Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <span class="date"><span>26 марта 2009 10:09</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара)</h3> <h2>Река времён</h2> <P>(Роман-летопись в четырёх книгах)<BR>Книга первая<BR>Золотой замок<BR>Начало и конец</P> <P></P> <P> </P> <P><B>Строптивая дочь и строптивый внук</B></P> <P> </P> <P>В 1878 году Тимофей Варламович Астахов вышел в отставку в чине войскового старшины1. Позже, по случаю юбилея победы в русско-турецкой войне 1877-1878 годов, по Высочайшему повелению его произвели в полковники Войска Терского. </P> <P>Прадед был занесён в IV-ю Книгу дворянских родов, то есть получил наследное дворянство и одновременно – так называемую «Мою ратную землю», представлявшую обширные угодья в степях близ Моздока.</P> <P>За годы службы он был награждён двумя Георгиевскими крестами, орденами Святой Анны и Святого Станислава с мечами, крестом «За службу на Кавказе», Анненским оружием, другими знаками воинской доблести. </P> <P>В нескольких верстах от станицы Луковская появилась хуторская усадьба Астаховка, где и поселился Тимофей Варламович.</P> <P>Судьбе было угодно распорядиться так, что на принадлежащих ему землях обнаружили залежи нефти. Тут же возник ряд добывающих компаний и одна из них, «Рупенто», предложила владельцам земель войти в число своих акционеров. Семейная память сохранила такую подробность: за пуд сырой нефти компания выплачивала шестнадцать копеек.</P> <P>Копейки копейками, но они, как известно, рубль берегут, благодаря чему за короткое время прадед стал весьма состоятельным человеком.</P> <P>Всё и дальше шло бы хорошо, но он рано овдовел – прабабушка моя, Евдокия Ильинична, умерла в сорок с небольшим. Во второй раз Тимофей Варламович не женился, и всю любовь свою и заботы сосредоточил на единственной дочери Прасковье.</P> <P>Удалась та на славу. И лицом, и статью, и умом. Да вот беда – характером пошла в отца. И, несмотря на нежную взаимную привязанность, случалось, что находила у них коса на камень. </P> <P>Тимофей Варламович, разумеется, видел свою дочь замужем за блестящим офицером Императорского конвоя, человеком исконных казачьих кровей, коренным терцем. А ей, как на грех, офицеры и не нравились.</P> <P>Окончив гимназию, Прасковья Тимофеевна начала учительствовать. Отец снисходительно отнёсся к педагогическим увлечениям дочери – в среде богатых барышень это было тогда модным. Мог ли он предполагать, какие огорчения из-за этого поветрия ждут его в ближайшее время?</P> <P>Дело в том, что в Баталпашинской прогимназии русскую словесность преподавал некий Антон Иванович Твалчрелидзе, человек до поры ничем не примечательный. К тому же ростом невелик и сложением далеко не могуч. И надо же такому случиться, что Прасковья Тимофеевна влюбилась в этого «имеретина»1 – по иному Тимофей Варламович своего будущего зятя никогда не величал, хотя впоследствии вынужден был признать многие его незаурядные способности.</P> <P>Восстал он против этого «незванца» сразу же, непреклонно и, по обыкновению своему, бурно:</P> <P>– Да где ж глаза твои, Паша?! До плеча твоего им-мэ-ритин этот едва макушкой достаёт! Какие удальцы за тебя сватаются, цвет казачества терского!</P> <P>– За меня сватаются или за капиталы астаховские?</P> <P>– А вот имеретинцу я ничего и не дам! Бесприданницей пойдёшь за него! Наследства лишу и внуков не признаю! Нешто они мне внуки будут? Твал… Твалче… Твалчрелидзе, тьфу! – язык вывихнешь. Разве это фамилия для казачьих внуков?</P> <P>– Я не прошу у тебя никакого приданного. Своим трудом проживём.</P> <P>– Тру-дом! Перèчница! Отца калеченого опозорить хочешь?</P> <P>– Ну какой же ты калеченый? – сразу мягчала Прасковья Тимофеевна. – А кто Абрека этим летом объездил? Молодые казаки не смогли, всех посбрасывал. Ты же в одночасье с ним сладил.</P> <P>– Так то – конь, чего с ним не сладить? С тобой вот сладу нет, Паша! Не порть ты казачью кровь! Сама же потом пожалеешь, да назад хода не будет.</P> <P>– Не пожалею, папа… А те женихи, что сватаются, не по душе они мне и не по сердцу. Хоть и ростом под косяк дверной да в плечах косая сажень. Вот и все их достоинства…</P> <P>Ей и впрямь не нравились эти бесшабашные, неотёсанные сотники или есаулы, кутилы, лошадники, забубенные головушки. Конечно, тем лестно было породниться с таким уважаемым на Тереке человеком, как Тимофей Варламович. И дело тут не только в завидном приданом, сама по себе невеста хороша! Сыновей крепких нарожает, в Конвой служить пойдут по дедовым стопам – у него самого сынов-то нет.</P> <P>Как умудрился обойти таких молодцов тихий, маленький учитель Баталпашинской прогимназии, никто не мог понять. Чем взял, чем завлёк столь пригожую девицу?</P> <P>Вот этой тихостью, наверное, деликатностью, мягкостью характера, незаурядным умом и покорил Прасковью Тимофеевну удачливый соперник плечистых, усатых красавцев.</P> <P>Приданого, разумеется, отец её не лишил, сколько не кипятился. Великолепный зàмок, получивший в Кисловодске название Золотого, один из самых красивых в городе архитектурных ансамблей, выполненных в стиле романтического модерна, явился лишь частью приданого. </P> <P>– А где ж вам ещё жить, Паша, как не в нём? Зятёк-то мой, богоданный, – водворок1, собственных хором не нажил…</P> <P>Дополнением к замку стали и ценные бумаги, и немалый счёт в банке – ничего не пожалел Тимофей Варламович для любимой дочери. Когда б ещё не «имеретин»… Ну да что уж тут попишешь?..</P> <P>Золотой замок и до сегодня жив, вернее будет сказать – до последнего времени полуживым было наше родовое гнездо: сам замок и гостевой флигель с танцевальным павильоном. </P> <P>Много сменилось в нём хозяев за годы Советской власти. И каждый из них постарался в меру своей бездарности запакостить это прекрасное творение забытого уже всеми зодчего. Даже краеведы никак не могут установить его имя.</P> <P>На какое-то время замок превратили в одну из «дач» санатория «Красный шахтёр», потом в него въехали чиновники из управления курортами и так далее. </P> <P>Перестроечные ветры унесли в небытие бывших «коллективных хозяев». На реставрацию замкового комплекса требовались деньги, которых, понятное дело, в обнищавшей городской казне найти не удалось. Тогда и потянулись к нему руки пресловутых «новых русских», причём весьма сомнительной чистоты.