На кордоне : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/38348/index.shtml'>Александр Громов</a></h1> <span class="date"><span>15 апреля 2009 11:20</span></span> <h3><i>Автор:</i> Александр Громов (г. Самара)</h3> <h2>На кордоне</h2> <P align=left>Ко мне как-то зашел приятель — поэт Володя Пчелкин. Он долго разувался в коридоре, кряхтел и бранился на отсутствие лифта. Я убрал книгу, поставил чайник и приготовился слушать. Мы обсудили террористов, американцев, правительство и другого нашего приятеля-поэта, который уже больше двух месяцев не может (или не хочет) вернуть Пчелкину сто рублей. Больше всех досталось, разумеется, поэту. Так, плавно перейдя к вопросам литературы, Пчелкин взялся тягуче и с завываниями, как получается у детей, рассказывающих страшные истории, читать последние стихи. Но чувствовалось, что и стихи в сегодняшнем визите не главное. Это настораживало. Закипел чайник. Я вышел на кухню и оттуда спросил:<B></B></P> <P>— Ты с чем чай будешь?</P> <P>— Рюмки неси, — без завывания, но так же мрачно ответил Вова.</P> <P>«Началось», — обреченно подумал я; достал рюмки, ржаной хлеб и банку с огурцами.</P> <P>Володя уже поставил бутылку водки на стол и гипнотически смотрел на нее, словно и в самом деле пытался разглядеть некую истину. Я поставил рядом рюмки, закуску и тем отвлек его.</P> <P>— Помолимся, — сказал Вова, поднялся и перекрестил бутылку. </P> <P>После «аминя» я разлил и мы молча, не чокаясь, выпили. «Умер, что ли, кто?» — нехорошо пронеслось в голове.</P> <P>Пчелкин пожевал корочку, дождался, пока тепло доберется до чрева и, откинувшись на спинку кресла, выставил перед собой растопыренные мандолой пальцы и произнес:</P> <P>— Видишь ли, я хотел бы начать писать прозу, — и, видимо, заметив испуг на моем лице, миролюбиво закончил: — Вот и пришел посоветоваться.</P> <P>Я обреченно молчал.</P> <P>— Понимаешь, надоело — всюду лепят одну порнуху. Любовь заменили сексом. А что ты хочешь — масоны! Кругом — масоны, — Володя вдруг оглянулся, но, никого не обнаружив, продолжил: — А мне хотелось бы написать о чистой и светлой любви, ведь есть же она на самом деле! У меня вот случай был, когда я еще работал корреспондентом в молодежной газете, поехал я как-то зимой в командировку в район и там попал на кордон к леснику. К вечеру лесник уехал, кажется, в район по каким-то делам, а дочка его пошла провожать меня на последний автобус. И вот идем мы по зимнему лесу, кругом — сказка: замершие ели в белых шубах, тишина, и лишь слышно, как с неба падает снег и что удивительно: светло, от снега, что ли, светло... И мы бредем в этой сказке, по-детски взявшись за ручки, и тоже молчим, только снег под ногами скрипит, как новое кожаное пальто... Из леса вышли — надо поле небольшое перейти: вон уже и каркас железной коробки, обозначающий остановку, под фонарем виден, а нам так из этой сказки выходить не хочется. И снег огромными хлопьями все валит и валит, будто ангелы на небе забылись о чем-то — и ни ветерка, ни звука. Так стоял бы на месте заснеженной елью и не двигался. И ее рука в моей руке. Но мне в редакцию надо, материал сдавать. И мы двинулись сквозь белую завесу к шоссе. Стоим, ждем. Чувствую, дочка-то уже мерзнуть начинает, глянул ей на ноги, а она, оказывается, провожать меня туфли надела. «Иди, — говорю, — домой». Та головой мотает. Обнял я ее и так минут двадцать стоим. Автобуса все нет. И чего, думаю, мне в этой редакции надо? Кому эти все статьи нужны? Развернулись мы — и на кордон. И ведь, казалось, что до остановки мы чуть ли не вечность брели, а обратно —мигом обернулись. </P> <P>Володя замолчал, как хороший трагик после слов «Бедный Йорик, я знал тебя...» После выдержанной паузы спросил:</P> <P>— Ну как?</P> <P>— Что ж, пиши, — отозвался я, зная что запретить все равно ничего не могу. — Начало есть. И название для рассказа готово: назови просто «На кордоне». Очень в традициях русской литературы.</P> <P>— Точно, — обрадовался Пчелкин. — Давай выпьем.