфликтовал из-за этого и в институте, и с наиболее оголтелыми представителями моей грузинской родни, особенно вновь обретённой. Случалось до драки дело доходило, и смех, и грех!..</P> <P>Чем дальше, тем больше убеждался, что меня ничего не держит в этом городе. Родители умерли, шансов получить интересную, перспективную работу – никаких; прозябать же всю жизнь в какой-нибудь тухлой конторе местного «Гипроводхоза» радости мало. Значит, надо единым махом обрубить концы, сделать то, на что так и не мог решиться мой брат…</P> <P>Ехать вместе со мной в неизвестность, в никому неведомый Ставрополь-на-Волге, вызвались пять сокурсников: оба брата Шерадзе, два армянина – Гурген Багдасаров и Саша Бунятов, и ещё Юра Дубсон, единственный сын скромного фотографа из ателье. Старший брат Юры погиб на фронте; кстати, и четверо остальных моих спутников тоже были единственными сыновьями, что придавало их решению уехать известный драматизм.</P> <P>Нас объединял общий резон – в Грузии нам ничего не светит. У Юры имелись и дополнительные причины. В это время как раз поднялась, причём на государственном уровне, волна антисемитизма, пресловутые дела кремлёвских врачей, «безродных космополитов» и так далее.</P> <P>Тихий, деликатный, благорасположенный ко всем Дубсон, «хранитель дружбы», как называли мы его, рассказывал, нервно покусывая кончики усов:</P> <P>– Мы получили письмо от родственников, они живут на Украине. Так там евреев открыто подталкивают к отъезду. В добровольно-принудительном порядке.</P> <P>– Куда уезжать-то предлагают?</P> <P>– В Биробиджан.</P> <P>– И соглашаются ехать в такую даль?</P> <P>– Многие настолько напуганы происходящим, что да, соглашаются. Им предоставляют «телячие» вагоны, как в войну. Сколько-то килограммов пожиток, и – в путь! Если докатится и сюда, то лучше я заберу маму с папой к себе, в эти самые Жигули. На стройке, я думаю, нас не тронут…</P> <P>Решение Шадо ехать в Россию вызвало гнев и одновременно отчаянье тётушки Маргариты. Она рано потеряла мужа, поэтому Шадиман был для неё не просто единственным сыном, но и единственным смыслом жизни. И вдруг – уезжает в эту Россию, где люди живут совсем не так, как принято жить в Грузии: едят не так, говорят не так, одеваются на так. Всё не так!..</P> <P>Бытует фраза – это люди другого хлеба. В ней заложена определённая мудрость. Мне привелось попробовать хлеб многих народов. И никуда не деться от того, что прожив в России более полувека, я по-прежнему отдаю предпочтение дэдас пури<A title="" href="#_ftn11" name=_ftnref11><SUP>1</SUP></A>. В загороднем доме у нас даже торна<A title="" href="#_ftn12" name=_ftnref12>2</A> есть, в которой жена, когда хочет побаловать меня, печёт лаваш…</P> <P>В ту далёкую уже осень пятьдесят второго года крепко нам с ней досталось от тётушки Маргариты.</P> <P>– Вы плохие соседи! – бушевала она, и это, по меркам истинных тифлисцев было очень серьезным упреком. – Вы должны отговорить Шадошу! Вместо этого ты, – тётя Маргарита ткнула меня пальцем в грудь, – подбиваешь его: аба, давай, поедем вместе! Куда поедем?! Ты самый старший из них, фронтовик, ты головой подумал: куда едете?.. – тут она уже костяшками пальцев постучала мне по лбу. – Ладно, ты – русский, езжай. Эти трое – сомехи и ури<A title="" href="#_ftn13" name=_ftnref13>1</A>, тоже пусть едут, если хотят. Даже Лёвка, чёрт с ним, всё равно не грузин. Но моему сыну там нечего делать! Хватит Яго намучился в вашей России.</P> <P>Опять – в «вашей»!..