</P> <P>Власти Кисловодска, как засидевшаяся невеста, приличия ради, отбивалась от алчного натиска различных мафиози: мол, не имеем права, господа, приватизировать это строение, закон не велит, поскольку оно является памятником истории и культуры СССР. Хоть и бывшего теперь, но всё равно может влететь нам, если пойдём на явное нарушение.</P> <P>Примерно такой же по содержанию ответ получил и я. Дело в том, что местные краеведы по своей инициативе раскопали в архивах документы о былых владельцах Золотого замка; прислали мне паспорта на весь комплекс, в которых статский советник в отставке Антон Иванович Твалчрелидзе, владевший замком, назван был почему-то «виноделом». Скорее всего, из-за громадного винного погреба, расположенного под основным зданием и отнесённого составителями паспорта к «шедеврам архитектурного творчества прошлого».</P> <P>– Добивайтесь подтверждения своих наследственных прав на родовое гнездо! – подталкивали меня к активным действиям новые знакомцы из Кисловодска и Пятигорска. – Вы единственный законный наследник и не должны допустить, чтобы замок достался чёрт знает кому. Сейчас в нём пока обитают бомжи. Спалят ведь всё в конце концов…</P> <P>В «Кавказской здравнице» появилась большая публикация, озаглавленная интригующе: «Тайны «Золотого замка»1. В ней подробно излагалась история нашего рода и история самого замкового комплекса.</P> <P>«Семья эта достойна памяти своего предка, – писалось в статье, – богатыря-казака Тимофея Варламовича Астахова, сделавшего в своё время прекрасный подарок единственной дочери Прасковье – «Золотой замок» на утёсе в Ребровой балке.</P> <P>Тяжёлое время переживает он. Устоит ли в одиночестве и разорении? Хочется пожелать ему, чтоб устоял и дождался своих законных хозяев. </P> <P>Только не надо называть замок «дачей Кшесинской». Великая балерина никогда даже не останавливалась в нём, как то приписывают ей с лёгкой руки иных экскурсоводов и, тем более, не владела им»2.</P> <P>Честно говоря, я вовсе не собирался становиться владельцем замка. Меня занимала совсем другая идея: пустить по кругу шапку, собрать нужную сумму для реставрации всего ансамбля и создать в нём Музей истории терского казачества.</P> <P>Моя переписка с Кисловодском затянулась на два с лишним года. В конце концов, дело приняло неожиданный оборот, о котором я узнал из репортажа, опубликованного в «Комсомольской Правде»1. Оказывается, скандально известный российский пилюльщик и несостоявшийся президент России отвалил три с половиной миллиарда рублей2, и чиновники дрогнули. Закрыв глаза на законы, о коих до этого упорно талдычили, дали согласие на приватизацию. Сделка состоялась.</P> <P>Упомянутый репортаж содержал уйму неточностей, относящихся к истории нашего замка, и редакция вынуждена была подверстать к нему собственный комментарий:</P> <P>«На самом деле это не дача Кшесинской, а усадьба, которая принадлежала попечителю учебных заведений Ставропольской губернии Твалчрелидзе… Это действительно одно из самых красивых зданий в городе, памятник архитектуры… Особняку уже 109 лет3. Его купили по остаточной стоимости, и здание теперь находится на балансе ИЧП «Брынцалов».</P> <P>Как мне потом сообщили, официальной владелицей стала супруга фармацевта, обладательница пышного зада, по которому одобрительно похлопывал кандидат в российские президенты, а наше невзыскательное телевидение демонстрировало эту непотребную сцену по всем каналам. Зад потенциальной «первой леди» – как один из весомых аргументов в борьбе за верховную власть в России!</P> <P>Какими же наивными на фоне этого абсурда выглядели мои попытки создания в Золотом замке мемориала терского казачества! Да кому нужна нынче память о славе наших предков? Ряженым атаманам с нацепленными на черкески чужими Георгиевскими крестами, купленными на барахолках? Пылью развеялась она по кровавым стёжкам-дорожкам Гражданской войны, по таёжным лагпунктам, да по чужим странам, давшим приют тем, кому посчастливилось уцелеть…</P> <P>И всё же я не сразу отступился; «Комсомольская Правда» поместила моё, довольно резкое письмо по поводу всего происходящего в Кисловодске. Заместитель прокурора города В. Клочков уведомил, что по предъявленному мною протесту сделка «между гражданином Брынцаловым и ФНПР1» признана незаконной. Но это всё, конечно, так – стрельба в пустой след. Не случайно один из моих пятигорских доброжелателей посоветовал в письме:</P> <P>«Плюньте, Евгений Евгеньевич, плетью обуха не перешибить. Да и опасное это в <ST: PersonName ProductID="наше время" w:st="on">наше время</ST:> препирательство – убить ведь могут! Больно уж большие деньги стоят за подобными махинациями, неровен час беда приключится…»</P> <P>Не сказать, что такие предостережения как-то повлияли на меня. Просто чем дальше, тем больше я убеждался в бесполезности предпринимаемых усилий. Надо принять за данность: Россия всё ещё остаётся большевистской; просто большевики стали называться по-другому, а действуют как и действовали, даже, пожалуй, беспардонней своих предшественников.</P> <P>В последний раз резануло по сердцу, когда Брынцалов объявил, что новоселье в отреставрированном им замке решил приурочить к очередной годовщине Октябрьской революции. Через семьдесят лет после гибели прадеда, почти день в день, в его доме отплясывали на радостях пьяные нувориши. Кстати, по горькой иронии судьбы Золотой замок находится на проспекте Ленина и значится под номером 13. Такое вот зловещее совпадение…</P> <P> </P> <P>Прекрасный облик утраченного нами во второй раз замка сохранился в семейном архиве – это цветная фотография на старой почтовой открытке.</P> <P>«Я по-прежнему уверена, – признаётся в «Кисловодской газете»2 одна из городских чиновниц, оберегающая по долгу службы культурное наследие,– что исторические сооружения подобной ценности, как «Золотой замок», должны сохраняться в государственной или муниципальной собственности, в крайнем случае – в пользовании общественных организаций, но ни в коей мере не в собственности частных лиц. </P> <P>Сейчас, при несовершенстве российских законов, надо предусматривать все варианты, в том числе и то, что Брынцалов может перепродать «Золотой замок» другому частному лицу. Ситуация в этом случае уйдёт из-под государственного контроля, и мы потеряем рычаги управления нашим бесценным национальным наследием…»</P> <P>Её бы устами да мёд пить! Вот только куда она смотрела раньше, когда чиновная братия клюнула на брынцаловские миллиарды?