Голубь мира : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/anufriev/index.shtml'>Александр Ануфриев</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/46303/1.jpg" width="145" height="113" alt="Голубь мира"></a> <span class="date"><span>24 июня 2009 09:18</span></span> <h3><i>Автор:</i> Александр Ануфриев (г. Самара)</h3> <h2>Голубь мира</h2> <P><B>Из московского дневника</B></P> <P>Здравствуй, белокаменная! Первые мои шаги в людском потоке по Казанскому – и резкая зубная боль. Я даже присел на выступ плиты подземного перехода. Нет, не надо было сюда приезжать спустя пятнадцать лет. Не послушался дочери. Вот и сотовый поддался аномалии, стал показывать «ограниченный сервис», я не мог позвонить Михаилу. В киосках не было таксофонных карточек. А вокруг озабоченные, перекошенные, хмурые лица с совершенно безумными глазами. Все навьючены, агрессивны и суетливы.<B></B></P> <P>Ты ничуть не изменилась, Москва. Та же в подземке сутолока и маета. Хорошо, что ехать на метро всего две остановки, а выходить на Чистых прудах. Именно там, в Армянском переулке и живет мой старинный друг по литинституту Мишка Стопоров. Узнает ли меня? А я его? Мы десять лет не виделись. Что ни говори, а забавное было времечко – приезды в столицу на сессию. Тогда Мишкина квартира превращалась в наш вечерний семинар-клуб с философскими бравадами и мечтами о славе. А его светлоглазая мама Анна Андреевна всегда жалела нас наивных и полуголодных, называла чудаками-детками, гостеприимно почивала пирогами. </P> <P>Как-то теперь меня встретят в морозное февральское утро? Когда вот даже тезка великий Грибоедов на своем постаменте ежится от хлесткого, влажного ветра и смотрит растерянно. С него начинается Чистопрудный. Поднимаюсь по бульвару выше, потом ныряю в переулок – как в ущелье, только с дверьми и окнами. Дворы – вообще бездонные колодцы. Все это давит, будто затягивает в воронку. Бедный Мишка, как он здесь живет? Дом его преобразился, сменил серый цвет на розовый, охраняется.</P> <P>- Вы к кому, товарищ? – спросил меня массивный, усатый парень-«песняр» и криво усмехнулся. </P> <P>- К Стопорову.</P> <P>- Спят они еще, наверное.</P> <P>- Он ждет меня.</P> <P>- Да? Сомневаюсь.</P> <P>Я напрягся, захотелось двинуть ему в нос. Однако «усатый» все-таки небрежно ткнул на пульте одну из многочисленных кнопок:</P> <P>- Михаил Антонович? Доброе утро. Тут к вам гости. Эээ…</P> <P>- Полозкин.</P> <P>- Полозкин некий. Ага. Понял, понял. Проходите.</P> <P>Просторный, бесшумный лифт поглотил меня и выпустил потом на пятом этаже. И тут навстречу мне из темноты шагнул бородатый, лохматый мужик в красной ветровке и валенках. Прямо, ряженый, ходок какой-то в Смольный.</P> <P>- Здорово, Шурик! – рявкнул он.</P> <P>- Здравствуйте…</P> <P>Я пригляделся, мать честная. Неужели это Мишка? Что время делает с людьми. Только глаза у него остались такие же сияющие голубым огнем, лукавые. Мы обнялись по-братски и поцеловались. За толстой, кованой металлом дверью, напоминающей скорее дверь бомбоубежища, я попал на вернисаж сюрреализма.</P> <P>Картины висели, стояли, торчали повсюду. Написанные в ярких, кричащих тонах, они напоминали бредовые сновидения, всплески больной фантазии. Я был шокирован и удивлен. У меня даже зуб прошел.</P> <P>- Мишель, ты наступил на горло собственной песне? Прозу сменил на живопись?</P> <P>- Давно уже, лет пять назад, ты как с луны свалился. Я занимался в академии художеств, - отозвался гогоча мой «бородач», - как сказал пиит: какое время на дворе – таков мессия. Я живу здесь и сейчас. Пикассо – теперь мой кумир и учитель. Я стал голубем мира. Ты разложи его фамилию, что получается? Пи-кассо, понимаешь, число «пи» и «касса». Касса помноженная на число «пи».