</P> <P>Мы с женой старались по возможности спокойно выслушивать причитания разгневанной соседки, всю хулу в адрес России, которая отнимает у неё сына, единственную оставшуюся в жизни радость. Но разок меня всё же прорвало:</P> <P>– Ну не поедет Шадо с нами, значит, пошлют его в какое-нибудь другое место, как послали того же Яго.</P> <P>– Не пошлют! Всё продам, с себя последнее сниму, в долг возьму, и отнесу деньги кому надо. И Шадоша останется здесь!</P> <P>Ни переубеждать, ни утешать её смысла не имело.</P> <P>Не предполагали мы тогда, что вскоре ещё не такое придётся услышать из уст тётушки Маргариты.</P> <P> </P> <P>Конец октября не лучшее время на Средней Волге. Она встретила нас мокрым снегом, пронизывающим ветром, какой-то всеобщей серостью. Утопающий в грязи бревенчатый городишко, облетевший лес, барачные поселки, окутанные колючей проволокой зоны. И неприветливые люди, в глазах которых пряталось недоверие и немой вопрос:</P> <P>«Что это за компания странная из «солнечной Грузии»? Чего пожаловали сюда? Неспроста! Там ведь, как известно, жулик на жулике сидит и мазуриком погоняет. Ну, да ладно, в случае чего в зоне места на всех хватит…»</P> <P>Я ничуть не преувеличиваю. Когда, получив комнату в одном из бараков (неслыханная по тем меркам роскошь – ребята больше года снимали «углы» у частников), мы принялись распаковывать чемоданы, и жена пошла с кастрюлькой к соседям попросить воды, чтобы сварить кашу нашему годовалому сыну, то услышала в ответ:</P> <P>– Нет у нас воды!…</P> <P>Вернувшись ни с чем, она села у холодной закопчённой печки и заплакала.</P> <P>– Куда мы приехали? Как будем жить среди людей, пожалевших кружку воды для ребёнка?!.. Права была тётя Маргарита!..</P> <P>Пришлось мне сходить в лес, набить чистым снегом кастрюльку, растопить его, и только после этого уже кашеварить. Заодно прихватил сухих сосновых веток для печки, так что нет худа без добра.</P> <P>Справедливости ради надо заметить, что воды у соседей действительно не было, её раз в сутки привозили в поселок бойлером. Он появился уже после того, как каша была сварена. Цепочки людей потянулись к нему с вёдрами и бидонами в руках.</P> <P>– Вот видишь, – сказал я, – оказывается с водой здесь у всех проблема.</P> <P>Но жена продолжала возмущаться:</P> <P>– Разве нельзя было сказать мне об этом, а не захлопывать дверь перед носом?..</P> <P>Ничего не попишешь, нам предстояло вписываться в совершенно незнакомую систему отношений между людьми, привыкать к непонятным подчас правилам поведения, когда в автобусе каждый платит только за себя, а если по старой привычке заплатишь за спутника, он вернёт тебе пятачок. Не станешь брать, разобидится:</P> <P>– Вы что это?! Я в состоянии сам купить себе билет!..</P> <P>Привыкали помаленьку, привыкали. До сих пор привыкаем, хоть и прошло уже долгих пятьдесят лет.</P> <P> </P> <P>На ком обычно женится молодой специалист, попавший на режимную стройку, в медвежий угол? Чаще всего на учительнице или на медичке. Среди потенциальных невест представительниц инженерного корпуса гораздо меньше – нечего делать женщинам в зонах. К работе со «спецконтингентом» по существовавшим правилам они не допускались. Ну, а все крупные стройки того времени находились в ведении Министерства внутренних дел и Куйбышевгидрострой не составлял исключения…</P> <P>Первым из компании тбилисцев женился Шадиман. Его избранницей стала миниатюрная, застенчивая Лида, выпускница Куйбышевского мединститута.