</P> <P>Опасения кисловодской радетельницы национальных ценностей возникли не на пустом месте. Ещё в начале девяностых годов знаменитый «Сосновый бор», больше известный жителям Кисловодска как «дача Брежнева», перешёл во владение иракскому толстосуму Хусама аль-Халиди, хозяину фирмы «Асмарал». Полтораста гектаров заповедного лесопарка, роскошная вилла с бассейном, зимним садом, водолечебницей и прочее, и прочее, на сорок девять лет стало собственностью господина Халиди – вновь поживилась власти за мирской счёт.</P> <P>Ладно, хоть со временем в Москве спохватились, расторгли сделку. Но кто поручится, что в свой черед Золотой замок не окажется в руках какого-нибудь нефтяного шейха, коему денег некуда девать, да и перед другими шейхами покрасоваться охота. За всем из столицы не углядишь…</P> <P>Эх, где та молниеносная сабля Тимофея Варламовича, которой он разваливал надвое супротивников? В каком музее или того хуже – частной коллекции, пылится верная спутница всех его славных походов?..</P> <P> </P> <P>После столь пространного, но, как мне думается, необходимого отступления вернусь в конец семидесятых годов девятнадцатого века. </P> <P>Несмотря на неизбежность благополучного завершения сватовства, Тимофей Варламович до последнего не сдавал своих позиций, сопротивлялся предстоящему замужеству дочери как только мог. Даже в монастырь грозился уйти, отдав все нажитое казачьему миру.</P> <P>– Ну куда тебе в монастырь, папа? – подтрунивала над ним строптивая дочь. – Левой рукой креститься станешь, тут же монашья братия возропщет.</P> <P>– Над отцом калеченым насмешки строишь?! – выкладывал свой излюбленный козырь Тимофей Варламович, зная его безотказное воздействие.</P> <P>– Да бог с тобой, ну что ты, право?..</P> <P>При всём при том, он терпеть не мог, когда кто-то так или иначе напоминал ему о потерянной правой руке.</P> <P>Однажды в Кисловодском курзале моложавый свитский генерал из ранних, желая, видимо, порисоваться перед дамами, сделал Тимофею Варламовичу замечание:</P> <P>– Не той рукой изволите честь отдавать, господин полковник! Следует знать, что для сего действия предназначена правая рука.</P> <P>– Правую руку, ваше превосходительство, я оставил на поле битвы в Болгарии, сражаясь под водительством Государя Императора. Так что отдаю вам честь той рукой, что уцелела у меня.</P> <P>Только тут генерал заметил чёрную перевязь, через которую был переброшен пустой рукав черкески.</P> <P>– Вы с ума сошли! – шепнул ему кто-то из завсегдатаев «летней российской столицы». – Он ведь известен царскому дому, ему там весьма благоволят.</P> <P>Сразу же утратив спесь, генерал кинулся к Тимофею Варламовичу с объяснениями, но тот не стал слушать, повернулся спиной и вышел из курзала.</P> <P>Другой случай был попроще. Какой-то пьяный молодой казак толкнул на вечерней улице то ли самого Тимофея Варламовича, то ли его спутника, и в ответ на сделанный выговор обматерил обоих, добавив:</P> <P>– Не суйся, дед, а то и вторую руку тебе оборву!</P> <P>– А мне и не нужно второй, чтобы тебя, охальника, в ум ввести.</P> <P>После чего двинул обидчика культей, да так, что своротил ему челюсть на сторону.</P> <P>И когда спутник Тимофея Варламовича заметил: не слишком ли суровым оказалось возмездие, тот глянул на него сердито. </P> <P>– Нет, милостивый государь! Казачество живо до той лишь поры, пока живо уважение молодых к старшим. Без этого всё прахом обернётся…</P> <P>Произошло это в девятьсот девятом году, Тимофею Варламовичу исполнилось семьдесят пять лет. Никаких признаков старости, если не считать седой бороды; по-прежнему лёгкая походка, и талия в рюмочку – пояс на черкеске ему по утрам затягивали дочь или сноха, а порой и обе, в четыре руки. Это единственное, чего не мог он сделать без посторонней помощи.</P> <P>Даже самокрутки из крепчайшего, домашней резки табака сворачивал с удивительной ловкостью – фабричных папирос Тимофей Варламович не признавал.</P> <P>Как и в молодости, отлично плавал, свободно писал левой рукой (сохранились его письма и открытки); ею же, быстро и уверенно, седлал коня и правил им.</P> <P>Ежедневно в шесть утра Тимофей Варламович садился во главе стола у самовара и требовал, чтобы вся семья была в сборе. После окончания такого, почти ритуального, чаепития желающие могли возвратиться в свои спальни и почивать хоть до самого обеда. Но уж к обеду, будьте любезны, все как один – за семейный стол.</P> <P>Это не было ни деспотизмом, ни самодурством главы дома; я всё больше убеждаюсь – то была мудрость, которой сегодня так недостает нашим расхлябанным семьям. Из-за чего они и держатся на честном слове, и распадаются через одну… </P> <P> </P> <P>Гибель Царя-Освободителя навсегда осталась кровоточащей раной Тимофея Варламовича. И винил он не только самих террористов, но и царское окружение, в первую очередь – Конвой.</P> <P>– Не уберегли! Да нешто это Конвой?! Шесть раз Господь заслонял Императора! Шесть покушений на царскую особу! Как же они в седьмой раз проворонили злодеев?! Социалистов паршивых, тьфу! И подумать тошно, кто обвести их сумел! Гнать таких конвойцев по домам, чтоб не позорили Терек! Взашей гнать!..</P> <P>Досталось от него не только оплошавшим землякам, но даже и министру внутренних дел Лорис-Меликову:</P> <P>– Такой славный генерал Михаил Тариэлович! Отменной храбрости воин, и ума высокого. Почитай десять лет был наказным атаманом Терского войска. И в ратном деле его повидал на Кавказе. Слов нет – герой! А вот Государя уберечь не смог. Хотя вся надежда на его твёрдую руку только и оставалась. Ан нет! Либералы всякие на ней повисли. Вот и допущен из-за того неслыханный разбой в самом сердце империи. В самόм Санкт-Петербурге!..</P> <P>И он вспоминал о зловещем предзнаменовании: в день коронации Александра Второго со звонницы храма сорвался колокол; пробив перекрытие, рухнул вниз, убив нескольких звонарей. </P> <P>– Выходит, знак судьбы был, не иначе. В такой день невинной кровью храм божий окропило…</P> <P>Возвратившись с коронации Александра Третьего, Тимофей Варламович говорил, что встречался с людьми, давно и хорошо ему знакомыми, в частности, с Илларионом Ивановичем Воронцовым-Дашковым, занявшим при новом Государе пост министра Двора и уделов.</P> <P>– Мы с ним ещё на Кавказе в знакомстве состояли. При штурме Гуниба отличился тогда молодой граф… М-да, могли ли полагать, что вернутся к нам ратные заботы не где-то на окраинах Отечества нашего, а в столице его!</P> <P>– О каких ратных заботах ты говоришь? – спрашивала Прасковья Тимофеевна. – Уж не война ли грядёт?