Возвращение Вергилия домой : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/41005/index.shtml'>Раиса Шиллимат</a></h1> <span class="date"><span>13 марта 2009 09:18</span></span> <h3><i>Автор:</i> Герман Брох </h3> <h2>Возвращение Вергилия домой </h2> <P>Лёгкими и сталисто-голубыми казались волны Адриатического моря, несомые слабым ветром навстречу императорской эскадре, которая приближалась к берегу Калабрии. </P> <P>Оставив слева плоские холмы, суда медленно направлялись к гавани Брундизиум. Чем ближе они подходили к берегу, тем дальше солнечное, и все-таки смертельное в своём одиночестве море отступало перед мирной радостью труда человека. </P> <P>Воды здесь пестрили множеством самых разных кораблей: тех, что направлялись в порт, и тех, что в это же время покидали его, да ещё коричневыми парусами рыбацких лодок, отчаливших либо от маленьких волнорезов у деревень, либо от чисто выполосканного берега, чтобы поспеть к вечернему лову. </P> <P>Над водой, почти зеркальной глади, раскрывалась перламутровая раковина неба. </P> <P>Был вечер, и всякий раз, когда с берега доносились возгласы или удары молота, с ними приплывал запах дыма горящих печей.</P> <P>Из шести трирем<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>[1]</A>, идущих в развёрнутый кильватер друг за другом, вторая, самая большая и богатая, под пурпурным парусом и с обшитым бронзой корпусом, несла шатёр Августа. Первая и последняя служили для перевозки лейб-гвардии, на остальных кораблях располагалась свита кесаря. </P> <P>На той, которая следовала сразу за августейшим, плыл создатель Энеиды. </P> <P>Сейчас на лбу поэта проступала печать смерти. Но разве жил он когда-нибудь, не вглядываясь ей, смерти, в лицо?</P> <P>Перламутр скорлупы неба, пение гор, пустынное море, звучание божьей свирели в его собственной груди – было ли всё это, каждое в отдельности, чем-то отличным от сосуда сфер, который ещё чуть-чуть, и примет его самого, чтобы приобщить к вечности?</P> <P>Он был тем крестьянином, который любил согласие земного бытия, а прожил всего лишь в его предместье, на самой окраине его полей, да так и оставшийся тем неугомонным, который смерти бежит – и одновременно ищет её. Тем, который дела ищет, и тут же уклоняется от него. </P> <P>Он был тем любящим, и всё-таки изгнанным, который всю жизнь бродил по провинциям, и тем пятидесятилетним, смертельно больным, которого, в конце концов, занесло в Афины, словно именно здесь его... нет, не его – его произведение ожидало последнее умиротворение и завершение.</P> <P>Кто может отличить провидение внутреннее от внешнего?</P> <P>Судьба с её загадочностью – а это была именно судьба – так захотела, чтобы в Афинах он встретил друга кесаря. Теперь же приглашение кесаря вернуться вместе с ним на Родину было равносильно приказу непререкаемой власти, которая требовала беспрекословного подчинения, это тоже было неизбежностью, а значит судьбой. </P> <P>Вергилий, чьё больное тело покоилось на ложе, над которым натужно скрипели корабельные реи, и время от времени гудели да хлопали о канаты паруса, безучастно наблюдал за белой окантовкой песчаного берега, скользящего мимо. </P> <P>Он чувствовал под собой ритм движений двухсот гребцов, прислушивался к шуму пенящегося следа воды за бортом и плеску серебряных струй, стекающих при каждом поднятии вёсел. То же самое, подобно эху, доносилось с идущего впереди корабля кесаря, а так же с других кораблей сопровождения. </P> <P>Он видел людей на палубе, приближённых из свиты, которые плыли с ним, но всё-таки не вместе с ним, потому что конечный пункт его путешествия лежал гораздо дальше, чем их.