</P> <P>Через неделю после свадьбы в дверь нашего барачного жилья постучалась тётушка Маргарита. Кого угодно мы ожидали увидеть, но только не её!</P> <P>С чемоданом в руках она вышла в комнату и прямо с порога обрушилась на нас:</P> <P>– Разве вы соседи, разве вы друзья?! Как вы допустили, что мой Шадоша женился на этой русской б…и?!</P> <P>Сказано было по-грузински, вероятно, для большей доходчивости.</P> <P>Мы с женой принялись убеждать нежданную гостью, что Лида прекрасная во всех смыслах, очень порядочная, скромная девушка, вполне достойная её сына.</P> <P>– Суквэлапэри русэбис калэби – бозэбиа<A title="" href="#_ftn14" name=_ftnref14><SUP>1</SUP></A> – оборвала наши восхваления тётя Маргарита.</P> <P>– Вы и меня имеете в виду? – оскорбилась моя жена.</P> <P>– Э-э! Какая ты русская? Ты – тбилисская! Вы на Пèсках<A title="" href="#_ftn15" name=_ftnref15><SUP>2 </SUP></A>двести лет живёте. Если он на тебе женился бы стерпела, ну! Но на этой…</P> <P>Прошли годы. У Шадо с Лидой родились два сына. Тётушка Маргарита время от времени наезжала погостить в Тольятти, но я чувствовал, что настоящей радости поездки ей не доставляют. До глубокой старости она так и не смирилась с тем, что «Шадоша женился на этой…».</P> <P>На матери её внуков, чёрт возьми! Нет, всё равно стояла на своём.</P> <P>Во время застолий, устраиваемых Шадиманом в честь приезда упрямой родительницы, та обычно говорила мне: </P> <P>– Ты веди стол, ты лучше умеешь, хоть и русский. Он совсем всё забыл, пока живёт здесь. Даже имя другое имеет! По телефону звонят: Александра Георгиевича позовите. Какой ты Александр? Ты – Шадиман! Не помнишь уже, да?</P> <P>– Мама, я же объяснял тебе: так удобнее для всех. Вот и Гурген Багдасаров он тоже не Сисакович теперь, а Исакович, привычней звучит. Шадиман – осетинское имя и…</P> <P>– Удобней звучит то имя, которым тебя родители крестили! – и, обернувшись ко мне, добавляла: – Э-э! Вот внуки растут, дай бог им здоровья! Фамилию Шерадзе носят, а хоть слово бы по-грузински знали. Бабушка, бабушка!.. Бэбия<A title="" href="#_ftn16" name=_ftnref16>3</A><SUP> </SUP>я вам, а не бабушка! Как Лёвка они! Даже ещё хуже…</P> <P>За долгие годы Шадо ни разу не ездил в отпуск в Грузию. Когда я спросил его почему, он без тени улыбки ответил:</P> <P>– Разведут ведь. Вся родня скопом навалится, и не отобьёшься от них. Я вполне серьёзно, бывали такие случаи, так что не буду испытывать судьбу…</P> <P>Перебирая фотографии студенческой поры и более поздние снимки, сделанные уже на Волге, всякий раз вспоминаю обронённое вскользь тётушкой Маргаритой:</P> <P>– Если не по своей воле с родной земли уехал, то, что делать – не виноват. А если по своей – накажет тебя бог за это, как отступника…</P> <P>Запала мне в память зловеще прозвучавшая фраза. Не то, чтобы оказалась она пророческой, я не очень верю в пророчества, но всё же…</P> <P>Как только завершилось строительство Куйбышевского гидроузла наше маленькое землячество начало распадаться. В пятьдесят восьмом, совсем молодым, тридцатилетним, скончался Юра Дубсон. Его сразила саркома лёгких.</P> <P>Вскоре уехал и как-то сразу затерялся без следа Саша Бунятов.</P> <P>Лёва Шерадзе решил податься в Южную Осетию. Его хорошо приняли там, предложили возглавить отдельный строительный участок.</P> <P>Однажды, рано утром, он вышел по обыкновению на крыльцо своего дома, дабы тайком от жены покурить до завтрака.