</P> <P>– Она самая. Но с врагом подлым, потаённым, коего в открытом бою не возьмёшь, саблей не достанешь. Ни чести, ни бога он не ведает.</P> <P>– О ком ты, папа?</P> <P>– О тех, кто Освободителя народа российского злодейски сгубил. И на жизнь нового Венценосца грозит покуситься. Виданное ли дело – коронацию отложить пришлось из опасений за сохранность персоны Государя Императора! На весь мир позор ведь приключился!</P> <P>– Так то заботы полиции, жандармского корпуса, им от злоумышленников царя оберегать да Конвою.</P> <P>– Мало этого, Паша, мало! Не управляются они, разве не видишь? – Тимофей Варламович ходил как обычно по гостиной, заложив за спину левую руку, думал о чём-то, уйдя в себя. – Надёжной стеной царя оградить надобно. И злодеев безбожных разбить на подходах к ней, ни одного аппроша1 не проглядеть! Священная то охрана должна быть, воистину сказано – священная… Я вот в полной силе ещё, но толку с меня чуть – увеченный. Однако в стороне от святого дела не останусь. Так и сказал Иллариону Ивановичу…</P> <P>Прасковье Тимофеевне запомнился тот разговор, чем-то необъяснимо встревоживший её. Скорее всего, недосказанностью своей. В заключение тогда Тимофей Варламович добавил: </P> <P>– Ежели, Паша, даст бог, разрешишься от бремени сыном, хотелось бы мне, чтоб нарекли вы младенца Александром. В память об ушедшем от нас Государе и в честь восприемника его, Александра Александровича…</P> <P>В декабре того же года родился мой дядя, и пожелание Тимофея Варламовича было исполнено. </P> <P>Через три с лишним десятилетия Прасковья Тимофеевна пересказала маме суть той давней беседы с глазу на глаз.</P> <P>– Что-то наверняка очень важное стояло за его словами, – предположила мама.</P> <P>– Конечно, Тася, конечно… Но он не стал вдаваться в подробности. И я не решилась допытываться – захочет, так сам вернётся к этой теме. Но он никогда больше не касался её…</P> <P>Отрывочные упоминания, сохранившиеся в семейных анналах, некоторые сопоставления, которые я сделал уже сам, дают основание предположить, что прадед вёл речь о «Священной дружине». Её, кстати, иногда называли и «Священной охраной», ведь именно такое название упомянул Тимофей Варламович в разговоре с дочерью.</P> <P>То была глубоко законспирированная организация, объединившая довольно большую группу приближённых ко Двору, доверявших друг другу военных и гражданских деятелей. Инициаторами создания объединения были граф П. П. Шувалов и тот же Воронцов-Дашков, о разговоре с которым мимоходом упомянул Тимофей Варламович.</P> <P>Цель «Священная дружина» ставила перед собой одну: предотвратить вполне возможные новые покушения на царя и членов Августейшего семейства. Причём действовать эта дружина должна была тайно, никого не посвящая в свои планы и используя методы контртеррора. По принципу: око за око.</P> <P>Несмотря на либеральные воззрения того же Воронцова-Дашкова, явная беззаконность подобных методов нисколько не смущала ни самого графа, ни его единомышленников. Они обосновывали свои поступки тем, что цареубийцы сами ставят себя вне всяких законов, а значит, по отношению к ним все средства хороши. Тем более, что применяются они во имя спасения трона, поэтому и люди, и бог должны простить членам дружины их вынужденные действия.</P> <P>Какую роль в тайной организации мог взять на себя прадед, находившийся к тому времени в отставке и лишь изредка наезжавший в Петербург, судить не берусь. И домысливать не стану – о структуре и конкретных акциях «Священной охраны» вообще мало что известно, по причине её полной закрытости от всех и вся. Да и просуществовала она недолго, до конца 1882 года…</P> <P>Что касается Тимофея Варламовича, то он, искренно, по-человечески, любивший убиенного царя, часто вспоминал эпизоды из своей жизни, так или иначе связанные с личностью Александра Второго, ту же встречу с ним в лазарете в Горнем Студне.</P> <P>– Сердечен и добр он был и к людям самым обычным, не знатным. Знаете ли вы, что неподалёку от Москвы, в селе Мытищи, проживала его кормилица? Не слышали про то небось, а я вот знаю. Потому что, посещая Первопрестольную, Император обязательно навещал эту женщину, не забывал о ней, гостинцами одаривал. Хотя иные могут и подумать: ну кто та перед ним, Вседержцем Российским? Вот в том-то и величие его души было… И ещё поведаю вам о чём знать немногим дано. В день, когда злодеи в последний раз покусились на жизнь Государя, он подписал составленный начерно Указ о даровании России конституции.</P> <P>– Неужели и вправду так было?!</P> <P>Тимофей Варламович насупился.</P> <P>– Нешто стал бы я говорить о подобном, не ведая обо всём доподлинно? Известно же мне сие от Иллариона Ивановича, графа Воронцова-Дашкова, принимавшего посильное участие в трудах этих и заботах во благо державы нашей... По всему видать, прознали цареубийцы о намерениях Государя Императора.</P> <P>– Так ведь конституционное правление в России – одно из самых заветных чаяний революционеров.</P> <P>– Чая-ний!… Нож острый для стервецов этих, коли б народ конституцию из монарших рук принял. Потому как труднее стало бы потом простой люд баламутить, науськивать его на власти предержащие. Царя злодеем представлять. А он – крестьянству волю дал, телесные наказания воспретил, земству большие права предоставил, даже вот конституцию учредить собирался. Так кто ж злодей после всего этого, а?.. Ныне царствующий Государь не склонен возвращаться к Указу покойного родителя. И – слава богу! Под самодержавной дланью дòлжно быть отечеству нашему. Какие уж тут парламенты, когда средь бела дня на помазанника божьего руку осмелились поднять! До времени нам все эти либертэ да легалитэ, до времени!.. – И в заключение с горьким вздохом повторял ставшую привычной фразу: – Эхе-хе, покарает Всевышний Россию за мученическую смерть Александра Николаевича! Придёт час расплаты за грех, не отмолить который… Не будет ей больше никогда столь же всемилостивейшего, преисполненного состраданием правителя…</P> <P>Как показало время, мой прадед не ошибся в своём предсказании…</P> <P> </P> <P>Наверное, есть смысл хотя бы кратко напомнить о той атмосфере, что воцарилась в российском обществе после трагедии, разыгравшейся в марте восемьдесят первого года на Екатеринским канале Санкт-Петербурга. У многих гибель Александра Второго напрямую связывалась с потерей всяких надежд на социально-политические перемены в стране, на возможность постепенного перехода к конституционной форме правления в России и так далее.