Верую (повесть) На конкурс военных писателей имени Героя Советского Союза В.В. Карпова «Служу народу и Отечеству!» : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39738/index.shtml'>Виктор Носатов</a></h1> <span class="date"><span>17 марта 2009 09:53</span></span> <h3><i>Автор:</i> Виктор Носатов (г. Москва)</h3> <h2>Верую (повесть) На конкурс военных писателей имени Героя Советского Союза В.В. Карпова «Служу народу и Отечеству!»</h2> <P><B>Часть вторая</B></P> <P> </P> <P><B>6</B></P> <P>Уже вечерело, когда старик наконец-то доплелся до сторожки. Затащил Алексея вовнутрь, положил на деревянный топчан. Раздел донага и со знанием дела осмотрел с ног до головы.</P> <P>Алексей не препятствовал этому молчаливому осмотру.</P> <P>—Да-а-а,— озабоченно проговорил Мурат.— А я думал, ты шутишь, говоря о старых ранах. Где это тебя так?</P> <P>—В "афгане",— коротко сказал Алексей.</P> <P>Особенно выделялись рубцы от ранений на ногах. Старик несколько раз провел по ним своими сухощавыми пальцами. Потом более тщательно прощупал все позвонки на спине.</P> <P>—Я не заканчивал медицинского института, но мне часто приходилось лечить людей травами. Кое-какой опыт имеется. Если ты доверишься, за день-два на ноги поставлю. Или хочешь, чтобы я "скорую" вызвал?</P> <P>—Нет, не надо. А то опять в госпиталь упекут,—замахал руками Алексей, готовый принять самые страшные муки у этого малознакомого, но доброго старика, чем</P> <P>снова терпеть унижения в госпитале.</P> <P>Постелив на топчан матрас, Мурат накрыл его простыней, помог Алексею поудобнее лечь на спину, накрыл одеялом.</P> <P>—Полежишь несколько дней на топчане, с позвоночником шутки плохи, так что терпи.</P> <P>—Там у меня на кухне кой-какая еда осталась, поужинать бы не мешало,— предложил Алексей.</P> <P>—Хорошо, я сейчас подогрею.</P> <P>Старик вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Послышался звон посуды. Вскоре в нос ударил ароматный запах жареной картошки с мясом.</P> <P>У Алексея от голода аж засосало под ложечкой.</P> <P>"Вот тебе и прогулка,— подумал он.— Хотел к обеду вернуться, а добрался только к вечеру, да еще в таком виде".</P> <P>Рано или поздно от ушиба оклемается, и все будет как прежде, в этом Алексей нисколько не сомневался. В госпитале его состояние было намного хуже. Только там он боролся за свою полноценную жизнь в одиночку, а здесь рядом человек, который хочет поставить его на ноги. Алексей полностью доверился ему. Хоть и не привык с первого раза кому-либо доверяться, в старика поверил сразу, не отдавая себе отчета, почему.</P> <P>Во-первых, наверное, потому, что тот мог его просто бросить в беспомощном состоянии, но не бросил. Во-вторых, он мог просто обещать ему, что сообщит о случившемся кому-нибудь и уйти, но вместо этого тащил его до самой сторожки. А в-третьих, ему импонировала мудрая убежденность старика.</P> <P>"Все-таки хорошо, что Мурат встретился на моем пути, что все так получилось,— думал Алексей, прислушиваясь к кухонным шорохам.— Что ни говори, а одиночество изрядно надоело. Вдвоем не так скучно будет",— пронеслась мысль.</P> <P>—А вот и мы,— донесся с порога голос старика.</P> <P>Он подвинул стол к самому топчану, поставил скворчащую сковороду на него. Потом собрал подушки с других коек и подложил их Алексею под спину.</P> <P>Вскоре хрустящий картофель исчез со сковороды. Алексей удовлетворенно откинулся на спину.</P> <P>—Лафа,— умиротворенно произнес он.</P> <P>Старик отломил кусок черного хлеба и, аккуратно собрав жирные остатки со дна сковороды, отправил в рот. Долго жевал.</P> <P>Алексей в это время незаметно за ним наблюдал. У Мурата не было передних зубов. Когда он открывал рот, то вместо белых резцов были видны какие-то черные обломки.</P> <P>"Да, дед,— подумал Алексей,— тебе, наверное, и в самом деле досталось в жизни..."</P> <P>Закончив есть, Мурат унес сковороду, вилки и полбулки оставшегося после трапезы хлеба на кухню.</P> <P>—Мурат,— с подходом начал Алексей,— расскажи что-нибудь о себе, о своей жизни.</P> <P>—А что рассказывать? В молодости был чабан Мурат, потом аскер Мурат — на фронте, потом Мурат-сорви-голова в десанте, потом Мурат-заключенный, номер 35711.</P> <P>Позже кликали меня Мурат-охотник, а теперь называют Мурат-ненормальный или Мурат-плешивый. А я так хочу быть просто Муратом, без всяких довесков.</P> <P>Старик замолчал.</P> <P>—Ты помнишь, я сказал тебе, что в моей жизни было кое-что пострашнее войны.</P> <P>—Да, аксакал, помню. Для меня страшнее войны пока что ничего еще не было. Но я еще только начинаю по-настоящему жить на свете, и заработал уже немало</P> <P>шишек. Ты же уже заканчиваешь свой жизненный путь, и потому я хочу у тебя узнать ответ на извечный вопрос. В чем же все-таки смысл жизни? Для чего мы</P> <P>живем, для страданий или для радости? Пока что за всю свою короткую жизнь я видел больше страданий, чем радостей.</P> <P>Старик долго молчал. Алексею показалось, что тот уже задремал от усталости. Глаза его были закрыты, на лице застыла маска умиротворенности.</P> <P>Но старик не спал и даже не дремал. Он думал, с чего начать свою горькую повесть неудавшейся жизни. С голодной юности, когда тайно с отцом и старшими братьями перетаскивал овец через проволочные заграждения в горы, на сытные, изумрудные от тучных трав жайляу. Отара их тогда выжила, но за это самовольство поплатились и отец, и старшие братья. Уполномоченный по оседлости, присланный из областного центра, отправил их под конвоем в город. Больше Мурат их никогда не видел. Овец конфисковали сразу же, как только он пригнал свою отару с гор домой. Он с матерью голодал. Родичи помогали чем могли, но у них у самих в семьях были голодные рты. Мать умерла, так и не дождавшись весны. А он, наперекор всему, выжил. А может быть, рассказать о тех грозных и слякотных осенних днях, когда часть, в которой служил Мурат, поспешно отступала под напором фашистских танков и самолетов. Как по изможденным долгими переходами, полуголодным солдатам и офицерам палили из пулеметов и автоматов сытые энкавэдэшники из заградительных отрядов. Палили без предупреждения. Палили до тех пор, пока их часть не развернулась и не залегла посреди степи прямо в грязь. Только по чистой случайности не попал тогда Мурат со своими товарищами в плен.