</P> <P>В гостиной красовался импортный телевизор с метровым экраном, пианино из красного дерева и антикварная мебель. Мишка с ловкостью фокусника накрывал узорчатый столик дорогими напитками и закусками.</P> <P>- От тепла вот только вчера нас отрезали, где-то авария. Жахнем за встречу, Шуренций.</P> <P>Мои шоколадные конфеты «Ассорти» и бальзам «Белебей» выглядели жалкими добавками к застолью. Стопоров тут же взахлеб поведал мне о своих достижениях. У него теперь солидные заказчики, есть иностранные клиенты, имеется вес среди местных мастеров «палитры», своя художественная лавочка на Арбате. Он в третий раз женился. Словом, полный мой антипод.</P> <P>- А что здесь, собственно, происходит? – накрыл нас электрической волной женский, грудной голос. – С утра за «Виски» взялся. Майкл, я не понимаю. Работы сегодня – вагон и маленькая тележка.</P> <P>Внезапно появившаяся рыжеволосая девушка в розовой пижаме капризно, по-кошачьи жмурилась и терла глазки. Мишка расплылся в широкой, угодливой улыбке:</P> <P>- Ой, Лидусик, разбудили мы тебя. Прости, пожалуйста.</P> <P>- Я только крепко заснула. Видела во сне Багамы. Ты стоял со спиннингом, в бермудах. Чайки вокруг, океанские волны. Чудно.</P> <P>- Познакомься, Лидонька, - сказал Стопоров, - это тот самый Саня Полозкин <ST: w:st="on" ProductID="из Самары" PersonName>из Самары</ST:>, мы вместе учились в литературном. Представляешь, его срочно вызвал Трубаков в Москву.</P> <P>- Не представляю.</P> <P>- Фильм собирается снимать по его сценарию, фантастический с элементами эротики ужастик. Сериал. По трупику в каждой серии.</P> <P>Я густо покраснел, бормоча:</P> <P>- Здравствуйте. Мишуня шутит как всегда, это все пока в проекте.</P> <P>- Очень приятно, - откликнулась девушка, внимательно меня рассматривая.</P> <P>- Золотце, присоединяйся к нам, – осторожно произнес Михаил.</P> <P>- Нет, я, пожалуй, еще поваляюсь.</P> <P>Лидия мило зевнула в ладошку, кокетливо повела плечиками, удалилась, растворилась в воздухе как облако. Я знаком показал товарищу, что вкус ему по-прежнему не изменяет, она – само очарование. И как юна, годится в дочки нам.</P> <P>- Ты знаешь, кто она? Племянница Муссонова, - загадочно прошептал Стопоров. – Большая умница, юрист, решает все мои финансовые вопросы и ведет переговоры.</P> <P>Я чуть было не поперхнулся бутербродом с семгой.</P> <P>- Да ты что! Вот это да! Поздравляю, старик. Такая фортуна!</P> <P>Муссонов – живой классик, легенда, долгожитель, лауреат всех премий, времен и народов. Рисует, пишет, лепит, преподает, депутатствует по сей день. Правда, лично меня тошнит от его произведений, ни черта я их не понимаю. Мне кажется, что так изощренно ненавидеть окружающий мир, презирать человека – не каждый сможет. Да, тяжелый случай, влип Мишуня по макушку. </P> <P>- Ты говоришь: фортуна…это сложный человек, - развел руками мой приятель. - Он жаден и ревнив до безобразия. Ни копейки не дал на свадьбу. Уж я к нему и так и сяк. Выставку хочу свою персональную в Пассаже организовать, ему б замолвить за меня словечко – нос воротит.</P> <P>- Мэтр, что ж ты хочешь. Наверняка с Трубаковым знаком.</P> <P>- С Трубаковым…Он с Президентом на короткой ноге, двери в Кремле пинком открывает.