</P> <P>Рассветный воздух был влажным и терпким – ночью бушевала гроза. Порыв ветра сорвал со столба электрические провода, бросил их на металлическую ограду палисадника. Лева погасил недокуренную сигарету об усеянную дождевыми бусинками решётку и – всё, разряд оказался смертельным…</P> <P>Гурген Багдасаров вместе с большой группой куйбышевгидростроевцев уехал в Египет, возводить Асуанскую плотину. Потом какое-то время работал в Москве, в главке, и снова подался за рубеж, на сей раз в Ирак.</P> <P>Как рассказывали, советских специалистов после начала Ирано-иракской войны вывозили чуть ли не под огнем. По слухам, во время той неразберихи Гурген погиб. Но этот слух опровергли вскоре: мой друг жив-здоров, по-прежнему в Москве, всё у него в порядке.</P> <P>К Гургену я ещё вернусь в последующих главах.</P> <P>Что касается Шадимана, то до выхода на пенсию он был главным инженером крупного проектно-строительного управления в Тольятти. Мы часто виделись с ним, дружба наша продолжалась. Как и Гурген, завзятый автомобилист, Шадо отлично водил машину и всё удивлялся, почему я никак не приобщусь к такому повальному увлечению.</P> <P>– Готов за месяц посвятить тебя во все шофёрские тайны, – говорил мне Шадо. – Сейчас у меня уйма свободного времени, я ведь пенсионер. Соглашайся!..</P> <P>Может, я и поддался бы на его уговоры, да не успел. В канун 1992 года, когда Шадиман ставил в гараж свою новенькую «четвёрку», кто-то в упор выстрелил ему в голову из охотничьего дробовика.</P> <P>Машину убийца не стал угонять; возможно его спугнули. </P> <P>Как водится – никого не нашли. По-моему, толком и не искали. Дело почему-то передали в Жигулевскую городскую прокуратуру, а потом и вовсе закрыли. Моя попытка вмешаться повисла в воздухе. «Висяк», в общем, и всё на том… Ни черта не стоила наша жизнь ни в расстрельную сталинскую эпоху, ни во все, последовавшие за ней…</P> <P>А может, зря мы уехали из Тбилиси искать удачу на стороне?</P> <P>Я спрашиваю об этом себя – самого старшего из нашей «великолепной семёрки». Самому мне и отвечать на очень непростой вопрос.</P> <P>Нет, конечно, не зря. Что сделано, то сделано, и чему быть, того не миновать. Если на то пошло, мы стали первыми «вынужденными переселенцами», покинувшими Грузию, край, который не без оснований считали для себя своим, где остались родительские могилы. Но ничего не поделать было – ядовитые семена дали всходы. Тогда ещё только всходы. Тем, кто сегодня покидает Грузию по схожим причинам, когда-то погнавшим нас в дальнюю дорогу, приходится уже продираться через чащобу, оставляя на ней клочья души.</P> <P>А впереди у них – всё та же Россия, что и полвека назад: безмерная, холодная, неуютная, непонятая и непонятная, в первую очередь, самой себе. Это не вина её, а извечная беда, от которой, скорее всего, не суждено избавиться…</P> <P> </P> <P>Да, чему быть, того не миновать… Написал эту фразу, хотя никогда не относил себя к фаталистам.</P> <P>И всё же… В декабре девяносто второго года, на девятый день после гибели Шадимана, мы с женой поехали в Тольятти, дабы проводить в последний путь душу нашего друга.</P> <P>Шоссе, схваченное коркой льда, отливало тускло-серым; такой цвет обретает чешуя лежалой рыбы.</P> <P>На одном из поворотов автобус занесло. Описав полукруг, он заскользил к левой обочине. За ограждением из хилых бетонных столбиков круто вниз, метров на десять, уходил забитый слежавшимся снегом овраг. Кренясь, автобус сшиб столбики и со скрежетом, на брюхе, пропорол склон до самого дна оврага. И только там свалился на бок. Остро запахло бензином, но, на наше счастье, никто из пассажиров в этот момент не курил.