</P> <P>А может быть, поведать о том первом в его жизни прыжке с парашютом на головы фашистов, укрепившихся на неприступной сопке? Жаркой была тогда схватка. Весь отряд погиб. Остался в живых только он да его друг, разведчик Леха Фотиев. Изранены были, но живы. И сопку в течение нескольких часов удерживали в своих руках, все ждали обещанного на этом участке наступления. Но наступления так и не последовало. Командование, видимо, выбросило их отряд для обманного маневра. Прорыв немецкого фронта был произведен в сотне верст от сопки.</P> <P>Потом был плен. Сортировочный концлагерь. Колонна. Каждый шаг давался Мурату с трудом. Если бы не помощь товарищей, хлопнули бы его немцы- охранники как собаку. Если бы не партизаны, удачно закончившие операцию по освобождению пленных. Потом был партизанский госпиталь. Долечивался Мурат уже за линией фронта, далеко в тылу в небольшом русским городишке. Давно это было, а до сих пор в памяти осталось добро женских рук. Рук врачей, медсестер и санитарок, рук солдаток, которые частенько ходили к госпиталю, угощали раненых чем бог послал и выспрашивали у них о своих сынах и мужьях. На глаза набежала слеза, навеянная воспоминаниями, и Мурат, незаметно для Алексея, смахнул ее рукавом.</P> <P>— Расскажу я тебе не о войне, и не о Победе, которую каждый из нас тогда приближал как мог, расскажу я тебе о том, как встретили меня, победителя,— он горько усмехнулся,— после войны. Аллах видит, тебе я такой встречи не пожелаю,— тяжело, словно обдумывая каждое слово, начал Мурат.</P> <P><B>7</B></P> <P>Пришел я домой только в конце 45-го года. По госпиталям скитался. Да только дома-то уже не было. Мать померла, так и не дождавшись ни отца со старшими братьями из ГУЛАГа, ни меня с фронта. Родственников пораскидало по белу свету, а те, что еще оставались в ауле, меня почти и не помнили. Чужим оказался. Решил в райцентр податься, благо, что мужские руки везде спросом пользовались.</P> <P>Решил сразу к военкому зайти. Надраил медали, у меня их три было, орден почистил от дорожной пыли, и явился в военкомат при всем параде. Военком фронтовиком оказался, был ранен, ходил, припадая на правую ногу, опираясь на костыль. В общем, вспомнили войну, выпили. Предложил мне должность военрука в школе. Я не раздумывая согласился. Учил мальчишек строевой, рукопашному бою, стрельбе. Работа как работа. Только вижу, интереса у школьников к этому делу нет. Какие, к черту, там переползания и строевые приемы, когда от голодухи сводит живот.</P> <P>Я ребят своих меньше гонял, больше о войне рассказывал. О трудностях больше, а не о победах. Ребята слушали с интересом, разинув рты. Что ни говори, а подобные уроки были для них куда лучше, чем безнадежная, изматывающая неокрепший изголодавшийся организм, муштра. В школе познакомился с молоденькой учительницей. Анной ее звали. Приехала в нашу глушь по комсомольской путевке. Учила детей русскому языку и литературе.</P> <P>Она часто задерживалась в школе допоздна. Домой обычно вместе ходили, благо, что жили рядом, в каком-то обшарпанном бараке.</P> <P>Интересная была девушка, с характером. На многие стороны жизни раскрыла мне глаза. Никогда не задумывался я об искусстве. За свою жизнь и книги ни одной не прочитал. Научился-то русскому языку да письму в армии, на фронте. А там не до книг было.</P> <P>А Анна, пока мы шли до нашего пристанища, рассказывала мне целые страницы из своих любимых книг наизусть. Больше всего любила Островского. Эта была ее настольная книга, ее жизненный устав, ее знания. На этой почве мы часто спорили. Я хотел уверить ее в том, что не все, о чем с таким упоением писал Островский, особенно о войне, правда. Ведь я сам на себе испытал лихолетье войны. Ее трагизм, ее бесчеловечность и жестокость.</P> <P>Рассказывал ей о красных командирах, которые без всякой артподготовки кидали нас на голые, укрепленные фашистами сопки. Она не верила этому. Возмущенно доказывала, что этого быть не может. В общем, в один из таких споров, когда Анна метала в меня громы и молнии, я предложил ей выйти за меня замуж. Она согласилась.</P> <P>До свадьбы оставалось несколько дней. Мы с Анной решили зайти к военкому, пригласить на наше маленькое торжество. Но из кабинета военкома почему-то вышел незнакомый нам худощавый моложавый майор и, подозрительно окинув нас пронизывающим взглядом, сказал, что прежний военком здесь уже больше не работает, и захлопнул дверь.</P> <P>Я и Анна были, откровенно говоря, обескуражены таким сообщением. Я рассказал ей, что еще месяц назад разговаривал с ним. Ни о каком перемещении военком не говорил.</P> <P>И все-таки даже это недоразумение не испортило нам настроения. Молодость, молодость,— с горечью в голосе сказал Мурат. Алексей понял, что ему тяжело вспоминать "эти дни. Он хотел даже остановить старика, зачем тревожить прошлое, но Мурат продолжал:</P> <P>—Мы были заняты заботами о предстоящей свадьбе.</P> <P>Анна готовила мне сюрприз и даже краешком глаза не давала посмотреть мне на свое простенькое подвенечное платье. Она только с восторгом рассказывала, как это платье ей к лицу, что в нем она покорит мужскую половину гостей и вызовет острую зависть у женской. Она много смеялась в тот день. А я любовался ямочками на ее худых щечках. Ямочки появлялись сразу же, как только Анна раскрывала в улыбке губы. Мы уже подходили к своему общежитию, когда выехавшая невесть из какого переулка легковая машина резко затормозила рядом. Из машины выскочили три незнакомых мне человека. Один, постарше, стал на нашем пути.</P> <P>—Мурат Ахметов?— тихо спросил он.</P> <P>—Да,— недоуменно сказал я.</P> <P>—Прошу проехать с нами,— сказал старший, два его товарища стали у меня по бокам, словно думали, что я могу куда-то сбежать. Смутное подозрение шевельнулось где-то глубоко в груди. Наверное, кто-нибудь из учителей сказал кому надо о моих рассказах о войне.</P> <P>Анна смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она была напугана. Глаза ее растерянно перебегали с моего лица на лица внезапно возникших привидений в черном.