</P> <P>«Окружающие Александра Третьего будто бы отсоветовали ему всякие конституционные меры: «нельзя уступать силе».</P> <P>О, эти окружающие! О, ограниченные, несчастные, безумные люди. Они бояться теперь только одного – нового покушения… Беспокойство это большое и общее…» – писал в своём дневнике граф А.А. Бобринский.1</P> <P>«Всё робкое в обществе шарахнулось в сторону реакции, и на внутреннем политическом горизонте обрисовались зловещие фигуры К.П. Победоносцева и графа Д.И. Толстого» – вторил ему А.Ф. Кони.</P> <P>В нашем представлении (и не только в нашем, если судить по приведенной выше цитате) личность обер-прокурора Святейшего Синода прочно ассоциируется с крайней степенью реакционности, граничащей с мракобесием. </P> <P> </P> <P>Победоносцев над Россией</P> <P>Простёр совиные крыла…</P> <P> </P> <P>Для подобных оценок имелись, конечно, определённые основания. Но при всём при том не следует забывать, что Константин Петрович был не только высокопоставленным сановником, ближайшим доверенным лицом Александра Третьего, но одновременно и выдающимся теоретиком того времени в области целого ряда наук: философии, истории, права и других. Он сформировал собственный взгляд на будущее страны, не лишенный проницательности. Иные высказывания Победоносцева почти без купюр можно вложить в уста современных политиков. Приведу одно из них:</P> <P>«Меня упрекают, будто я тяну Россию назад, но это неверно, а верно то, что я смотрю на Россию как на величайшее здание, построенное на прочном фундаменте, с которого разные шарлатаны пытаются его стащить, чего я допустить не желаю. Фундамент этот: православие и самодержавие. Я ничего не имею против надстроек над зданием, если они отвечают фундаменту и общей архитектуре векового здания, но фундамент должен оставаться прочным и нетронутым».</P> <P>Согласитесь, что если заменить слово «самодержавие» на более близкий нам термин «вертикаль власти», то сказанное Победоносцевым вполне можно использовать, как отповедь современным политическим шарлатанам хоть правого, хоть левого толка. </P> <P>Это я к тому, что общественная мысль в России во все времена отличалась своей неоднозначностью, порой полярностью суждений и пристрастий, и судить о ней, используя какую-то усреднённую шкалу оценок, занятие бессмысленное.</P> <P> </P> <P>Узнав об отречении Николая Второго от престола, прадед вновь обрушился на конвойцев:</P> <P>– Отступились, позорники! Не заслонили Государя! </P> <P>– Да причём тут Конвой? – пытались урезонить его домашние. – Решение отречься он принял сам. Как можно было воспрепятствовать этому?</P> <P>– А вот так! – стоял на своём Тимофей Варламович. – Не допустить до Его Величества всех этих адвокатишков поганых да масонов богомерзких!1 Порубить до одного, и самим головы сложить. А потом уж, как Бог даст. На все Его воля и Государева…</P> <P>Прадед не без основания считал, что коли нет больше монарха, то, значит, и нет клятвы верности ему, всеобщей присяги во имя Веры, Царя и Отечества.</P> <P>По наблюдениям генерала А.И. Деникина, после февраля 1917 года к причастию пришло в десять раз меньше солдат, а после октября того же года их число уменьшилось ещё в десять раз. Это стало началом нравственной деградации народа, открывавшей дорогу предательству, низости, трусливому соглашательству и сирбилизму. Был разрушен, если использовать определение Канта, «нравственный закон внутри нас».</P> <P>Один из тех самых «адвокатишков», принимавших отречение царя, кажется Василий Шульгин, вспоминал поразившую его невозмутимость, с которой Николай Второй подписал отречение от престола:</P> <P>– Словно эскадрон сдал…</P> <P>Но за высочайшей выдержкой монарха великой державы стояло его истинное отношение ко всему происходящему, выраженное одной фразой, полной презрения и горечи:</P> <P>– Кругом измена, трусость и обман!..</P> <P>В этих словах не было никакого преувеличения. Достаточно вспомнить о предательстве начальника Николаевской железной дороги Ломоносова, не пропустившего к Питеру воинские эшелоны с верными присяге частями, что во многом предопределило неизбежность отречения Государя.</P> <P>Не говоря уж о беспрецедентном поведении командующих фронтами, приславших в Ставку телеграммы с требованиями об отречении Николая Второго от престола. Это ли не предательство и трусость?! Страна находится в состоянии войны, русская армия терпит неудачи, в первую очередь из-за бездарности генералитета и разлагающей солдат агитации со стороны оплаченных немецким Генштабом «агентов влияния», в первую очередь большевиков1, а в это время те, кому была вверена судьба России, шлют упомянутые телеграммы… своему Главнокомандующему! По-моему, мировая история не знала примеров подобного бесчестия и бесстыдства…</P> <P>Так что упрек Тимофея Варламовича конвойцам: «Не заслонили Государя!» не на пустом месте он. У прадеда была своя логика и своё понимание долга и чести.</P> <P>Тут самое время вспомнить о дерзкой фразе есаула Григория Астахова:</P> <P>– Негоже нам без чести воевать, Ваше Высочество!..</P> <P>Рассказывая в кругу семьи о штурме Гуниба и последующем пленении Шамиля, Тимофей Варламович привёл однажды такую любопытную подробность:</P> <P>– Когда имам шёл к тому месту, где ждал его князь Барятинский, кто-то из толпы горцев окликнул своего предводителя, но он не оглянулся.</P> <P>– Почему?</P> <P>– Потому что жизни это стоило б ему. Выстрелил бы несмирившийся горец, воспринявший покорность Шамиля как позор. Посчитал, что нарушил тот главную заповедь воина.</P> <P>– Какую же?</P> <P>– До скончания дней оставайся верен Аллаху, шашке, другу и родне. Такая вот заповедь… А окликнул тот горец Шамиля, дабы в спину ему не стрелять. Бесчестным подобный выстрел считается. Так-то оно и есть…</P> <P>Он посмотрел на картину, где Шамиль стоял перед сидящим на небольшом гранитном валуне Барятинским.</P> <P>– Довольно унизительно выглядит, – заметил мой отец, принимавший участие в беседе. – Надо бы князю стоя встретить необычного, как-никак, пленника. Чтобы уж – честь по чести получилось.