</P> <P>Они достигли узкого, подобного горловине фьорда, входа в Брундизиум, когда уже сгустились сумерки. </P> <P>Перед каждой крепостью, слева и справа от канала, был выставлен гарнизон для чествования властителя: приветственные крики взлетали вверх, повисали в сером свете, и тут же растворялись во влажности осеннего вечера. </P> <P>Усталый взгляд прищуренных глаз Вергилия был прикован к красному пятну на сером фоне. И хотя это был всего лишь красный фексиллум<A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2>[2]</A> в руках знаменосца, который нёс свою вахту на фланге своего манипулуса<A title="" href="#_ftn3" name=_ftnref3>[3]</A> и выбрасывал древко со штандартом высоко вверх в такт выкрикам, поэт воспринимал красное полотнище, мелькающее в сумеречном тумане, скорее как символ прощания, чем как символ приветствия. </P> <P>Вниз от укреплений, до самого каменистого берега, склон покрывал кустарник, и больной протянул руку, будто пытаясь прикоснуться к его листам. </P> <P>Как необыкновенно свеж воздух – купальня для души, омовение внешнее и внутреннее – воздух, истекающий из вечности в жизнь преходящую, наполненный предчувствием грядущего как в этом, так и в потустороннем мире!</P> <P>На носу корабля пел раб-музыкант. Оба творения человеческих – песня и игра на струнном инструменте, несли в себе такую нечеловеческую отрешённость, такую освобождённость и возвышенность, которая уже воспевает только саму себя.</P> <P>Вергилий упивался звуками до боли в груди, пока не закашлялся.</P> <P>В глубине бухты показался город: сияющие ряды домов у пристани, одна остерия<A title="" href="#_ftn4" name=_ftnref4>[4]</A> около другой, перед ними толпы собравшихся, желающих быть причастными к прибытию кесаря. </P> <P>Сколько же их было? Может, пятьдесят тысяч человек, а может быть сто, над ними поднималось мощное, густое жужжание, которое то нарастало, то утихало.</P> <P>Вокруг на приколе стояли многочисленные корабли, все они были тоже забиты кричащими людьми; там и тут на многих горели праздничные факелы, отчего вздымающиеся мачты, канаты и свёрнутые паруса казались вдвое темнее и образовывали странные, мрачные, перекрещенные переплетения, напоминающие запутанные корневища, ползущие из воды прямо в небо.</P> <P>Вёсла погружались в воду всё осторожнее и медленнее... и вот корабль кесаря скользнул вдоль пристани и причалил к месту, оставленному свободным под охраной вооружённых воинов. </P> <P>Это и был тот самый момент, которого тупо дожидалась животная масса, чтобы содрогнувшись, до бесконечности долго, изрыгнуть свой торжествующий вопль, поклоняясь в лице одного себе самой. </P> <P>Толпа всегда отпугивала Вергилия, вовсе не потому, что она внушала ему страх, а потому, что он чувствовал опасность, которая в ней таилась, которая в ней же рождалась и являла угрозу уже всему человеческому. </P> <P>Это была опасность, которая внушала сострадание и одновременно призывала к ответственности – к той великой ответственности, которая, как он часто думал, разрушит его. </P> <P>Тяжесть этого бремени принесла с собой болезнь, а с ней и близость смерти. </P> <P>Он думал, что ему не по чину брать на себя ответственность – больше того, что это касается только Августа. Но он совершенно точно знал, что ответственность Августа имеет совсем другой характер: Испания была побеждена, парфяне<A title="" href="#_ftn5" name=_ftnref5>[5]</A> подчинились, гражданская война ушла в далекое прошлое. Сегодня империя, кажется, выглядит надёжнее, довольнее, благополучнее, чем когда-либо. </P> <P>Опасность же, угрожавшая лично ему, которую даже Август не в состоянии отвести, несмотря на его священный сан, была иной – опасность смертельной болезни. В горестный час, когда даже боги бессильны, несчастье не может заглушить никакой рёв масс, но это может сделать песня: один единственный голос, исходящий из глубины души, тот, что беду предчувствует, но, вопреки всему, воспевает благодать. </P> <P>Снова раздался торжествующий рёв, взметнулись факелы, приказы разнеслись по судну, глухо пролетел брошенный с берега на борт канат... на палубе, в круговерти топота десятков торопливых ног, лежал больной, знающий всё о преисподней. </P> <P>Насколько были обострены его чувства в этот момент? Он, конечно, с удовольствием бы ушёл в себя от криков толпы, которая заливала площадь как тупая, инертная подземная вулканическая лава. </P> <P>Он цеплялся за сознание, цеплялся