</P> <P>—Анна, знай, я ни в чем не виноват,— только и успел сказать я, исчезая в чреве громоздкой, черной и внутри, и снаружи машины. Когда машина поехала, я</P> <P>посмотрел в заднее окно и увидел, что Анна по-прежнему стоит посреди дороги, такая одинокая, такая растерянная, пришибленная внезапным горем. Мне так захотелось, несмотря ни на что, выскочить из машины и бежать к своей любимой, чтобы хоть на мгновение утешить ее, вселить надежду, сказать хоть несколько слов, о том, что я не виновен, что это все недоразумение, что там</P> <P>разберутся, и меня скоро выпустят, но по бокам сидели два крепких молодца с равнодушными лицами и несокрушимыми подбородками.</P> <P>Потом — томительное ожидание и неизвестность. Меня бросили в одиночку и словно забыли. В камере было довольно сыро. В забранное толстыми прутьями окошечко дневной свет даже не пробивался, и я считал дни по тому, как гасла и загоралась тусклая лампочка под потолком да по тюремной баланде, которую три раза в день приносил молчаливый надзиратель.</P> <P>Первое время, пока привыкал к камере, тесные, сырые бетонные своды не давили, и я находил себе какое-то занятие. Медленно, день за днем, вспоминал свою молодость, фронтовые будни, работу в школе. Мозг искал причину, за что арестовали. Во-первых, могли вспомнить, что отец и старшие братья преступники, так сказал о них областной прокурор, когда я ими интересовался.</P> <P>—О врагах народа справок не даем,— прямо сказал тогда прокурор и посоветовал:— Не пытайтесь наводить о них справки.</P> <P>Наговорил тогда прокурору много-много злого, резкого, все то, что накипело в душе и за время, и после войны.</P> <P>Прокурор устало посмотрел на меня и добавил:</P> <P>—Когда-нибудь вы своей несдержанностью подведете</P> <P>и себя, и своих близких под монастырь.</P> <P>Уже позже понял, что этот седой, хотя и не старый, уставший человек мог поломать ему <ST: w:st="on" ProductID="жизнь еще" PersonName>жизнь еще</ST:> тогда. Того, что наговорил, было достаточно, чтобы попасть под 58-ю статью, тогда садили за меньшее. А тут, черт его знает, может, вспомнил прокурор те слова, да доложил куда следует.</P> <P>Эта версия казалась мне наиболее правдоподобной.</P> <P>Ну что же, думаю, рано или поздно за свои слова придется отвечать.</P> <P>В глубине сознания теплилась мысль, что фронтовику, орденоносцу, гвардейскому разведчику, дважды раненому в боях за Родину, будут какие-нибудь послабления. Может быть, даже дело обойдется просто разбирательством и скоро отпустят. Но дни шли, а меня даже не вызывали к следователю, не предъявляли обвинение, не допрашивали.</P> <P>Так прошла первая неделя. Неизвестность тяготила больше всего. Вторую неделю уже не находил себе места, то сидел, скрючившись на топчане, то мелкими шажками мерил углы своей одиночки.</P> <P>Несколько раз ловил себя на том, что разговариваю вслух. Действительность казалась иногда продолжением сна, а сон — продолжением действительности.</P> <P>Так можно и свихнуться, подумал однажды, уже в конце второй недели заключения, и что было сил начал тарабанить в обшитую металлом дверь. Под сводами тюрьмы гулко отдавались отчаянные удары. Вскоре понял, что это были удары в никуда, в пустоту. Отошел от дверей. Кожа на руках была сбита. От жгучей боли пришел в себя.</P> <P>"Что ты делаешь, ну, разобьешь руки, потом голову, чего ты этим добьешься",— пронеслась умиротворяющая мысль.</P> <P>Боль хоть ненадолго отвлекла мысли от давящей громады камеры. Даже вздрогнул от неожиданности, когда в двери звякнула задвижка замка, потом открылась небольшая дверца, на которую молчаливый надзиратель поставил алюминиевую тарелку с жиденьким супчиком, кружку чуть подслащенной водички, положил два куска черного черствого хлеба. К моему удивлению, рядом с обедом стоял небольшой пузырек с зеленкой.</P> <P>"Значит, они все слышали",— промелькнула радостная мысль.</P> <P>Через несколько дней, когда руки немного поджили, снова повторил свой опыт.</P> <P>Вторая попытка увенчалась успехом. Дверь с шумом распахнулась, и впервые за две с лишним недели увидел перед собой человека. Это был, по всей видимости, конвоир. Разглядев меня в полумраке темницы, твердо сказал.</P> <P>— К следователю.</P> <P>У следователя узнал, что обвиняют в пособничестве фашистам. Что за те несколько дней, что находился в плену, меня успели завербовать гестаповцы. Что имел с ними связь, находясь на различных участках фронта, и наконец, что мои хозяева направили меня в этот городишко, чтобы подрывал боеготовность Красной Армии, как-то саботировал обучение юношей военной подготовке, что и делал, проводя вместо строевых и тактических занятий классные и рассказывая о войне неправду, обливая грязью победоносное шествие Красной Армии.</P> <P>О всех этих немыслимых деяниях у следователя были показания учителей и военкома. Словно ставя последнюю точку, энкавэдэшник сказал:</P> <P>—Военком капитан Васильев, который рекомендовал тебя в школу военруком, во всем сознался. Я знаю, что он был резидентом фашистской разведки в районе и распределял агентов, которых ему передали гестаповцы, на наиболее ключевые места, чтобы им легче было выполнять свои диверсионные задания.</P> <P>От такого обвинения я в первую минуту опешил. Не знал, что на это можно сказать. Это было для меня словно гром среди ясного неба по своей фантастичности и неимоверности. Не дожидаясь, пока что-то скажу в свое оправдание, следователь закрыл папку, вызвал конвоира и сухо буркнул:</P> <P>—В камеру, пусть там подумает на досуге о своих деяниях. Как только надумаешь давать показания по этому делу, вспомнишь своих сообщников, дай знать надзирателю,— не глядя на меня, бросил энкавэдэшник. —Да не барабань в дверь больше, не тревожь своих сотоварищей. Для того, чтобы вспомнить о своих враждебных деяниях, нужна гробовая тишина,— скривив рот в презрительной улыбке, словно радуясь всплеску своего остроумия, добавил он и показал знаком конвоиру увести меня.</P> <P>Потом был суд при закрытых дверях, обвинение в пособничестве фашистам и срок в двенадцать лет.