</P> <P>Мы вышибли стекла, выбрались наружу, целые и невредимые.</P> <P>– Это Шадо охранил нас, – сказала моя жена. – Не забрал к себе, туда… Царство ему Небесное!..</P> <P> </P> <P align=center>* * * </P> <P align=center> </P> <P>Завершу главу рассказом об одной, напрочь сломанной, судьбе.</P> <P>В начале шестидесятых, распрощавшись с инженерным поприщем, я в течение нескольких лет подвизался в совершенно противопоказанной мне роли «руководящего работника». Под моим началом находилась главная редакция областного телевидения. </P> <P>Изначально противопоказанной эта роль была по причине того, что отношения у меня с подчиненными неизменно выливаются в две крайности: либо я сажаю их себе на голову, либо собачусь с ними.</P> <P>Надо ли говорить, что в обоих случаях результат оказывался не в мою пользу.</P> <P>В большом студийном коллективе работала ничем не примечательная молодая женщина Кира Мигунова<A title="" href="#_ftn17" name=_ftnref17><SUP>1</SUP></A>. Скромно одетая, молчаливая, она редко улыбалась, и вообще внешне как-то выпадала из шумливой, порой нарочито экзальтированной среды, типичной для телевизионных студий.</P> <P>Поскольку в сфере моего внимания в основном находилась пишущая братия, а Кира работала ассистентом режиссера в одной из редакций, то предлогов к общению у нас не возникало.</P> <P>Просто, поднимаясь к себе на второй этаж, я часто видел одиноко стоявшую в конце коридора, у окна, женщину с аккуратно уложенными вокруг головы светлыми, словно льняными, косами. Она курила, стряхивая пепел в бумажный кулёчек.</P> <P>И лишь узнав, что до приезда в Куйбышев Мигунова довольно долго жила в Тбилиси, заинтересовался – как-никак, а землячка.</P> <P>Но на мои расспросы она отвечала немногословно и с явной неохотой: да, жила, да, уехала после смерти мужа. Чувствовалось, что ей неприятна эта тема. К тому же мой тбилисский выговор, избавиться от коего долго не удавалось, заметно раздражал собеседницу.</P> <P>Вобщем, настаивать на продолжении разговора было неудобно и бесполезно; поэтому я, извинившись, удалился и никогда больше не делал попыток вызвать Мигунову на откровенность. Но осталось ощущение, что за недосказанностью скрывается какая-то тайна.</P> <P>Прошло года два, и совершенно случайно, от третьего лица, я узнал те подробности, в которые не хотела вдаваться Кира при разговоре со мной.</P> <P>Оказывается, ещё учась в институте, кажется, в Ленинграде, она познакомилась со своим будущим мужем, по национальности грузином. Уехала с ним в Тбилиси.</P> <P>Новая родня встретила её, мягко говоря, без особой радости.</P> <P>– Как он мог жениться на русской?!</P> <P>Но портить жизнь единственному сыну бесконечными попрёками родители не стали. В семье воцарился тот напряжённый нейтралитет, когда люди вынуждены по необходимости терпеть друг друга, не делая при этом никаких попыток к сближению.</P> <P>В доме звучала грузинская речь, шла какая-то параллельная жизнь, в которую Киру не допускали.</P> <P>– Ничего, – утешал её муж, – не принимай близко к сердцу. Они вообще-то хорошие, всё образуется. Вот родишь мне сына, и сразу отношения наладятся. Запрыгают вокруг тебя!..</P> <P>Несчастье свалилось, как всегда, неожиданно, сразив своей нелепостью – муж Киры трагически погиб.</P> <P>Она была на последнем месяце беременности. Родила сына. А дальше произошло самое страшное.