</P> <P>– Оно и было честь по чести! – недовольно прервал его Тимофей Варламович. – Не по высокомерию своему, как ты предположил, сидел Александр Иванович. Жестокий приступ подагры принудил к тому. О чём знали все мы. И Шамиль знал… – он помолчал, вспоминая ещё о чём-то. – Имам потом в переписке с князем состоял. Признал в письмах к нему и к Государю власть России над Кавказом. И потомкам своим завещал в мире и в согласии с нею жить во веки веков. О том и было им отписано собственноручно…1 А что до уважительности, то этого князю, несмотря на высокородность его и чин фельдмаршальский, не занимать было. Того же Шамиля, спустя годы, принимал в своём родовом имении как равного…2</P> <P>Благодаря «коллективной семейной памяти» (назову её так) сохранились многие детали давно минувших времён. Ничего не записывалось, это было небезопасно, просто передавалось, как принято говорить: из уст в уста. Конечно, очень многое утрачено, и, увы – безвозвратно, но, что поделаешь, такая уж выпала на нашу долю эпоха. Пора умолчаний, жизни с оглядкой, с опасением сказать что-то лишнее, и главное не тому, кому можно это сказать; годы, неизбежно плодившие лицемеров, трусов и предателей. </P> <P>Всё это, как принято считать, ушло в безвозвратное прошлое. Уйти-то, может, и ушло, да беда в другом: наше прошлое канцерогенно, следовательно, неизбежны метастазы. И чем они обернутся в будущем никто с уверенностью сказать не может. Не станем гадать и мы, это совершенно бессмысленное занятие.</P> <P> </P> <P>В начале восемнадцатого года в Астаховку нагрянули незваные гости – отряд чекистов во главе с комиссаром в кожаной тужурке с чужого плеча и в пенсне на горбатом носу.</P> <P>Начали с обыска, больше похожего на грабёж, а затем, сорвав с восьмидесятичетырёхлетнего старика черкеску, повели в одной нательной рубахе, с непокрытой головой, к ближайшей степной балке, расстреливать.</P> <P>– Видать, верно ты царизму служил, вон скоко тебе крестов понавесили. Кончилась твоя служба! Всех вас, кровопийцев, изведём под корень!..</P> <P>Но пока они возились с обыском и с погрузкой награбленного на брички, а в Астаховке было чем поживиться, молодая казачка, девчонка совсем, прислуживавшая по дому, успела добежать до работавших в поле станичников.</P> <P>– Дедушку убивать пришли! – в отчаянии крикнула она.</P> <P>– Кто?!</P> <P>– Да эти… комиссары! Со звёздами которые!</P> <P>Надо сказать, что среди соседей-казаков Тимофей Варламович пользовался непререкаемым авторитетом. Уважали его за строгость, за то, что чтил казачий порядок и выручал из беды, поднимая голос против неправых, кем бы те ни были по чину и должности своей.</P> <P>– Казачество сильно, – любил повторять Тимофей Варламович, – потому что живёт по справедливости. Порушишь это – всё под укос пойдёт. Мне различия нет, кто на неё покусился: простой казак или хоть сам губернатор. Справедливость чинами не рядится.</P> <P>Случалось ему и повздоривших казачек разводить, не гнушался, как сказали бы сейчас: «низовой работой в массах».</P> <P>– Дедушка рассудил – и быть по тому…</P> <P>И все соглашались с таким доводом. Довольно часто звучала эта фраза среди казачьего люда Луковской.</P> <P>Так что, услышав от перепуганной девки истошное: «Дедушку убивать пришли!» – станичники, побросав всё, вскочили на неоседланных коней и во весь дух понеслись к Астаховке.</P> <P>Время было неспокойное, в поле выходили не только с косами да с граблями, прихватывали на всякий случай кто шашку, а кто и карабин.</P> <P>Расстрельщиков настигли у самой балки. Ещё немного и опоздали бы. Те попытались отбиться, но их смяли; кого порубили сгоряча, кому удалось спрыгнуть с обрыва, уйти по балкам от места стычки, схорониться в густых зарослях карагача и акации.</P> <P>До поры не принимавшая участия в политических страстях, Луковская загудела, словно потревоженный улей. По рассказам, приезжал в неё даже сам Ной Буачидзе, тогдашний глава северокавказских большевиков, председатель Совнаркома Терской народной республики. Уговаривал казаков успокоиться, обещал взять под личную свою защиту «героя освободительной войны в Болгарии».</P> <P>Однако гарантии главы недолго просуществовавшей республики не многого стоили. Не стало ни самой республики, ни Буачидзе1, ни Тимофея Варламовича. Какие могли быть гарантии в то страшное время? В тот роковой для российской истории восемнадцатый год?2</P> <P>– Спасибо, братцы! – сказал мой прадед казакам, спасшим его. – Не дали принять смерть от бесчестной пули, без святого причастия предстать перед Господом нашим.</P> <P>Он вернулся в разграбленный налётчиками дом. У крыльца стояли брички, гружённые вещами. Всё вперемешку: ковры, зеркала, посуда, книги. В гостиной на полу – разбитая рама с искорёженным портретом Александра Второго работы Михая Зичи.</P> <P>Прадед знал этого художника, венгра по национальности, не одно десятилетие прожившего в России, при Дворе двух императоров. Виртуозный график, он прославился как иллюстратор произведений Шекспира, Лермонтова, Шота Руставели, Петефи. Не меньший успех имели его живописные полотна. Особенно одно из них, ставшее причиной громкого скандала на Всемирной выставке 1878 года в Париже. Обличала эта картина глобальное зло, среди носителей которого оказались императоры Николай Первый, Франц Иосиф и даже Папа Римский.</P> <P>Такое вольнодумство на грани эпатажа не помешало Михаю Зичи, вернувшемуся в Россию после шестилетнего отсутствия, уже в царствование Александра Третьего, продолжить карьеру придворного художника. Новый император не очень-то жаловал свободомыслящих иноземцев, но это никак не отразилось на обрусевшем венгре, которого все величали на российский манер Михаилом Александровичем.</P> <P>Вот и прадед упомянул в одном из своих писем о том, что «заказал знакомому художнику, венгерцу, написать с пожалованной мне фотографической карточки писанный маслом портрет незабвенной памяти Императора. Точно живой он на нём…»</P> <P>И на родине художника не забыли. В Венгрии был создан музей, посвящённый его творчеству. По счастливой случайности он уцелел в минувшую войну, хотя и пострадал изрядно – в начале сорок четвертого года здание музея заняли беженцы, растащившие кое-что из приглянувшихся им экспонатов. А всё, что осталось после этого: картины, мебель, библиотеку, в один из апрельских дней того же года погрузил в кузовы «студебеккеров» некий советский офицер из так называемого «спецподразделения по спасению художественных ценностей».</P> <P>Присутствоваший при этом правнук Михая Зичи предпринял отчаянную попытку спасти музей. Он принялся втолковывать офицеру, вряд ли глубоко разбиравшемуся в изобразительном искусстве, кто был Михаил Александрович, какую роль в его жизни сыграла Россия, как важно оставить уцелевшие полотна на месте, чтоб не затерялись где-нибудь на интендантском складе, не погибли бы окончательно. </P> <P>Надо отдать должное тому безвестному охранителю чужих художественных ценностей – внял он правнуку художника и дал команду разгрузить «студебеккеры», перенести всё обратно, туда, откуда взяли.