</P> <P>В скотовозном вагоне, куда было напихано осужденных, как сельдей в бочку, повезли в Сибирь. Несмотря на весну, которая шумным звоном капели и дурманящей свежестью встретила нас, когда всех, скопом, выгрузили на каком-то таежном полустанке, вечером были еще морозы. Всю партию разместили на пятачке в несколько гектаров плоской, как стол, безлесной земли, огороженной двумя рядами колючей проволоки с высокими сторожевыми вышками, расположенными на равном расстоянии друг от друга по всему периметру.</P> <P>Снег уже почти растаял, и по всему лагерю была грязь, которую подмораживало лишь к утру. Днем она расквашивалась, словно тесто, и казалось, отбирала у полуголодных заключенных последние силы. Каждый шаг по такой мешанине давался с трудом.</P> <P>В первые несколько дней, пока новый лагерь обживался на новом месте, кормили хуже, чем в эшелоне, так что люди старались поменьше бродить по территории лагеря, а, выбрав место посуше, отсиживаться. Это охране скоро надоело, и под видом того, что нельзя кучковаться у колючей проволоки, а это были места повыше да посуше, заключенных начали перегонять с одного места на другое. Обессилевших поднимали с собаками, пуская зачастую в ход приклады винтовок и широкие кованые сапоги.</P> <P>Я старался держаться в середине толпы, и поэтому такого обхождения в первое время не испытывал.</P> <P>На второй или третий день после приезда в лагерь выдали белые лоскутки с черными цифрами, приказали пришить на грудь и на спину, потом зачем-то еще на колени.</P> <P>Мне достался номер 35711. Его-то запомнил на всю жизнь. После этого несколько раз в день начали устраивать переклички. Заключенных строили посреди лагеря, прямо в самой грязи. После этого по угодливо перекинутым охраной мосткам к середине строя подходил начальник лагеря и несколько его прихлебаев чином поменьше. Презрительно окинув взглядом изможденные лица заключенных, он говорил обычно:</P> <P>— Вы все здесь враги народа. Но это для народа. А для меня вы рабочая скотина. Вот ты какое преступление совершил?— спрашивая, он тыкал пальцем в гущу строя. Если заключенный по какой-то причине запаздывал или не замечал устремленного на него пальца и режущего презрением взгляда, с мостков в грязь кидались два мордоворота из личной охраны начальника и грубо вытаскивали очередную жертву пред очи отца-командира.</P> <P>Заключенный обычно что-то еле-еле лепетал.</P> <P>Это начальнику лагеря, естественно, не нравилось, и он требовал, чтобы заключенный рассказывал о своем преступлении громко-громко. Пока шла такая или подобная тренировка, все стояли по колено в грязи и ледяной воде.</P> <P>Запомнил я одного такого. Старичка вытащили из глубины строя так быстро, что сапоги так и остались в грязи. Недолго думая, охранники поставили его голыми ногами в весеннюю грязь. Старик стоял, переминаясь с ноги на ногу, всем своим дрожащим, затравленным видом вызывая жалость даже у привыкших и не к таким издевательствам людей. Но начальнику лагеря, видимо, понра¬вилась шутка конвоиров, и он, издевательски похихикивая, сказал:</P> <P>Ну, дед, рассказывай о своем преступлении против</P> <P>народа.</P> <P>Старик силился что-то сказать, но от холода у него зуб на зуб не попадал.</P> <P>—Громче,— требовал начальник. Заключенный хрипел что-то дальше.</P> <P>—Громче,— кричал, топая своенравно ногой, энкавэдэшник. Старик, собрав свои последние силенки, кричал:</P> <P>—Я сказал, увидев портрет Иосифа Виссарионовича Сталина, выставленный на вокзале рядом с туалетом, что здесь ему и место...</P> <P>Заключенный не успел договорить до конца и, получив удар кулаком по затылку, растянулся в грязи. Начальник лагеря, потирая кулак, упакованный в черную перчатку, снова стал на помост, брезгливо стряхивая с начищенных сапог прилипшую грязь.</P> <P>Стало немного легче, когда нас начали гонять на строительство нефтеперегонного завода. Кормили сытнее, да и сердобольные жители городка кое-что из съестного бросали. Хоть на несколько часов я чувствовал себя свободным человеком. Свободным от издевательств и оскорблений охранников.</P> <P>Конечно, не все из них были сволочами. Были и такие, что жалели нас, делали какие-то послабления, передавали на волю весточки. Но такие долго не задерживались в лагере, там был свой отбор, у сытного корыта оставались только те, кто мог доказать начальнику свою жестокость и ненависть к "врагам народа", кто мог зарекомендовать свою лояльность к лагерному режиму.— Мурат замолчал, глядя в одну точку, в угол.</P> <P>—А что стало с невестой?— прервал молчание Алексей.</P> <P>Мурат встрепенулся.</P> <P>—С Анной?— переспросил он.— Отказалась от ме¬ня,— тяжело сказал он.— Нам разрешалось писать не больше одного письма в год. Я писал Анне, чтобы не</P> <P>забывала меня, даст Бог, свидимся. Но в ответ не получил ни одного письма. Я упорно писал, затем и во второй, и в третий, и в четвертый год, пока последнее письмо не пришло с отметкой "Адресат выбыл". Только тогда я понял, что снова остался один на белом свете. Так тоскливо стало, что руки хотел на себя наложить. Если бы</P> <P>не старик, о котором тебе рассказал, не было бы меня сейчас в живых. Никому ничего о последнем письме не говорил, смурной все время ходил, ни с кем не разговаривал. А дедок почувствовал как-то, что не по себе мне. На работу вызвался однажды вместе со мной. Бревно ручными пилами на доски распиливать. Пилим" час, пилим два. Улучив момент, когда конвоир, оставив нас без присмотра, отошел по нужде, говорит мне старик:</P> <P>—Что пригорюнился, человече?</P> <P>Так по-доброму, с такой заботой в голосе спросил, ну и рассказал ему обо всем.</P> <P>—Вот так-то, дед,— говорю.</P> <P>Да не дед я, с чего все взяли. Немногим вас старше, правда, это у меня уже второй лагерь. После побега сюда меня упекли.</P> <P>—Неужели бежал?— удивленно спрашиваю, уж очень не верилось, что этот рано постаревший человек, кожа да кости, может побег совершить. Да и куда здесь бежать? Тайга кругом. Или с голову помрешь, или чалдоны властям выдадут, им за это большое вознаграждение давали.</P> <P>—Было дело. Не вытерпело мое сердце, довели меня охранники, заставляли после работы в каменоломнях, когда все отдыхали, приборкой в своих домах заниматься. Я тогда крепеньким мужиком был, на все силы хватало.