изо всех сил, как это делает тот, кто чувствует приближение самого значительного из всех событий своего бренного бытия, кто полон страха, что может этот момент пропустить. </P> <P>Ничто не укрылось от его внимания: ни ободряющие жесты и слова врача, который по приказу Августа был с ним, ни тупо-отчуждённые лица носильщиков, которые, чтобы забрать его, взошли на борт со своим паланкином. </P> <P>Город с его подвально-холодным звуком тесных переулков, с мусором и интимным зловонием больших, густонаселённых беднотой домов, похожих на казармы – образ, который поэт воспринимал всеми чувствами – тоже не укрылся от его внимания, как и запах животной массы, подобный разве что запаху джунглей; массы, которая его ощупывала. </P> <P>Более того, происходящее казалось ему ближе, яснее и живее, чем когда-либо. Даже при всей усталости от путешествия он не утратил ни грамма своего тихого достоинства, и был благодарен за любую поддержку, оказанную ему.</P> <P>Разумеется, это была близость сродни слиянию, повисшая в воздухе, подобная ему самому, лежащему на высоко поднятых носилках. Близость словно воспарившего, пребывающего в восторге времени. </P> <P>Происходили события, в определённой мере упраздняющие любую привязанность ко времени: сейчас, в свете факелов, при шуме ревущего Брундизиума всё это выглядело горящей Троей... спасался бегством и возвращался назад Эней, несомый, так же как и он, сквозь пламя, слепой и одновременно зрячий в своём парении на руках сына.</P> <P>Даже когда его принесли во дворец и уложили в постель, он всё ещё пребывал в этом состоянии парящего бодрствования и пытался удержать его: ведь в залах дворца только разгоралось веселье. За окном на улице шумел праздник, который город устраивал кесарю, кесарь же, в свою очередь, городу – старый утомлённый Август, пленник своей должности и свей власти, стеснённый ими обеими. </P> <P>Глаза Вергилия видели только неяркое пламя масляного ночника. Ему казалось, что улицы и праздник плещутся у самой его постели, захлёстывают его душу, мгновенно перекатываются через неё, когда она парит, и в то же самое время они не в состоянии достигнуть её... а всё потому, что душа парит и в настоящем, и в будущем, подчинившись ожиданию, которое устремлено как вперёд, так и назад.</P> <P>Он отпустил свои мысли в прошлое, и тут же заметил, что ему удалось стать маленьким мальчиком на крестьянском дворе в Андасе... но это было не бесплотным возвращением, а просто продолжением его существования: он чувствовал каждый удар сердца, который прозвучал тогда в его груди, мог без труда описать каждую травинку, которую он тогда видел. </P> <P>Вдруг он удивился: почему это он, ещё подросток, лежит здесь как взрослый, больной и слабый мужчина? </P> <P>То, что происходило с ним по мере взросления дальше, виделось не таким отчётливым, моментами куда-то пропадающим, всё более размытым: не только усадьба в Ноле с её крестьянами, полями, обрамлёнными лесом, и с кроткими животными, но даже произведения, написанные им, так стёрлись из памяти, что он едва вспомнил их названия. Ровным счётом ничего от Буколик, ещё меньше от Георгик... если что-то ещё хоть как-то восстанавливалось, так это Энеида. </P> <P>Но и здесь память воспроизводила всё не так, как излагал он в поэме: это было им самим увиденное, но, тем не менее, лишь слегка коснувшееся его.</P> <P>Что это было? </P> <P>Для кого он работал? </P> <P>Для каких людей, и какого будущего? </P> <P>Не стоял ли уже тогда исход всех событий перед дверью? И не было ли забвение им самим созданного, доказательством временн<I>о</I>й бездны, которая в этот момент хотела раскрыться, чтобы поглотить самоё вечность? </P> <P>Пьяные орды во дворце и на улице... сейчас они пьют вино – вскоре будут пить кровь... сейчас они ещё освещают себе путь факелами – скоро зажгут дома, и их крыши займутся пламенем ... и будут гореть, гореть, гореть... </P> <P>Подобно им, с дымом будут восходить в небо рукописи. Да! ...