</P> <P>– И поосторожней давайте! Народное достояние, понимать надо, товарищи, не с дровами шевыряетесь…</P> <P>Узнав об этой истории, я невольно представил себе развороченный дом в Астаховке, брички, гружённые навалом, затоптанный сапогами портрет Александра Второго и плачущую казачку, собиравшую куски разбитой рамы и осколки стекла.</P> <P>– Ой же, ироды клятые! Креста на них нету, на душегубцах! </P> <P>– Пошто таламбасишь-то1, дурёха? – сказал ей Тимофей Варламович. – Зря казаков переполошила. Чего мне в жизни такой? Да не нужна она, не хочу её, прости Господи! </P> <P>– Так ведь порубали их, комиссаров этих проклятущих, дедушка-а!</P> <P>– Этих порубили, другие, глядишь, явятся. Нет более ничего святого, коли нет царя. Пустосердечье и пустотратство вокруг…</P> <P>Ещё за год до этого Прасковья Тимофеевна уговаривала отца уехать из Астаховки. Для начала хотя бы во Владикавказ, где у них был дом или в Кисловодск. Но он всякий раз отвечал ей одно и то же:</P> <P>– Не бегал я никогда ни от кого, Паша. Неужто от этих вот… тьфу! – коммунаров поганых побегу?.. Помолимся Заступнице нашей2, даст она силы, как ни раз бывало, устоим, вернём всё на круги своя…</P> <P>Прасковье Тимофеевне удалось тогда увезти с собой какую-то часть семейных ценностей. В их числе и серебряную круговую чашу, и часы с дарственной надписью Альберта Прусского.</P> <P>Прощаясь с дочерью, он снял с себя нательный крест3, который был с Тимофеем Варламовичем во всех его походах.</P> <P>Сохранилось написанное рукою прадеда дополнение к раннее составленному завещанию, датированное третьим августа 1918 года.</P> <P>«Я, нижеподписавшийся, отставной полковник станицы Луковская Моздокского отдела, находясь в здравом уме и твердой памяти… средства, необходимые на мои похороны, если таковые у меня не найдутся, взять у друга моего купца, Никиты Герасимовича Колесникова… дочь моя, Прасковья Тимофеевна Твалчрелидзе с особой благодарностью возвратит их ему… К сему добавляю имеющийся у меня телесный золотой крест с надписью «Спаси и сохрани», определить который правнуку моему Николаю Евгеньевичу Астахову…»</P> <P>– Сбереги, Паша, его для Коленьки, – сказал он дочери. – Сей крест сыну твоему памятен, Евгений знает почему… Это я на тот случай… всяко может статься… чтоб в чужих руках не оказался…</P> <P>Многое ушло в чужие руки. Правда, «Рупенто» заблаговременно перевело свои активы за границу, и вместе с ними акции прадеда. Так что, полагаю, хранятся они до сей поры где-нибудь в неведомых мне банковских сейфах…</P> <P>Перед отъездом Прасковья Тимофеевна тщетно пыталась убедить отца, чтобы сменил черкеску с эполетами на партикулярное платье. </P> <P>– Не дразни гусей, папа!</P> <P>– Гусей? Да нешто они гуси? Вороньё чёрное…</P> <P>Он свято верил в то, что воронью, в какие бы несметные стаи не сбивалось, орлов не одолеть.</P> <P>– Взвейтесь, соколы, орлами! Полно горе горевать!..</P> <P>Вновь, как и в прежние времена, каждое утро затягивали на нём наборный кавказский пояс. Прадед подвешивал кинжал, богато отделанный серебром; по воскресениям, отправляясь в церковь, надевал все ордена.</P> <P>– Я честью их заслужил, и бесчестить не стану! От воронья прятать…</P> <P>Глядя на него и казаки доставали из ларцов свои кресты и медали.</P> <P>– Верно дедушка гутарит, за всё кровью плачено…</P> <P>И лишь страшная весть о гибели царской семьи подкосила его, смяла душу.</P> <P>– Нет царя, не быть и России, – повторял он. – В разор держава пойдёт, прахом обернётся… А значит, и жить ни к чему. Не к вороньей же стае прибиваться…</P> <P>Тимофея Варламовича не стало в конце восемнадцатого. Как, при каких обстоятельствах, о том никто из нас, его потомков, так до сих пор и не узнал.</P> <P>Из Владикавказа Прасковья Тимофеевна перебралась в Цихис Дзири, в своё поместье под Батумом, приобретённое незадолго до начала первой мировой войны.</P> <P>Тем временем революционные события в Терской области и в прилегающих к ней районах Северного Кавказа развивались бурно. Власть переходила из одних рук в другие, и до поры было неясно, чем это закончится и когда. В относительно тихое и благополучное Закавказье, где тогда собралась вся наша семья, доходили лишь отголоски зловещей бури. Она набирала дурную силу, чтобы через два с половиной года ворваться и сюда. В Баку, в Тифлис, в Эривань и Батум.</P> <P>23 февраля 1921 года в Закавказье была провозглашена Советская власть. Последняя страница, последняя кровавая точка в истории великой Российской империи.</P> <P>Прасковью Тимофеевну эти зловещие события не застали; она скончалась в канун двадцатого года в Цихис Дзири. Там же и похоронена, на семейном кладбище.</P> <P> </P> <P>Мир тесен, и судьба, демонстрируя нам свою непредсказуемость, сводит порой людей в вариантах совершенно фантастических.</P> <P>Так, в начале пятидесятых, в Ставрополе-на-Волге, будущем городе Тольятти, мне, тогда начинающему инженеру, привелось работать под началом некой очаровательной дамы, Валерии Александровны Кернажитской. Родом она с Северного Кавказа, из казачьей семьи. И как выяснилось, её нянькой была та самая казачка, что ещё девчонкой прислуживала в доме на хуторе Астаховка. Валерия Александровна поддерживала с ней связь; время от времени, навещая родные места, встречалась, расспрашивала подробности о моём прадеде. А я всё откладывал и откладывал поездку туда да так и не удосужился собрать последние крохи, что сохранились в памяти уцелевших очевидцев далёких и безвозвратных времён. Ни оправдания, ни прощения мне нет…</P> <P>Однако я вновь забежал вперёд, перепрыгнув сразу через несколько десятилетий, нарушив этим последовательность своего повествования.</P> <P> </P> <P>В марте 1883 года у Тимофея Варламовича появился ещё один внук. С него и пошла в нашем роду путаница.</P> <P>Сейчас, когда иные затрудняются назвать девичью фамилию своей матери, живут, безразлично отвернувшись от прошлого, с неуверенностью и страхом вглядываясь в будущее, трудно будет понять переживания Тимофея Варламовича, его частые сетования:</P> <P>– На мне окончится казачий род Астаховых! Не дал бог сына, наказал меня за грехи мои…</P> <P>Для казака, удостоенного за воинскую доблесть звания потомственного российского дворянина, имевшего к тому же наследуемое место в Императорском конвое и немалое состояние, такие переживания оборачивались, без преувеличения, жизненной драмой. Будучи по натуре человеком властным и весьма решительным, Тимофей Варламович нашёл неожиданный для всех, но, в общем-то, единственно возможный выход из положения – взял да и усыновил младшего внука.