</P> <P>Началось всё вполне безобидно: годовалого мальчика на лето решили отвезти в деревню.</P> <P>– Такая жара в городе стоит, – сказали Кире, – а там – горный воздух, козье молоко, мёд с пасеки. Родня наша будет рада маленькому гостю. А тебе пускай на работе отпуск дают, побудешь с сыном…</P> <P>Отпуск сразу получить не удалось, а потом в нём отпала необходимость.</P> <P>– Твой мальчик умер, – в глазах свекрови не было ни слезинки. – Вот документы о его смерти. Похоронили в деревне, как везти по этой жаре в город? Вот чемодан с твоими вещами. Тебе больше нечего делать в нашем доме… – и добавила: – Не пытайся что-то доказывать, писать разные жалобы, это бесполезно. Мы всё сделали так, что у тебя ничего не получится. Лучше сразу уезжай в свою Россию.</P> <P>И вправду ничего у Киры не получилось.</P> <P>– Ребёнок ваш умер, – говорили ей, куда бы она ни обращалась. – Очень сочувствуем, конечно, но какие могут быть в этом случае разбирательства? Что вы от нас требуете? Есть документы: свидетельство о смерти вашего сына, справки из сельсовета, показания очевидцев… То, что вашего ребёнка прячут где-то, это голословные домыслы, мы не можем принимать их во внимание… – и уже с угрожающей интонацией: – Получается, что клевещите на уважаемых людей! За такие действия вас, между прочим, привлечь можно…</P> <P>Какое-то время Кира жила у подруги.</P> <P>– Не мучай себя, – сказал та. – Не пробить тебе эту стену. Ну, поедешь в деревню, куда его увезли, и что с того? У них там полрайона родни, начиная с секретаря райкома. Концов не сыщешь. И могилу тебе покажут, и кучу тех, кто, якобы, хоронил твоего мальчика. Не отдадут его тебе, ничего ты одна против них не сможешь сделать. Это – Грузия, тут свои законы и круговая порука.</P> <P>Потеряв последнюю надежду вернуть сына или хотя бы что-нибудь узнать о его судьбе, о том, где он находится, Кира уехала из Тбилиси, вернула девичью фамилию. Так и живёт с незалеченной раной.</P> <P>А в бесконечном далеке от волжского города рос черноглазый мальчик с русыми, как лен, волосами, любимец всей семьи. В школу пошёл, учит там стихи Ильи Чавчавадзе о прекрасной Иверии, своей доброй родине. Красиво они звучат по-грузински. В переводе на русский явно проигрывают. Но мальчик и не знает этого языка, зачем он ему?..</P> <P> </P> <P>Много воды утекло с той поры, многое забылось. И всё же, по каким-то ассоциациям, возникает порой перед моим мысленным взглядом торец узкого студийного коридора, окно, за которым сеет скучный осенний дождь. У окна стоит светловолосая женщина; чуть сутулясь, отрешённо смотрит на бегущие по стеклу капли, похожие на слёзы. И курит, курит, курит…</P> <P><B>Конец первой книги</B></P> <P>(Продолжение следует)</P> <DIV><BR clear=all> <HR align=left width="33%" SIZE=1> <DIV id=ftn1> <P align=left><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>1</A> Преднамеренно привожу только княжеские и великокняжеские фамилии.</P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>1</A> Имеется в виду договор с Россией, заключенный царем Ираклием II в 1783 году в крепости Георгиевск, по которому Грузии гарантировалась военная защита от внешних врагов. Этот трактат стал исходным документом для процедуры добровольного присоединения сначала Восточной, а потом и Западной Грузии к Российской Империи.