</P> <P>Тут следует отметить, что одной из причин моего визита в столицу был короткий разговор по телефону с популярным кинорежиссером Тимофеем Трубаковым. Он небрежно бросил: приезжайте. Познакомились мы с ним прошлой зимой, когда Тимофей был проездом в нашем городе – представлял свой очередной блокбастер «Деверь-2», раздавал направо и налево интервью, позировал перед объективами. Воспользовавшись эйфорией, я протиснулся к нему, представился и нагрузил его своим сценарием. Вот и все, что было, а что будет…</P> <P>- Майкл, ты не знаешь, где мои сережки с брюликом? – спросила, неожиданно вернувшаяся, Лидия. При этом она подозрительно обожгла меня карим взором.</P> <P>- Лежали в прихожей, под зеркалом.</P> <P>- Не знаю, солнышко.</P> <P>Что за намеки? Мне будто плюнули в душу, неужели так похож я на шкодливого воришку. Все-таки занятная барышня – эта юная супруга Михаила Антоновича. Стопоров почувствовал мое настроение и протянул наполненный до краев бокал французского вина.</P> <P>- Не обращай внимания. Лидусик – моя служба безопасности, охрана, - промычал он как телок.</P> <P>- Везде «жучки» и камеры? Я лучше на вокзале поживу.</P> <P>- Молчи, а то убью, - нахмурился приятель.</P> <P>Он определил мне место…в библиотеке. А что, уютно, мило, стеллажи на фоне темных стен и потолка, кожаные диванчики, и, главное, какие фолианты. Закрыться бы от всех и насладиться чтением.</P> <P>- Располагайся, брат, а я под душ, - бросил мне Мишка, тараща осовелые глаза и опираясь на дверной косяк…</P> <P>Очнулся я от громких звуков органа, звучал любимый Бах. Передвигаюсь сонной мухой на фугу, и передо мной предстает следующая картина: Мишуня в цветастых семейных трусах и валенках энергично машет над мольбертом обеими руками как вертолет. В правой у него – большая кисть, а в левой – маленькая. Брызги красок летят в разные стороны. Это его святая святых – мастерская. Все заставлено, завалено и завешено, шею можно себе свернуть. Мой друг был увлечен, захвачен творческим процессом. Окликнуть его означало совершить преступление против человечества.</P> <P><B></B> </P> <P><B>В «Призме»</B></P> <P>Господин Трубаков игнорировал, не отвечал на мои звонки и я с легкой душой отправился в издательство. От метро «ВДНХ» я добирался троллейбусом и вышел на конечной остановке у березовой аллеи. «Призма» гремела на всю страну разнообразием жанровых направлений и тиражами. Попасть в список ее авторов было заветной мечтой многих пишущих. Наивный я, смешной человек.</P> <P>У парадного подъезда этого солидного заведения меня чуть было не сбил с ног выскочивший седой мужчина в лиловом, клетчатом пальто и с тросточкой в руках. Он брызгал слюной и шипел:</P> <P>- Это не «Призма», а «Тризна». Здесь давят все русское, давят. Москва - прогнившее яблоко.</P> <P>- Вы случайно не знаете, кто это? – спросил я у печального, худого охранника.</P> <P>- Семен Баратынский, поэт - правдоруб, родственник того самого, который был другом Пушкина, - молвил обреченно страж порядка, - гонят его отовсюду.</P> <P>В коридорах заведения царила звенящая тишина. «Странно, - подумалось мне, - а, может, я ошибся адресом». Однако, в редакторском отделе ароматно пахло кофе и шоколадом. Три товарища в одинаковых полосатых, синих костюмах, склонившись над цветной репродукцией, что-то вполголоса, интимно обсуждали. В ответ на мое приветствие они встрепенулись, расплылись в дежурных улыбках, заняли каждый свою «тумбу» и компьютер. Словом, угодил я в треугольник, как потом оказалось, мастеров отказа и отката.</P> <P>- Темпоро мутантур, времена меняются, в ходу сегодня мощные полотна, - блеснул эрудицией один из них – с орлиным носом и оттопыренными ушами, - развернутые детективы, фэнтези, психологические исторические эпопеи. Понимаете, книга – это товар, она должна продаваться. Мой совет. переключайтесь с бега на короткие дистанции, да, на олимпийский марафон. </P> <P>Вот так красиво и непринужденно мне утерли нос, развели по полной программе. Зачем я перед ними шаркал ножкой, показывал вышедшие на родине книжечки? Ведь им же все по барабану, кроме собственного благополучия, выгоды от издательской сделки.