</P> <P>Однажды, когда убирал у одного из караульных начальников, пьяные сволочи связали меня и снасильничали. И я так же, как и ты, хотел руки на себя наложить, да отговорили люди добрые, предложили лучше бежать. Собрали поесть, теплые вещи на дорогу. И в один теплый летний день дал я деру. Долго по тайге плутал. Жилье обходил, питался ягодой лесной да орехами. До самой осени был свободным. А как морозы приударили, вышел я в село, невмоготу было под елками да в пещерах ночевать. Там меня и выдали властям. В участке долго били, все внутренности поотбивали. Затем с нарочным отправили в прежний лагерь. Там мордобой повторился, и после этого я надолго угодил в медчасть. Еле до весны выкарабкался. А там в ваш лагерь и пристроили. Вот так-то, братец.</P> <P>Мне после горького рассказа старика стыдно немного стало. Сколько тот пережил, а жив.</P> <P>—Будем жить!— решил я и чему-то даже улыбнулся.</P> <P>Заметив в моем настроении изменение, старик похлопал меня по плечу, и, ничего не сказав, снова принялся за работу. Из-за кустов послышался мат-перемат возвращающегося охранника. Вот так десять лет в лагерях и промаялся. Только в 1956 году выпустили. Выпустить-то выпустили, а в глазах всех людей... так и остался преступником.</P> <P>Приехал в тот же городок, где меня арестовали. На работу никто не берет, все косятся. С тех пор и началась моя маета по всему свету. Где только не был, кем только не работал, но когда понимал, что товарищи по работе начинают догадываться о моем прошлом, бросал все и уходил от греха подальше.</P> <P>Правда, здесь, в этих горах, надолго осел. Лет десять уже здесь травами кормлюсь. Начинал лесником, потом, когда начальство узнало о моей судимости, поползли разные кривотолки, сплетни. Заставили меня уволиться. Но уходить отсюда уже не захотел, за мной оставили завалюху, которых в лесхозе достаточно, и там уже никто не живет. Угол есть. Лесники знают о моей судьбе и сочувствуют, помогают кой-когда. Вот так и живу, хлеб жую.</P> <P>Мурат улыбнулся своим беззубым ртом, на лбу у него сразу же обозначилось множество глубоких морщин. Это была улыбка мертвеца, если бы не тусклый, но добрый блеск узких, повидавших все на своем веку глаз.</P> <P>Алексей смотрел на старика и ничего не мог сказать. В горле появился комок. Он судорожно сглатывал его, но комок, словно камень, заполнял не только горло, но и все его израненное сознание. Он почувствовал, как в висках застучала кровь. Тук, тук, все громче и громче, голова почему-то пошла кругом, во рту пересохло, непроизвольно затряслась упавшая на подушку голова, конвульсивно цеп¬лялись за топчан руки. Он словно и жил, и дышал, и словно проваливался куда-то в глубокий бездонный колодец, так же как во время приступов в госпитале.</P> <P>Очнулся Алексей лишь только глубокой ночью, когда в окно уже крался новый день. Его тошнило. Ныли все суставы, все тело, рядом хлопотал Мурат.</P> <P>— Ну что наделал глупый старик, совсем спятил. Зачем рассказывал свой страшный рассказ,— восклицал он, то и дело меняя на голове Алексея компрессы, пахнущие чем-то терпким и до боли знакомым.</P> <P>"Это, наверное, нашатырь или валерьянка",— мелькнуло в голове. Алексей застонал, хотел перевернуться на бок, но Мурат замахал на него руками. </P> <P>- Лежи спокойно, сынок, потерпи немного, сейчас заснешь.</P> <P>И в самом деле, веки вдруг стали тяжелеть, и Алексей тотчас погрузился в глубокий легкий сон, словно с ним ничего и не было.</P> <P>Старик не отходил от его топчана несколько дней, пока не удостоверился, что тот достаточно окреп. Он лишь один раз исчез куда-то на несколько часов, возвратившись из похода, показал Алексею литровую банку, полную золотистого меда. Алексей и не знает, когда старик спал, сколько бодрствовал и колдовал над ним. Поил какими-то настоями, тер поясницу каким-то пахучим, жгучим кре¬мом, кормил мясным бульоном.</P> <P>Заботы Мурата не пропали даром. Однажды, на пятый или шестой день после приступа, Алексей встал с топчана. Кружилась голова, чувствовалась еще слабость во всем теле, но он, опираясь на своего лекаря, мог гулять во дворе. Усевшись на лавочку возле домика, с удовольствием вдыхал прохладный, настоянный на хвое и полевых цветах воздух.</P> <P>Когда Алексей украдкой смотрел на старика, у него на глазах выступали слезы.</P> <P>"За что, за что его, солдата Великой Отечественной, только за то, что он оказался в плену, стерли из жизни, вычеркнули из всех человеческих списков, травили, гнули, унижали его, делали из него скотину, а он остался добрым человеком. Кто же в этом виноват? Кто за это ответит? Следователь, который заводил заведомо ложное, подлое дело, шизофреник начальник лагеря, или кто-то повыше? Кого же во всем этом беззаконии винить? Высокопоставленных чиновников? А может быть..."</P> <P>Алексей не закончил мысль, до того она ему показалась правдивой и в то же время кощунственной, что он хотел загнать ее в самый дальний лабиринт своей памяти, но не смог.</P> <P>"Ну, конечно, виновата вся наша система. В газетах и журналах нет-нет, да и проскальзывали статейки о массовых репрессиях в 30-х годах. Но и слыхом не слыхивал, чтобы без суда и следствия отправляли в концлгерь и победителей за то лишь, что некоторые из них были в плену. А как бы сейчас у нас поступили,— мелькнула новая мысль,— с теми, кто попал в плен к моджахедам. Судили бы, наверное".</P> <P>Алексей слышал от офицеров, что в их и в соседней части есть несколько пропавших без вести. Одного, сослуживца, он помнил, душманы выкрали с поста. Комбат сказал, что тот спал, потерял бдительность и что туда ему и дорога.</P> <P>Из соседней части два солдата сбежали. Военный прокурор, который выступал перед личным составом, сказал, что молодые бойцы не выдержали издевательств "дедов" и с полной экипировкой сбежали. Комбат соседнего батальона не нашел ничего лучше, как послать провинившихся "дедов" искать беглецов. В результате четыре человека как в воду канули. Значит, если подводить все это под закон, то выходило, что молодых солдат и разиню-часового следовало судить, а "дедов" оправдать, потому что они выполняли приказ командира. Вопрос только в том, ушли к моджахедам или погибли? "Лучше бы погибли — меньше позора и части, и родным,— подумал Алексей.