и по праву, по полному праву! В груди больного горело, и только губы поэта слегка улыбались: огонь вряд ли пощадит свитки Горация и Овидия, и тоже, нужно сказать, по праву. </P> <P>Но что же потом? </P> <P>Что же ещё может спасти людей, чтобы они жили дальше? </P> <P>Быть может, возвращение человечества в детство, в его простую, спокойную грубость крестьянской жизни, откуда оно начал свою дорогу, и по которой оно всю жизнь безнадёжно тосковало?</P> <P>Знал ли об этом Август? Он укреплял государство, возводил строения, охранял самого Вергилия. Зачем он, старый, много повидавший муж, делал это? </P> <P>Сегодня ему ещё ничто не угрожало, вероятно, ему на роду было написано жить долго, пока опасность не постучится в ворота дворца, который будет разрушен, который погребёт под своими обломками и самого Августа, и всю его роскошь вместе с вечными произведениями искусства.</P> <P>О, как излишни и эти творения, и вся эта красота, которую Август и Меценат собрали вокруг себя! И они обречены на гибель. </P> <P>С улицы доносились крики: Август-спаситель, Август-отец. Не будет ли он каяться?</P> <P>Уж не сон ли это? </P> <P>Да кто же будет спать, когда Троя горит!</P> <P>Настала глубокая ночь, и Вергилий увидел пред собою множество разрушенных городов и святынь, городов, названий которых он не знал, но они ему были так же знакомы, как и город его юности, который назывался Мантуя. </P> <P>Он видел Вавилон и Ниниву<A title="" href="#_ftn6" name=_ftnref6>[6]</A>, он видел опустошённый Тебен<A title="" href="#_ftn7" name=_ftnref7>[7]</A> и часто разрушаемый Иерусалим, а также Рим в запустении.</P> <P>Рим, по переулкам которого рыскают волки, получившие его во владение. </P> <P>Он видел беспомощность богов. </P> <P>Потом на его постель опустился ангел, его крыла были прохладны, как сентябрьское утро на рассвете.</P> <P>– Ну что ж, расти, малыш – промолвил ангел так, словно хотел его утешить. </P> <P>Это и вправду было утешением, несмотря на то, что в нём содержалось известие о смерти</P> <P>– Хорошо, – ответил Вергилий и попытался узнать черты ангела, – хорошо, я сейчас засну.</P> <P>Утренний ветер пахнул в окно, а Вергилию снились поля в белокуро-волнистом парике нового урожая, ему снился вол, лежащий рядом со львом, ему снился покой жизни, но покой гораздо более великий, чем тот, который подарил миру Август. </P> <P>Ему снилось, что ангел посетил и Августа.</P> <P>Все эти сновидения сопровождало что-то подспудное, чему даже не было названия, а была всего лишь картина... картина счастливой земли, не менее знакомая, чем картины курящихся останков городов, и это – никак не обозначенное – похоже, было всё-таки хорошо известной безымянностью любви: мужской, но одновременно материнской, которая, полная страсти, должна поселиться в открытом ей, страдающем от болезненного ожидания мире.</P> <P>Вергилий с удовольствием задал бы ангелу несколько вопросов, но, когда он разомкнул веки, гостиная была полна сентябрьским солнцем, а вместо ангела перед ним стоял бескрылый, из плоти и крови Меценат. На его чувственном, добродушно-деловом лице сейчас застыла озабоченная улыбка. </P> <P>Вергилий тут же снова закрыл глаза, он вслушивался в теряющиеся звуки музыки. Но песня не собиралась возвращаться, тогда он, не открывая глаз, позвал своего посетителя. Тот ответил:</P> <P>– Я здесь, мой Вергилий.</P> <P>– Хорошо, что ты пришёл, – сказал Вергилий.</P> <P>– Я знал о вашем прибытии и торопился сюда, чтобы застать тебя и – пусть будет благословенно его имя – Августа.</P> <P>Вергилий кивнул: </P> <P>– Да, я знаю, ты пришёл забрать меня... самое время, ты знаешь место на Посилипе, которое меня ждёт.</P> <P>О погребении Меценат не хотел ничего слышать:</P> <P>– Ты не старше меня, – возразил он.</P> <P>Поэт пристально посмотрел на своего гостя, но прочесть в его глазах важного для Вергилия ответа не смог.</P> <P>– Слушай, Меценат, – произнёс поэт, – я не раскаиваюсь ни в чём...</P> <P>– О, мой Вергилий, в чём ты можешь раскаиваться? Ты – певец Рима!</P> <P>– Если бы я вдруг стал певцом Рима, мне было бы в чём раскаиваться!