</P> <P>Мишка вечером за трапезой смеялся надо мной:</P> <P>- Нашел куда поехать, в «Призму», замахнулся. Хоть бы посоветовался для начала. Ты что Пелевин, Дарья Донцова? Нет, блаженный с улицы, райская птица без имени и бобла.</P> <P>- Просто у меня другое воспитание.</P> <P>- Чудила ты.</P> <P>Какое-то отчаянье и безысходность в этот момент овладели мной. По нам еще стрельнула батарея марочных вин. Мы принялись дурачиться, запели под гитару, пока где-то за полночь не вспомнили о существовании Лидии.</P> <P>- Послушай, Миш, а где твоя жена? – спросил я, озираясь вокруг.</P> <P>- Не знаю, тусуется где-то, - отозвался Стопоров, - у нее своя жизнь. Лидусик дружит с Ксенией Собчак, а не со мной.</P> <P>- Нашла она свои сережки с брюликом?</P> <P>- А разве теряла? И у меня нет семьи, брат. Как хорошо, что ты приехал, появилась хоть одна родная душа в Москве. </P> <P>На следующее утро я проснулся от грохота и треска дерева в прихожей. Разбивали явно гитару – лопались струны, летели щепки. Звучала отборная площадная ругань. Истерика. Супруги выясняли отношения. А я почувствовал свою вину в случившемся. Ведь мой приезд не что иное, как вторжение в чужую семью. Сегодня же поеду за билетом на вокзал.</P> <P>- Лидусик, ну при чем здесь хрупкий инструмент? За что он пострадал? Это подарок Челентано, музейная вещь.</P> <P>- Да? А он об этом знает? Челентано?</P> <P>- Ты же сама говорила.</P> <P>Перепалка, к радости моей, сбавляла обороты. Даже послышались поцелуи. Наконец, вообще все затихло. Мне можно было выйти из засады – библиотеки и выпить крепкого кофе. Что я и сделал, а затем тихонько выскользнул из квартиры.</P> <P> </P> <P><B>К баюну Жигулей</B></P> <P>В тот же день, памятуя о слове, данном приятелю, краеведу Вадиму Бакланову, и в порыве души я приехал на «Ваганьково». Предстояло найти и снять на пленку место захоронения чудесного поэта, земляка Александра Ширяевца, который был ближайшим, сердечным другом Есенина. «Похороните меня рядом с Шуркой милым», - просил Сергей Александрович. </P> <P>В волнении с гвоздиками в руках шел я по занесенной снегом есенинской аллее. А где-то впереди маячил темный силуэт, фантом. Прямо герой поэмы «Черный человек». Высокий, худой очкарик с лошадиным лицом, он криво, хищно улыбался, пряча руки в карманах длинного, старомодного коричневого пальто.</P> <P>- Шагай крепче, друже, ложись в лямку туже, - мрачно произнес «фантом», когда я приблизился.</P> <P>К чему это он и что у него на уме? Сейчас достанет «маузер», пристрелит, как последнюю собаку – контру или саданет под сердце финкой. Нет, по-другому ошарашил:</P> <P>- Где же вы пропадаете, юноша? Я вас второй день жду.</P> <P>- А разве мы знакомы?</P> <P>- Виктор Назаров.</P> <P>Я пожал протянутую руку и почувствовал себя затворником палаты номер шесть. Мы разговорились, и мое оцепенение отчасти улетучилось. Виктор представился местным литературоведом, историком, потерявшем семью и работу. Есенин был его душой, единственным смыслом, кумиром, темой всех исследований. Но самое пленительное было то, что он – будто бы правнук того самого Назарова, который состоял в декабре 1925 года управляющим гостиницы «Англетер» и потом бесследно исчез. В убийстве Есенина Витя не сомневался. </P> <P>- Он приехал в Питер, чтобы жить, у него была куча планов: написать роман, издать журнал, встретить свою любовь, - возбужденно говорил историк, - Сережа был на взлете. Да, последние стихи как реквием, но это ничего не значит. Истинный поэт все время думает о смерти.