</P> <P>Не так-то просто это было сделать. Требовалось Высочайшее разрешение. И Тимофей Варламович обратился к Александру Третьему по всей форме, существовавшей тогда:</P> <P>«Припадая к стопам Вашего Императорского Величества…» и так далее. 1</P> <P>Он, разумеется, получил согласие – кто стал бы ему отказывать, пусть и в столь необычной, но всё же малости.</P> <P>Таким образом, мой отец при крещении наречённый Евгением, был с монаршего благовеления записан в церковной книге как сын Тимофеев с фамилией Астахов.</P> <P>Вот и прожили долгий век два родных брата, мой отец и мой дядя, с разными отчествами и с разными фамилиями. Если судить по этим фамилиям, то и национальность у братьев была различной. Эту путаницу я и имел в виду.</P> <P>Надо ли говорить, что необычная затея Тимофея Варламовича никакого восторга у его зятя вызвать не могла; но и воспрепятствовать ей он не решился. К тому же Прасковья Тимофеевна приняла сторону отца, и бедному «имеретину» пришлось поступиться сыном. Обиду в сердце своём он затаил навечно, и она нет-нет да и проскальзывала в более поздние времена. </P> <P>Из затеи Тимофея Варламовича ничего ожидаемого не вышло – в Конвой мой отец идти отказался, и после окончания гимназии поступил в Московский Императорский университет. Что же касается астаховского состояния, то его унаследовала власть рабочих и крестьян. И нефтяные месторождения, и дома во Владикавказе и Баталпашинске, и Золотой замок в Кисловодске, равно как и обширные поместья на Северном Кавказе, процветавшие под заботливой и умелой рукой Антона Ивановича. </P> <P>Правда, одно из поместий сохранилось за нами, причём до сегодняшнего дня. То самое, под Батумом, в Цихис Дзири. Но это настолько невероятная для советской действительности история, что о ней стоит рассказать отдельно, что я и сделаю ниже.</P> <P> </P> <P><STRONG>* * *</STRONG></P> <P> </P> <P>После всех потерь осталась нам лишь фамилия. Несмотря на превратности судьбы, она уцелела и продолжается. И я благодарен за эту фамилию Тимофею Варламовичу. Не хотел бы иной…</P> <P>Усыновлённый внук принёс своему отцу (и деду одновременно) немало огорчений. Выбор изначально был сделан неверно, ибо старший внук, тихий по нраву и послушный (ну, прямо – «имеретин»!), не своевольничал бы и не перечил бы ни в чём. И в Конвой служить наверняка отправился бы в свой срок, коли так на роду написано.</P> <P>Но когда Прасковья Тимофеевна в сердцах говорила отцу:</P> <P>– Ты же сам этого неслуха выбрал в сыновья! На кого ж пенять теперь? Кто тебе мешал усыновить Сандро?</P> <P>Тот отвечал:</P> <P>– Нет, какой из Сандро казак? Нрав у него не казачий, в «имеретина» удался; наша служба ему не с руки была бы… А этот стервец по всем статьям в астаховский род пошёл. Конистый1, силой бог не обидел, одарил щедро, и лихостью тоже. Так нет же, тьфу! – в студенты определился!.. Допечёт он меня, лишу я его наследства, и пусть всё идёт прахом!..</P> <P>К решению лишить беспутного сына наследства Тимофей Варламович приходил неоднократно. Однако только на словах. Реально же его осуществило, как я уже упоминал, государство рабочих и крестьян.</P> <P>Место в Конвое, до той поры, пока благоприобретённый сынок Тимофея Варламовича подрастёт и в ум войдёт, занял двоюродный дядя моего родителя Пётр Астахов, талантливый художник, не очень охотно, но всё же сменивший кисть на казачью шашку.</P> <P>Кстати, настоявший на этом варианте Тимофей Варламович часто заменял шашку длинной, изогнутой саблей с позолоченной гардой и Анненским отличием на ней. Не знаю, кому уж она досталась после очередной экспроприации в Астаховке. Какому-нибудь «красному командиру», наверное…</P> <P>На память о сгинувшем в мòроке Гражданской войны Петре Астахове сохранилась серебряная круговая чаша. Он подарил её Тимофею Варламовичу из своего первого «царского пуда».</P> <P>Думаю, сейчас мало кто знает, что это такое, поэтому поясню: при Дворе была традиция одаривать офицеров Конвоя перед их уходом в отпуск изделиями из серебра. Особо отличившиеся получали царский подарок весом в пуд. Так что, надо полагать, Пётр Астахов, служа в Конвое, дядю не посрамил, коли был удостоен «серебряного пуда». Из оного и чаша. Круглая, литая, весом ровно в фунт, с выгравированной на ней надписью:</P> <P> </P> <P>«21 февраля 1892 года. Горъ. С. Петербургъ</P> <P>Войсковому старшине</P> <P>Тимофею Варламовичу</P> <P>Астахову</P> <P>Отъ племянника Петра»</P> <P> </P> <P>На другой стороне чаши, меж виноградных лоз и листьев красуется весёлое напоминание:</P> <P>«Обычай дорогой – выпить по другой!»</P> <P>Немало вина было выпито из этой чаши за сто с лишним лет. Она вмещает две бутылки; двигаясь по кругу, как и принято, обходит стол, возвращаясь к его главе.</P> <P>Старые, добрые и мудрые традиции, объединявшие людей. Не хочется думать, что они навсегда ушли из нашей жизни. Как ушло из неё многое. То же казачество. Ещё раз повторюсь: не станем ведь мы всерьёз называть этим обязывающим именем тех лицедеев, что так любят дефилировать на публике, порой в откровенно маскарадных нарядах, с фальшивыми «георгиями» на груди. Самозванные есаулы и войсковые старшины выглядят так же бутафорно, как и новоявленные предводители дворянства. Кого только не обнаружишь среди этих, играющих нелепый спектакль, людей? Вплоть до оставшихся не у дел партфункционеров.</P> <P>Представьте себе такую милую трансформацию: окружной атаман, он же бывший секретарь райкома КПСС1. Или губернский предводитель дворянства, а до недавнего времени – участковый инспектор райотдела милиции. </P> <P>Это никакое не возрождение трагически погибшего российского прошлого, а нелепое, подчас на грани кощунства, подражание2.</P> <P>Попадись на глаза Тимофею Варламовичу кто-либо из нынешних «есаулов» с невесть откуда взявшимися у него крестами, свернул бы он ему скулу, как своротил её пьяному станичнику, позволившему себе неуважительно отнестись к установлениям, по которым жило и которыми было славно уничтоженное большевиками казачество.</P> <P>(Продолжение следует)</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?42021'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=42021'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]