</P> <P>Меценат покачал головой, его взгляд стал взглядом гурмана:</P> <P>– Ты – певец красоты!</P> <P>– Если бы я был певцом красоты, мне было бы стыдно, и великим было бы моё раскаяние.</P> <P>– Но разве ты не певец богов?</P> <P>– Нет... я верил в них, как они мне повелевали, но лучше бы я никогда не слагал о них стихов... </P> <P>– Но ты же пел им гимны...</P> <P>– Когда я пел, я богов искал... и не нашёл, но я нашёл нечто другое...</P> <P>Лицо Мецената выразило алчное любопытство, сродни чуть ли не чревоугодию:</P> <P>– Может, ты воспоёшь нам то, что ты нашёл... это будет наверняка божественнее всего предыдущего.</P> <P>– Даже если бы у меня ещё было время, я не стал бы этого делать.</P> <P>Внимание, с которым Меценат прислушивался к словам поэта и друга, становилось всё более печальным, и он процитировал:</P> <P>– „Уж никогда не буду петь я больше песен, как никогда не буду вашим стражем...“ о, Вергилий, неужели?</P> <P>– Песни умолкнут, Меценат... творения будут низвергнуты... но ты о них не печалься... потому что всё, что в них провозглашено – правда... правда, которая недоступна никакому искусству... перед которой искусство... немеет.</P> <P>Меценат обиделся:</P> <P>– Красота никогда не замолчит, – разгорячился он, – ни перед какой правдой она не замолчит, а всегда будет тем, что правду провозглашает... не оскорбляй искусство, которое подарили тебе боги, Вергилий...</P> <P>Поэт усмехнулся:</P> <P>– Я не оскорбляю, я <I>перестаю</I> о нём помнить... но я не раскаиваюсь...разумеется, не ради красоты...</P> <P>В благоговении перед поэтом – в благоговении перед смертью – Меценат не отважился больше возражать, а только вздохнул. Вергилий же продолжал говорить с закрытыми глазами, и говорил он больше для себя, а не для Мецената:</P> <P>– Всё, что свершается во имя красоты – есть ничто, и достойно того, чтобы быть проклятым... Но всё, что свершается по наитию, может заставить откликнуться человеческое сердце так, что оно уже будет готово к грядущим откровениям... готово, как лира, звучащая при порыве ветра... это и есть чистота сердца.</P> <P>Улицы и двор содрогались от конского топота, это были гонцы, которые прибывали и отбывали. Готовились к скорому выступлению Августа, и весь дворец был охвачен государственно-придворной суетой, в которой слышались вздохи крестьянских повозок, шарканье сандалий по полу дворца, перекрываемое тяжёлой поступью солдатских сапог; издалека время от времени доносились крики с рынка. </P> <P>Возвратив мысли из этой обыденности назад к Меценату, Вергилий дружелюбно сказал: </P> <P>– Ты прибыл к Августу с государственными делами, и я могу себе представить, что они в самом деле довольно хлопотные... приди ко мне ещё раз, прежде чем вы уедете.</P> <P>– Август тоже собирался тебя посетить, – поведал Меценат слегка печально, и, несмотря на всю его элегантность, несколько тяжеловесно поднялся, не забыв при этом одёрнуть и расправить складки своей накидки.</P> <P>– Хорошо, приходите оба... как только позволят дела... а до этого скажи Августу, что я его люблю...</P> <P>Меценат в нерешительности остановился, словно ожидал чего-то торжественного, к чему обязывало время, дружба и почитание. </P> <P>Вергилий тоже почувствовал это, но ничем не выдал себя. </P> <P>Он лежал и молчал, хотя прощание причиняло ему боль... и только когда Меценат стал удаляться непривычным для него образом, встав на носочки и покачиваясь – что причиняло существенный вред его достоинству, которое он, несмотря на это, постарался сохранить – глаза Вергилия из-под полуприкрытых век блеснули ему вслед.