</P> <P>На «Ваганьково» Назаров дежурит вот уже пятнадцать лет, охраняет аллею Есенина от хулиганов. На что существует – я понял позже. Блистая эрудицией, он показал мне могилу Ширяевца. В четырех шагах от друга, под березками стоял скромный памятник «Баюну Жигулей и Волги».</P> <P>- Что будет завтра? Не волнуясь, любовь и смерть готов принять! Сегодня с солнцем я целуюсь и начинаю жить опять! – декламировал с пафосом Витя. – Пенные осколки до небес летят…Матери и Волге мой последний взгляд!</P> <P>Потом в течение двух часов мы кружили по кладбищу. Мелькали звезды искусства, спорта, писатели, космонавты…Я заворожено слушал, а Витя говорил как запрограммированный, громко, театрально жестикулируя. На нас все оборачивались. У выхода он вдруг демонически рассмеялся и попросил денег на батон. Мой стольник перекочевал к нему, мы попрощались. Назаров двинулся назад к Есенину, а я, обессиленный и опустошенный – к остановке автобуса. Все-таки ломает Москва человека, ломает, пользует, вонзается в тебя вампиром…</P> <P>Скорей бы в родную Самару, к дочери, в тишину дворов и скверов, в объятия Волги-матушки.</P> <P> </P> <P><B>Укрощение</B></P> <P>В приподнятом настроении, с билетом на поезд в кармане, я летел по вечерней Тверской. С неба сыпало мокрым снегом. Ветер гнал меня дальше вниз к Красной площади, которая когда-то называлась Полое место, Кровавая площадь. Немало москвичей казнили здесь с особой жестокостью. А Чистые пруды звались Погаными, на их месте была скотобойня. Нет, прошлое столицы настигает и накрывает своим величием и ужасом со всех сторон.</P> <P>А настоящее – точно раздутое из ничего, какой-то мыльный пузырь. Зачем этот гигантский каток на площади и мишура огней на ГУМе, показное изобилие всего и вся? Здесь невозможен полет души, вещи держат ее за крылья.</P> <P>- Нет, ты скажи, старик. Зачем ты приезжал? Я ничего не понял, - сокрушался Стопоров. – У Лиды есть выход на Трубакова, на «Призму».</P> <P>- Ага, твоя ненаглядная спит и видит, чтобы я побыстрее убрался отсюда, съехал.</P> <P>- Ты ошибаешься, ты ей очень понравился.</P> <P>- То-то она прячется от меня и шипит, - возражал я, укладывая дорожную сумку.</P> <P>- Ты все такой же мизантроп, идеалист.</P> <P>По большому счету надо было прижучить и выругать Мишку как следует, попытаться открыть ему глаза на его псевдо - творчество, но я сдержался. В конце концов, пусть малюет свои символы и тени, иначе запьет чего доброго и окончательно съедет с катушек. Да и круг друзей моих без того поредел и сузился.</P> <P>- Жаль, не смогу тебя подбросить до вокзала, Шур. Заказчик от Муссонова вот-вот приедет, понимаешь?</P> <P>- Понимаю.</P> <P>- Старая актриса с двумя болонками. Это будет не картина, а песня! Песня! </P> <P>Хотелось продолжить: а после песни выставка в Пассаже? Но снова укротил себя. Как не крути, а Мишуня – достойное дитя столицы.</P> <P>Мы расстались с ним как родные.</P> <P>Несмотря на полдень, небо над первопрестольной было свинцовым. Ветер затих. Я скользил по обледеневшему тротуару к метро, чужой и свободный. Последние три дня мне показались самыми короткими, суетливыми и нелепыми в жизни. Теперь только бы поезд на Родину не отменили…</P> <P>Не отменили…</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?46303'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=46303'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]