</P></DIV> <DIV id=ftn3> <P><A title="" href="#_ftnref3" name=_ftn3>1</A> Александр Антонович имел в виду бытовавший в среде немецких студенческих корпораций способ выяснения отношений – дуэль на рапирах, во время которой разрешалось наносить лишь лёгкие, до первой крови, удары не по корпусу, а только по голове. Бурш – корпорант-старшекурсник (в отличие от фукса - первокурсника). </P></DIV> <DIV id=ftn4> <P><A title="" href="#_ftnref4" name=_ftn4>2</A> Попутно хочу заметить, что это поветрие почти не коснулось армян, испокон века живущих в Грузии. Большинство по-прежнему сохраняло распространённое среди них окончание фамилий на «ов».</P></DIV> <DIV id=ftn5> <P><A title="" href="#_ftnref5" name=_ftn5>1</A> При крещении армянских младенцев священник бросал в купель щепотку соли. По-моему, прекрасная и мудрая традиция, символизирующая трудности, ожидающие новорожденного в его жизни, преодолевать которые ему предстоит – и пот, и кровь одинаково солоны. Тем не менее, получило распространение это насмешливое: «солёные». Вообще взаимная неприязнь грузин и армян имеет давнишние корни. И, как мне представляется, у армян такая неприязнь носит ответный характер.</P></DIV> <DIV id=ftn6> <P><A title="" href="#_ftnref6" name=_ftn6>2</A> Авель Софронович Енукидзе, друг молодости Сталина и А. Сванидзе, старейший грузинский большевик, член ЦК ВКП(б), секретарь Президиума ЦИК СССР. В апреле 1935 года исключен из партии, а в декабре 1937 года – расстрелян. Долгие годы его личным секретарем была Мария Сванидзе, родная сестра первой жены Сталина. После ареста Енукидзе её репрессировали. По одной версии она умерла в тюрьме, по другой – тоже расстреляна.</P></DIV> <DIV id=ftn7> <P><A title="" href="#_ftnref7" name=_ftn7>1</A> Сексот – секретный сотрудник (необязательно нештатный) ОГПУ – НКВД. Так официально именовались осведомители этого, надзирающего над всеми учреждения.</P></DIV> <DIV id=ftn8> <P align=left><A title="" href="#_ftnref8" name=_ftn8>1</A> Ура! (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn9> <P align=left><A title="" href="#_ftnref9" name=_ftn9>1</A> Не подписывай! (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn10> <P><A title="" href="#_ftnref10" name=_ftn10>1</A> Горские и кутаисские евреи в течение многих поколений, сохраняя веру и национальные обычаи, проживают на территории Грузии, Дагестана и некоторых республик Северного Кавказа.</P></DIV> <DIV id=ftn11> <P align=left><A title="" href="#_ftnref11" name=_ftn11>1</A> Дословно: материнский хлеб (в смысле – хлеб родины).</P></DIV> <DIV id=ftn12> <P align=left><A title="" href="#_ftnref12" name=_ftn12>2</A> Глинобитная печь для выпечки грузинского хлеба.</P></DIV> <DIV id=ftn13> <P align=left><A title="" href="#_ftnref13" name=_ftn13>1</A> Сомехи – армяне, ури – еврей (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn14> <P><A title="" href="#_ftnref14" name=_ftn14>1</A> Все русские женщины – б…и! (груз.)</P></DIV> <DIV id=ftn15> <P><A title="" href="#_ftnref15" name=_ftn15>2</A> Район Тифлиса, где с начала Х1Х века компактно селились русские-молокане.</P></DIV> <DIV id=ftn16> <P><A title="" href="#_ftnref16" name=_ftn16>3</A> Бабушка (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn17> <P><A title="" href="#_ftnref17" name=_ftn17>1</A> Фамилию и имя я изменил, понимая, что эта женщина совсем не склонна была предавать огласке историю своей жизни. </P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?41008'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=41008'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]