</P> <P>Если бы Меценат обернулся, он заметил бы не только следы великого умиления, но и следы такого столь же великого изумления: Вергилий только сейчас начинал отдавать себе отчёт в том, что сам дивился той душевной боли, которую он испытывал, когда думал о Меценате и Августе. </P> <P>Поэт дивился, что они ему очень близки; но ещё больше подивился тому, что его глаза так долго могли сопровождать Мецената, что его слух ещё улавливал городской шум, а так же тому, что его мозг в момент разговора был в полном порядке. </P> <P>Чем более чувствительным, непостоянным – и, кажется, способным, словно хрусталь, разбиться – считал он сам себя долгие годы, тем сильнее он к этой хрупкости стремился. </P> <P>Росло любопытство – удивлённое и восхищённое, – которое все горести духовные, а сними и боли телесные брало на себя... а, возможно, даже их усиливало, ускоряя его конец... Тем сильнее влекло то необыкновенное, что должно прийти с угасанием, делая его свободным. </P> <P>Но вот сейчас, когда он уже стоял почти у черты, он всё так же присматривался, всё так же прислушивался, всё так же – по привычке – задумывался. Именно это и удивляло его.</P> <P>Как только Меценат ушёл довольный тем, что может вернуться к своим картинам, к земным прелестям своего дворца, оставив предостерегающего, не желающего ничего больше знать об этой красоте поэта одного, как Вергилию показалось, что Меценат прав, удивительно прав. </P> <P>Что же можно поставить на место красоты, когда жизнь человеческая простирается не дальше его способности видеть и слышать? Да и сердце не может звучать дольше, чем оно стучит, так что же это за неприятие красоты, которая заставляет его, сердце, звучать особенно прозрачным тоном?</P> <P>Вергилий пытался размышлять об этом, но тут снова вдруг явились картины, полные страданий: поле боя, которое могло быть где-то очень далеко, в Британии, Германии<A title="" href="#_ftn8" name=_ftnref8>[8]</A>, или в Азии. </P> <P>Но те, которые на полях сражений нещадно разили друг друга...они тоже были людьми! И они сами могли, и вполне справедливо, вынести свой приговор судам кесаря. Они могли быть также и преступниками, всюду по крестам на лобных местах висевшими, оставленными со своими муками наедине... но ведь и это были люди!</P> <P>Были людьми и те, кого выставляли на аренах: разодранные на куски, убивающие и убиваемые, проливающие кровь, кровь, кровь... и только ради восхищённого рёва толпы! </P> <P>Жертвы... бессмысленные жертвы... ради минутного восторга человеческой массы и всего в ней земного, чему служили и Меценат, и Август... каждый на свой лад. </P> <P>Они оставили всё как было, как есть, а сами устремились к красоте, не замечая тупости, не замечая жажды крови, не замечая отдельных душ, которым грозило утонуть в необузданности и распущенности.</P> <P>Так что же можно было противопоставить крови, жертвам, всем мукам? Стихи? </P> <P>Не было ли этого слишком мало? А, может, всё же слишком много? </P> <P>Могли ли стихи изменить этот мир? </P> <P>Обладал ли вообще человек, который глазел на пытки и радовался им, способностью слушать стихи? Или нужно было внести большой залог, чтобы приобрести такие уши? </P> <P>В действительности так и есть: кто не предложит жертве более высокую цену, не поднимет бессмысленную земную жертву до высоты неземной, кто не взойдёт сам на арену, не даст сам себя прибить к кресту, кто не положит на это всю свою жизнь...</P> <P>кто не может или не хочет, тот пусть не надеется, что ему когда-либо удастся заставить отозваться чистым звуком заблудшее и ожесточённое человеческое сердце! </P> <P>Однако он, Вергилий... как он сам жил?</P> <P>Он бежал! Он бежал от жертвы и от собственного соучастия; он бежал из провинции в провинцию, пока не устал и не сломался. Он писал стихи, которые были тоже только бегством, бегством в красоту.</P> <P>Нет, он был нисколько не лучше Мецената и Августа! Никоим образом он, ни своими произведениями, ни своей жизнью, не опровергал их мнений и не оспаривал их позиций. Они оба по праву могли претендовать на посвящение себе его Георгик или Энеиды. Без сомнения, произведения принадлежали им. Если бы они сейчас по-царски празднично уезжали в земной Рим, его поэмы они взяли бы с собой. Они любили их держать у себя. Поэмы были его завещанием им, его друзьям, которых он любил, но всё-таки видеть их больше не хотел. </P> <P>А, может, они уже уехали? Вергилий прислушался: во дворце стало намного тише, городской шум тоже поутих. </P> <P>Неужто они уехали не попрощавшись?