</P> <P>Мы выпили. Вова надкусил огурчик, пожевал, глаза его посветлели, он еще раз куснул огурчик и, словно он только что в руках держал не голову бедного Йорика, а футбольный мяч, хихикнул:</P> <P>— Должен тебе признаться, три дня мы с ней на этом кордоне кувыркались! Там, в районе, оказывается, все снегом завалило, не только автобусы отменили, но и лесник домой никак выбраться не мог. У меня такой классной гребли никогда в жизни не было. Какая там редакция!</P> <P>Я несколько растерялся от резкой смены интонации и как-то само собой получилось, что налил по третьей. Пчелкин воспринял это как вполне логичное действие, мы выпили, он повеселел еще больше, бойко потерев ладонью о ладонь, выхватил огурец и смачно захрустел. Не дожевав до конца, еще с набитым ртом, хитро прищурился:</P> <P>— Должен тебе признаться, что у нее еще старшая сестра дома была. Я на второй день думаю, а чего собственно, ей-то без дела сидеть, да она и сама как бы напрашивалась, ну мы ее до кучи.</P> <P>Вовке, видимо, и в самом деле стало весело от воспоминаний, и он пустился в ненужные подробности. «Ненужные» потому, что они, в принципе, у любого рассказчика мало чем отличаются.</P> <P>— А как же любовь? — несколько разочарованно риторически перебил я поэта.</P> <P>Тот вздрогнул и, вернувшись в реальность, нахмурился, но тут же нашелся:</P> <P>— Давай выпьем.</P> <P>— За любовь? — попытался съехидничать я.</P> <P>Пчелкин выпил, вернул рюмку на столик и снова принялся за огурец. На этот раз он дожевал полностью и вздохнул:</P> <P>— Должен тебе признаться...</P> <P>Я быстро выпил.</P> <P>— ...на третий день из деревни пришла еще их тетка. — Вова помолчал. — Самогону принесла... — Следующая пауза была мхатовской, но мне она показалась все-таки искренней. — Ну мы и ее тоже... к себе... Приютили, так сказать...</P> <P>— Так ты что, так с тремя, что ли, и...</P> <P>Вова виновато развел руками.</P> <P>— Ну а что делать, молод был, дури полно было.</P> <P>— А потом? — с некоторым испугом в голосе спросил я.</P> <P>— Что — потом? </P> <P>— Ну любовь-то, чем кончилась?</P> <P>Вова грустно посмотрел на меня словно из другого мира. Предчувствуя, что перенести дальнейшие откровения будет не менее тяжко, чем отработать полторы смены в литейке, я разлил оставшееся. Володя выпил, и я замер под его слегка матовым и безбрежным взглядом.</P> <P>— Должен признаться... — традиционно начал он, я напрягся. — Я уже когда в редакцию вернулся, обнаружил, что меня мандавошками заразили. Вот тебе и любовь, — вздохнул Пчелкин.</P> <P>Я перевел дух и немного успокоился. У меня еще было полбутылки, я молча принес и разлил. Мы выпили.</P> <P>— А вообще-то... — Я вздрогнул и затравленно посмотрел на поэта. Тот, вертя перед глазами огурец и не обращая на меня внимания, продолжал: — ...я ее потом встретил где-то через полгода, младшенькую-то. Тоже ездил в командировку в те места. Стою на автобусной остановке, уже обратно ехать, гляжу — она идет. Я уж вылечился тогда, но такая вдруг злость взяла. Схватил я ее за руку и без всякого привета чуть не ору: «Что ж ты, сука, меня мандавошками заразила!». А она даже и не удивилась, быстро так глянула и говорит: «Это не я, — и тут же добавила: — Это майор». Я даже опешил от такого ответа. «Какой, — машинально говорю, — майор?» А она так же быстро, словно давно готовилась к ответу: «Летчик». И мне вдруг как-то забавно стало: представилось, что в этой местности майоры-летчики летают себе, как аэропланы, и опыляют местность мандавошками. Тут как раз мимо тетка-мороженщица с тележкой проезжала. Купил я два стаканчика сливочного. Один ей сунул, а сам отчего-то не стал автобуса ждать, а пошел себе по шоссе. Был май, все вокруг благоухало и радовалось, кругом степь, разнотравье, воздух, небо, а я шел себе по шоссе и ел мороженое.</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?43279'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=43279'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]