— Хорошо, что в плен не попал. А мог бы, если бы наши не подоспели. Тогда что меня ожидало на Родине — такая же жизнь, как у Мурата? Это факт,— подумал он и еще раз порадовался в душе, что в плен не попал...— И что ты радуешься,— вдруг зло оборвал себя на полуслове Алексей.— Чем ты сейчас лучше Мурата? Так же, как и он, начинаешь с лесника. Молодой, а уже полукалека. И главное, дела до тебя никому нет. Отвоевался, пришел, ну и живи как хочешь, как можешь. Заботься о себе сам. Лечи себя сам. Инвалидность ведь с пенсией давали, а ты, чувствуя себя венцом природы, человеком с большой буквы, взял и отказался от этого. Ну и дурак же ты. Даже бумажки о том, что воевал в Афганистане, не дают. Похоронили гроб с чужими останками, а может быть, и пустой, и забота с плеч долой. А у тебя жена, хоть и неродная, но дочь. Ты должен их прокормить, чтобы чувствовать себя в глазах людей не приживалкой, а настоящим мужчиной. Мужиком. А ты..."</P> <P>Он выматерился про себя. От этого стало немного легче. — Будем жить,— повторил он слова Мурата и, не дожидаясь, пока встанет и поможет ему старик, встал, осторожно ступая, зашел в дом.</P> <P> </P> <P><B>8</B></P> <P>На другой день старик собрал свою котомку и вместе с Алексеем направился к воротам. Алексею не хотелось расставаться со своим новым знакомцем, но у того были свои дела, не мог же он вечно оставаться рядом с ним. Кто он ему, не брат, не сват и даже не дед. Просто человек с изломанной судьбой. И все-таки старик был для него не меньше, чем родным, кровь из его ран словно смешалась с его кровью.</P> <P>Когда они молчаливо подходили к калитке, со стороны послышался топот копыт и на поляну, перед взором изумленного лесника, выскочили красавцы олени. Животные тоже пришли проводить доброго старика до дороги. Старшие, косясь на Алексея, подошли к Мурату, дождались, пока тот вытащит несколько кусочков сахара из кармана, быстро их слизали с его черной шероховатой, как их языки, ладони, и отскочили в сторону, -видимо, давая дорогу молодым маралам.</P> <P>Мурат достал сахар и осторожно, без резких движений, сунул несколько кусочков Алексею.</P> <P>Тот вытянул ладонь с белоснежным лакомством и, глядя на телят добрым, поощрительным взглядом, ждал прикосновения их мягких губ.</P> <P>Он мысленно, словно гипнотизер, повторял про себя:</P> <P>"Ну, подойдите, подойдите ко мне, я вас никогда не обижу. Ну же, ну же..."</P> <P>Но телята, тревожно прядая ушами, дробно переставляли копытца. Им хотелось лакомства, но они боялись нового для них человека.</P> <P>Старший из маралов грациозно, продолжая коситься на старика, подошел к Алексею и осторожно слизнул крайний кусочек сахара и спокойно отошел назад. Он словно говорил всем своим видом:</P> <P>—Ну что же вы, глупыши, берите лакомство. Это добрый человек, и с ним надо обязательно познакомиться.</P> <P>Один из телят, не выдержав испытания, подскочил к руке Алексея, и, ткнувшись в ладонь теплой, влажной мордой, смахнул языком весь сахар и тут же отскочил подальше. За ним потянулся второй, но на ладони ничего уже не было, и теленок обиженно, хрипло замычал.</P> <P>—Сейчас, постой немного,— сказал ласково Алексей и торопливо направился к сторожке. Принес полпачки рафинада и в течение нескольких минут скормил сахар доверчивой семейке.</P> <P>Поняв, что лакомство кончилось, вожак хрипло промычал несколько раз, и животные, послушные команде, в несколько прыжков исчезли под сенью леса.</P> <P>—Ты береги их, парень,— словно оставляя завещание, сказал Мурат.— Хотя что ты сделаешь. Приедет хозяин со своими вечно пьяными дружками и перестреляет их всех так, ради забавы.</P> <P>—Я не дам им стрелять, ведь это браконьерство, я обещаю это как лесник,— запальчиво сказал Алексей.</P> <P>—Они у тебя и спрашивать ничего не будут,— твердо сказал старик.</P> <P>—Может быть, выпустить их из этой ловушки?</P> <P>—Толку-то, там другие браконьеры найдутся, а ты можешь сразу всего лишиться, и работы, и денег, а у тебя же семья, кормить ее надо.</P> <P>—Да-а,— задумчиво сказал Алексей.— Но что же делать?</P> <P>Они уже подошли к забору, и старик предложил посидеть на скамейке, вкопанной у ворот.</P> <P>—Такие люди, как твой хозяин, рано или поздно получат по заслугам. Ведь природа, в отличие от человека, своего венца, не терпит над собой издевательства.</P> <P>До вечера еще далеко,— задумчиво сказал он.— Хочешь, я расскажу тебе одну старинную легенду. В ней много похожего. Просто жизнь через века повторяется</P> <P>на новом историческом витке. Легенду эту поведал мне старик дервиш еще во время моих скитаний по стране. Я расскажу, а ты поразмысли, раскинь мозгами, может, и найдешь какой-нибудь выход из сложившейся ситуации.</P> <P>Давным-давно, когда еще таджики жили разрозненно и среди сильнейших были богатейшие племена "исан-ход-жа", яванских таджиков и кармалюков, местность эту называли Локай. Славилась долина тучными табунами коней, неисчислимыми отарами овец, богатыми урожаями на плодородных землях, славились черноокие красавицы, которых брали даже в гарем великого эмира. Но стойкую, темную славу имела низина, затертая между Вахшем и песками. В ту пору, из-за обилия там самых крупных и редкостных зверей, особенно тигров, своим рыком потрясающих всю округу, балка была отделена стеной страха от окружающего мира и жила своим, обособленным мирком. О существовании своеобразного заказника, охраняемого черной молвой, узнал эмир Бахтияр, большой любитель охоты.</P> <P>В скором времени застоявшаяся жизнь звериного царства была разбужена топотом копыт, бряцаньем оружия, призывными звуками охотничьих рожков. Эмир в сопровождении блистающей дородством и золотом свиты выехал на охоту. На большой поляне слуги растянули златотканый шатер, из многочисленных вьюков извлекли вина и лакомства. До поздней ночи вздрагивали притихшие звери от львиных рыков подвыпивших приближенных эмира, которые для потехи своего повелителя, встав на четвереньки, изображали этаких бесстрашных львов. В напряженной выжидающей тишине леса притаились даже тигры. Тихонько урча, они скребли своими острыми, как кинжалы, когтями кору. Даже красавцы олени, понурив свои грациозные головы, сбились в кучу, фыркая и хрипя, будто обсуждая налетевшую на их лес напасть.