</P> <P>Облако негодования проплыло по лицу поэта: именно сейчас готов он был им поведать, что всё-таки во всех его произведениях крылось нечто запретное, нечто, имеющее не слишком много общего с собственно красотой, и что было важнее всякой красоты: в его стихах таилось то самое нечто, которое, разумеется, нужно сначала создать. Но ведь он сам только сегодня понял истинное положение вещей.</P> <P>Ради того, чтобы им это сказать, стоило напрячься. </P> <P>А может, всё-таки они ещё не уехали, может они, чтобы приглушить шум, окутали подковы коней тряпками и устелили улицу соломой, потому что знали: он лежит здесь совсем больной, и грудь его горит, и что он должен, прислушиваясь к полудню, которого он не видит, думать о тайне, скрытой в его произведениях. </P> <P>Чем внимательнее он прислушивался, тем глуше и удалённей становились шорохи жизни. Это напоминало ему полотнища, развешенные между словами и строками... полотнища, осторожно – одно за другим – убираемые рукой, пока не останется ни одного: это и были его мысли, его настроение, предчувствия его собственного сердца, да и его красота тоже... но она – красота – всё-таки жертва сердца.</P> <P>Становилось всё тише и тише, и вот наступила та тишина, которой внимает певец, прежде чем его рука коснётся струны.</P> <P>Это великая тишина человечества, которое перестало быть массой, а стало сообществом душ, общей однозвучной безмолвной песней сфер... чистым дыханием, которое чувствуется повсюду. </P> <P>Вергилий внимательно вслушивался. Певец напрягся, словно натянутая струна лиры; – ах, да! – лирой был он сам. </P> <P>Он был в ожидании руки, которая тронет его сердце, и от этого прикосновения оно, подобно струне, издаст чистый тон. Больной желал этого страстно: если сердце зазвучит, оно перестанет гореть. </P> <P>Поэт лежал и прислушивался, он всё отчётливее чувствовал, как материнская рука любви приближается к его сердцу, как всё спокойнее и плотнее опускается полночь, наполненная журчанием вечерних ручьёв, укрытых дубами и кедрами так, что нимфы вместе с пастухами уже давно скрылись в темноте.</P> <P>О, этот дорогой его сердцу вечерний край, который он так давно не видел! </P> <P>Вергилий простёр руки, словно хотел... словно должен был войти в него... и навечно с ним слиться... </P> <P>Он услышал ангела, тот сказал: </P> <P>– Расти, мальчик, расти! Расти, звучи и веди! Веди сквозь времена, оставаясь вне времени!</P> <DIV> <P><B>Перевод с немецкого</B> <B>Раисы Шиллимат (г. </B><B>Оберхаузен</B><B>, Германия)</B><BR clear=all> <HR align=left width="33%" SIZE=1> </P> <DIV id=ftn1> <P><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>[1]</A> Трирема – боевое гребное судно с тремя рядами вёсел, расположенных одно над другим в шахматном порядке, у греков – триера. Здесь и далее примечания переводчика.</P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>[2]</A> Фексиллум – древнеримское знамя.</P></DIV> <DIV id=ftn3> <P><A title="" href="#_ftnref3" name=_ftn3>[3]</A> Манипулус – подразделение римской когорты.</P></DIV> <DIV id=ftn4> <P><A title="" href="#_ftnref4" name=_ftn4>[4]</A> Остерия – небольшая гостиница с таверной.</P></DIV> <DIV id=ftn5> <P><A title="" href="#_ftnref5" name=_ftn5>[5]</A> Парфяне – скифское племя, жившее, предположительно, на территории современного Таджикистана. </P></DIV> <DIV id=ftn6> <P><A title="" href="#_ftnref6" name=_ftn6>[6]</A> Нинива – город на реке Тибр в Месопотамии.</P></DIV> <DIV id=ftn7> <P><A title="" href="#_ftnref7" name=_ftn7>[7]</A> Тебен – самый большой город в греческой провинции Бёотия.</P></DIV> <DIV id=ftn8> <P><A title="" href="#_ftnref8" name=_ftn8>[8]</A> Германия – имеется в виду Magna Germania – Большая Германия, которую римляне завоёвывали, но подчинить себе не смогли. Территория, простиравшаяся между правым берегом Рейна и левым берегом Дуная.</P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?41231'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]