</P> <P>Наконец, сморенные усталостью и вином, заснули буйные охотники. Несколько еще бодрствующих охранников пытались поддержать затухающий огонь костра, но вскоре и они обессиленно упали у кострища, утомленные борьбой со сном. Лагерь спал, только в шатре эмира все еще мерцал светильник. Бахтияр не мог заснуть, он, прохаживаясь то вперед, то назад, думал. Множество дум роилось у него в голове.</P> <P>Он был завистлив, и любой, даже самый небольшой успех врагов и даже друзей, приводил эмира в бешенство, особенно в последнее время, когда удача отвернулась от него. Неудовлетворенное самолюбие порождает неизлечимую бессонницу, и чтобы не терять времени даром, Бахтияр в глубине своей черепной коробки замышлял очередные пакости своим врагам и близким. В шатре было душновато. Сиятельному неудачнику захотелось подышать терпким влажным воздухом, сочащимся с затерянных в чаше озер. Он раздвинул воздушные шелковые шторки шатра и изумленно замер. У пылающего костра стоял сказочный зверь с переливающимися в свете пламени золотыми ветвистыми рогами, горящими буйным светом малахитовыми глазами, из ноздрей этого сказочного чуда шел дым, а из-под копыт летели мириады искр, окутывая невероятного зверя туманным ореолом.</P> <P>"Это сон",— подумал ошеломленный видением эмир, и чтобы проверить это, закрыл глаза, чтобы потом медленно их открыть, но видение не исчезло, а продолжало стоять на прежнем месте.</P> <P>Он не верил в сказки, но то, что сейчас лицезрел, уж очень походило на волшебство. Бахтияр медленно, стараясь не спугнуть зверя, потянулся за луком одного из охранников, сиротливо лежащим у самого порога. В то же мгновение видение исчезло, растворившись в глубине густой, как чернила, ночи.</P> <P>Наутро, отказавшись от охоты, эмир умчался со своей пышной свитой во дворец.</P> <P>Вызвал к себе ученого-богослова, достопочтенного имама Тульки, и рассказал ему об увиденном.</P> <P>Но недаром одноглазого богослова назвали Тульки, он был алчным и коварным, как старый лис. Слушая сбивчивый рассказ возбужденного эмира, он про себя подумал, что на этом можно хорошо поживиться. Эмир Бахтияр ждал ответа, грозно и величественно облокотившись на трон. Хитрый имам, разложив перед собой принесенную заранее "Книгу судеб", стал шумно листать засаленные страницы, что-то бессвязно бормоча. Наконец глубокомысленно изрек:</P> <P>"О светлейший эмир, да будут годы твоей жизни веком счастья на земле, а твои дела и мысли войдут в величайшую книгу небесной мудрости. Ты, волей аллаха, будешь величайшим среди великих, владения твои будут беспредельны, твои рабы неисчислимы. Для достижения высот величия и славы, о светлейший, тебе надо убить оленя с золотыми рогами и съесть сырой его печень. Так указывает священная "Книга судеб".</P> <P>Услышав эти сладкие, как бальзам, речи, эмир, не теряя даром времени, позвал казначея и, выбрав из раскрытого сундука мешочек с золотом поувесистее, широким жестом бросил лежащему ниц богослову. Уловив сожалеющий взгляд казначея, Бахтияр, не тая прущей через верх радости, высокомерно, явно для потомков, произнес:</P> <P>"Кто жертвует аллаху и слугам его, тому воздастся вдесятеро".</P> <P>На следующий день, позабыв о срочных и не срочных государственных делах, эмир сломя голову скакал со своей верной свитой навстречу блеснувшему счастью. Все сказанное богословом он держал в глубокой тайне, пообещав отсечь голову имаму, если тот проболтается.</P> <P>Эмир прекрасно понимал, что если его тайна станет достоянием любого из окружающих его напыщенных друзей и вельмож, то они не преминут воспользоваться ею, чтобы вознестись над ним.</P> <P>В первый день охота ничего не дала, хотя его удачливые нукеры и подстрелили несколько довольно-таки крупных тигров. В другое бы время эмир по-царски наградил их, но в тот день даже не взглянул на царственно красивых зверей, голова его была занята другими вопросами. Бахтияр вознесся в мыслях к тому времени, когда вся поднебесная империя уже склонила перед ним голову. Грезы были такими сладостными, что расставаться с ними не хватало сил. Следующий день был похожим по результатам на первый, такими же были и третий, и четвертый, и пятый дни, удача отнюдь не сопутствовала будущему повелителю вселенной.</P> <P>Некогда цветущая низина превратилась в огромный загон, откуда пунктуально, изо дня в день, выводились на бойню десятки мечущихся в поисках спасения животных и птиц.</P> <P>Не стало слышно в джунглях ни пения голосистых птиц, ни грозных рыков охотящихся тигров, вокруг гробовая тишина, только иногда, при резких порывах ветра, слышен грозный шелест потревоженного леса. Звери, которым, несмотря на высокую ограду, удалось вырваться из загона, убегали в горы, жались поближе к селениям людей.</P> <P>По ночам в долине слышался плач и стенания изгнанных с обжитых мест, истребляемых волей эмира животных, ибо он изрек, обращаясь к своим слугам: "Можете уничтожить все живое, только скорее положите к ногам вашего повелителя бездыханное тело необычного оленя",— и ретивые служаки наперегонки старались выполнить поручение хозяина, не щадя на своем пути ничего живого.</P> <P>Горе гонимых животных, которые искали защиты от озверевших в кровавой бойне людей у тех же людей, не оставалось незамеченным. Собрались как-то старейшины всех племен, чтобы помочь братьям своим меньшим, защитить от уничтожения оставшиеся еще леса, оградить заповедную низину от полного уничтожения. Они решили послать к эмиру депутацию из наиболее почтенных стариков, чтобы просить его о милосердии.</P> <P>Придя на загроможденную ворохом выделанных шкур поляну, старики опешили, увидев разукрашенное узорами из разноцветных кирпичей высокое здание. Увидев пришедших к нему с просьбой аксакалов, Бахтияр, зыркнув на них исподлобья, грозно прорычал: "Вы что, достопочтенные, забыли, что я принимаю только во дворце, а это всего-навсего охотничий домик".</P> <P>Эмир махнул рукой слугам, чтобы те гнали пришельцев в шею. Старики, не дожидаясь грубых действий охраны, ретировались. И снова беспросветная ночь скорби накрыла долину. Однажды в тех местах проходил одинокий дервиш, возвращающийся из святых мест. Он узнал от людей о несчастье, постигшем их беззащитный заповедник, и об основной причине происходящего, проникся желанием хоть чем-то помочь давшим ему кров и пищу единоверцам. Дервиш был уже стар и дряхл, но обладал острым умом и был по-своему мудр. Он неторопливо перебрал в уме все то, что ему рассказали дехкане, сопоставил это с тем, что знал о властолюбивом эмире и его алчном советнике, а также всевозможные домыслы о сказочном олене с золотыми рогами. Напрашивался единственный вывод: выдуманный или волей аллаха существующий зверь нужен эмиру для удовлетворения корыстных замыслов, которые мог подогреть лишь мошенник-богослов. Чуть ли не целый день собирался старец к охотничьему дому эмира, пока в полном изнеможении не опустился на огромный пень, еще кровоточащий недавним срезом.</P> <P>Подбежавшие нукеры сначала хотели прогнать святого человека, но узнав, что у него есть неотложное дело к самому эмиру, нехотя провели к резному крыльцу. Бахтияр нарочно, чтобы еще раз показать свою значимость и потешить самолюбие, долго не выходил, и только когда ночные сумерки начали спускаться, окутывая легким туманом поляну, показался в дверях.</P> <P>"Что привело тебя ко мне, божий человек?"— угрюмо проговорил он.</P> <P>"О великий эмир, да будут годы твоей жизни веком счастья на земле, а милости твои останутся в веках. Я пришел к тебе, о мудрейший и справедливейший, чтобы сказать тебе слова аллаха, открывшего мне великую тайну судеб".</P> <P>Дервиш выжидающе смотрел на Бахтияра.</P> <P>Тот, уловив в словах старца намек на дальнейшую судьбу свою, решил его выслушать в уединении.</P> <P>Предложив страннику следовать за ним, эмир направился внутрь дома, приказав стражникам никого не пускать.</P> <P>Расположившись на своем троне и жестом предложив старцу сесть, Бахтияр, скептически глядя на него, приготовился слушать.</P> <P>"О светлейший,— разгладив седую бороду, начал дервиш,— аллах милосерден и всемогущ, он вершит судьбами живых и мертвых, направляя к славе и богатству одних и низвергая в пучину несчастий других. Только самые святые и посвященные из правоверных могут краем глаза заглянуть в священную книгу "судеб" и донести до ушей достойнейших из достойных их удел. Аллах, да будет свято в веках его имя, открыл мои недостойные великого блаженства глаза на твой великий и славный путь. Ты будешь сильнейшим среди сильных, величайшим среди великих, если убьешь оленя с золотыми рогами и отведаешь частицу его тела. Но случилось так, что аллах прибрал его душу и изменил твою судьбу: о счастливейший из смертных, он повелел тебе ждать, когда дервиш, сидящий у твоих ног, кончит свой жизненный путь. После того как душа моя отлетит в мир потусторонний, возьми мое сердце и съешь его сырым. И тогда исполнятся все твои мечты. Да свершится воля всевышнего. Ом-м-м-мын-н,— еле слышно протянул он последнее слово и от охватившего священного экстаза и усталости в бессилии опустился на пол.</P> <P>Бахтияр долго стоял над ним, с трудом переваривая данную дервишем пищу для размышления. Как ни удивительно было все, что сообщил ему святой скиталец, эмир поверил каждому его слову. Да и как было не поверить, если тот знал его самую сокровенную тайну, да и чем можно было объяснить эти многодневные, бесцельные поиски строптивого животного.</P> <P>Наутро эмир ускакал к себе во дворец, но еще долго после этого тянулись доверху груженные охотничьими трофеями караваны.</P> <P>В своем доме эмир поселил нищего дервиша, дав указание живущим рядом дехканам кормить того до самой смерти.</P> <P>Благодарный народ приходил к лесному домику, чтобы выразить слова признательности седобородому старцу, не забывали его и благодарные животные, спасенные мудрым дервишем от истребления. Они безбоязненно резвились на поляне, доставляя неописуемую радость старческому сердцу. И вновь в опустошенной низине забила ключом прерванная жестокой охотой жизнь. Как и прежде, неслись отовсюду своеобразные звуки леса: рык охотящихся тигров, трубные крики резвящихся оленей, разноголосый щебет птиц и ласкающий душу шелест листьев, то нарастающий, то медленно утихающий под порывами ласкающего прохладой ветра.</P> <P>Мурат замолчал, переведя дыхание. Было видно, что старику трудно вот так, как сейчас, долго говорить, годы дают знать о себе. Алексей молчал, боясь отвлечь его от работающей в седой голове мысли. Молчание затянулось, и он, набравшись смелости, неуверенно спросил:</P> <P>—Отец, а что же было дальше?— Старик, очнувшись от дум, взглянул на Алексея, будто увидел в первый раз.</P> <P>И вдруг, все вспомнив, закивал головой.</P> <P>—Совсем плохой старик стал, но ты на старика Мурата не обижайся, - улыбнувшись своими добрыми глазами, кряхтя, промолвил он.— А дальше было вот что,— продолжал рассказчик, удобнее устроившись на потертых, видавших виды подушечках.</P> <P>Через несколько лет добрый дервиш отдал богу душу; узнав об этом, эмир послал к сторожке небольшой отряд верных ему нукеров, приказав во что бы то ни стало привезти ему тело святого для того, чтобы с почестями, подобающими ему, предать земле. Стаей коршунов налетели эмирские прислужники на пришедших проводить в последний путь старца людей и снующих на поляне безбоязненных животных. Выхватили оплакиваемое дехканами невесомое тело праведника и, повернув коней, вскачь помчались ко дворцу.</P> <P>Только не было жадному эмиру счастья от аллаха: через несколько дней после безобидной смерти дервиша он в тяжелых муках, скорчившись в три погибели, умер, посылая проклятия недоступному его алчности миру. Старики говорят, что Бахтияр умер от того, что съел небольшой кусочек большого сердца, в которое вместилась вся боль и страдание гниющих в нищете забитых народов, в котором нашлось место даже для безмолвного плача беззащитных зверей. Поэтому эмир и корчился от мук, его организм не мог справиться с потоком горечи, хлынувшей из переполненного страданиями сердца дервиша.</P> <P>Мурат замолчал снова, и теперь уже надолго. Потом он встал. Не прощаясь, отворил калитку, и вскоре его сгорбленная под тяжестью прожитых лет фигура скрылась за поворотом дороги.</P> <P>(Продолжение следует)</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?41395'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=41395'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]