Стройблат (роман) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/lopatin/index.shtml'>Юрий Лопатин</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/46791/1.jpg" width="145" height="113" alt="Стройблат (роман)"></a> <span class="date"><span>07 июля 2009 10:47</span></span> <h3><i>Автор:</i> Юрий Лопатин (г. Самара)</h3> <h2>Стройблат (роман)</h2> <P><STRONG>25.</STRONG></P> <P>Капитан милиции Катков завтракал пшённой кашей и в пол-уха слушал новости, разлетавшиеся из радиоточки по крохотной кухне. Голос диктора был, как всегда, бодрым, искрящимся от жизнеутверждающей фактуры: «Строители московского метро закончили сооружение новой – Арбатской линии. Сегодня в час дня состоится митинг, посвящённый этому событию. Новая линия построена в невиданно короткий срок. Победа одержана в результате самоотверженного труда метростроевцев, которые смело преодолевали трудности, широко применяли новые методы работы и новую технику… На Одесском канатном заводе состоялся многолюдный митинг рабочих и инженерно-технических работников. Постановление Совета Министров СССР и ЦК КПСС о новом снижении цен вдохновило коллектив на принятие обязательств выполнить программу четырёх месяцев к 25 апреля, а к 1 мая выполнить заказ для строительства Каховской ГЭС, рассчитанный на весь второй квартал… Благодаря ранней весне садоводы колхоза-миллионера имени Шаумяна вышли на плантации ещё в середине марта. Деревья и виноградные лозы освобождаются от зимних укрытий. Ещё горячее стала работа, ещё шире развернулось соревнование в апрельские дни. Используется каждый погожий час. Тракторист Погосян норму вспашки междурядий выполняет на 120-130 процентов. На обрезке лоз несут предмайскую вахту звеньевой Ташчян и комсомолец Акопян. Каждый из них вырабатывает по две нормы».</P> <P>Павел дожевал пшёнку, запил её стаканом сладкого чая, по-сибирски забелённого молоком. Встал из-за стола, глянул в окно: Мария по заведённому с сорок восьмого года правилу ушла провожать дочек в школу и пока не возвращалась. Катков машинально, по привычке потянулся к прикреплённому на стене календарю и безжалостно, как расклейщик объявлений расправляется со старой афишей, оторвал листок, на котором значилось: суббота. Апрель 4 1953.</P> <P>Обычно он тут же отправлял информацию о прожитом дне в мусорное ведро, но сегодня не поднялась рука – решил оставить на память.</P> <P>Радио продолжало лить на сердца слушателей елей благоденствия. И вдруг – на тебе: «На Кубани ещё не преодолена недооценка травосеяния. В Кореновском районе, на полях колхоза, которым руководит Фёдор Двуглавый, грубо нарушили сроки сева люцерны. Её не посеяли одновременно с колосовыми культурами. Вредную очерёдность в проведении посевных работ допускают также в Усть-Лабинском, Советском и Лабинском районах. Сеять травы здесь начали только после выполнения задания по колосовым. Краснодарский крайисполком, не вникая в суть дела, проштамповал предложенный краевым управлением сельского хозяйства и заготовок проект размещения пропашных культур в кормовых севооборотах по ряду других районов. Это наносит ущерб кормовой базе общественного животноводства…» </P> <P>Павел даже не положил в рот поднесённую ложку с кашей. Вон какие творятся дела, и об этом открыто говорят. Но диктор тут же успокоил советских людей: «В целом же в стране создана прочная кормовая база, освоены травопольные кормовые севообороты. Есть на кого равняться отстающим и на Кубани. В колхозе «Память Ленина» Марьянского района из года в год увеличивается поголовье скота. По-хозяйски относятся к расширению кормовой базы колхозы имени Сталина и имени Калинина Курганинского района. Вот с кого нужно брать пример!»</P> <P>Милиционер усмехнулся: «О том, что было вчера, они никогда не скажут. Не напишут ни в одной газете. Об этом никогда не узнает ставосьмидесятимиллионная страна. Потому, что у нас всё хорошо, и такого просто не могло быть». </P> <P>О состоявшемся вчера трибунале Московского военного округа знали не больше сотни человек, включая осуждённых. Не знал бы и Катков, если бы не его начальник Нестеров – человек неуёмной энергии, выудивший по своим каналам вести о выдающемся в его карьере событии. Павла больше всего интересовало, как наказали Александра Беленко, брата матёрого убийцы. Припаяли двадцать пять лет. А пятнадцать остальных псевдоофицеров фальшивой воинской части получили от пяти до двадцати пяти.</P> <P>Ещё Нестерев рассказал, что троих сообщников полковника-самозванца Беленко на скамье подсудимых не оказалось. Какой-то шишкастый тыловик, отхватив под Берлином богатые трофеи, уже после войны подорвался вместе с ними на случайно не обнаруженной сапёрами мине. Другой покровитель командира УВС-2 – крупный военный счетовод с куриной фамилией (не то Петухов, не то Цыплёнков) – в сорок девятом году на даче в Подмосковье решил отведать шашлыка и подавился куском свинины.</P> <P>К моменту ликвидации лжевоинской части в живых был только поставщик финансов из Минуглепрома. Когда пришли его брать, при обыске в кабинете обнаружили восемь пустых бутылок из-под армянского коньяка и одну недопитую. Хмельной министерец с глазами коровы, отправляемой на убой, поплёлся с оперативниками к воронку, но, сделав не больше двадцати шагов, ухнул с пятого этажа в лестничный проём…</P> <P> Львовское партийное и советское начальство сохранило свою бочку мёда чистой, без примеси дёгтя: да, дескать, знали некоего Беленко, но чтобы с ним пить на брудершафт – ни-ни.</P> <P>…В прихожей щёлкнул замок – вернулась Мария. Сняла трёхлетний серый плащ. Высокая грудь – точно беспокойная Ключевская сопка в квадрате. Полные губы чуть сжались в лёгкой усмешке:</P> <P>- Мой великан уже сыт?</P> <P>- Спасибо, Маня, наелся до отвала. Уже в готовности послужить стране, - Катков чмокнул жену в щеку.</P> <P>- Только страна служак не замечает…</P> <P>- Ты о моём звании? Стесняешься жить со старым капитаном?</P> <P>- Да нет, - смутилась Мария. - Обидно просто. Тянешь лямку не меньше Нестерова. Может и больше, а он уже полковник.</P> <P>- Зато у меня на погонах звёздочек больше, - попробовал отшутиться Павел, - да и вообще он коротышка. А если серьёзно… У него связи в Москве, а я кто? Выскочка из села, крестьянский сын, рождённый быть трактористом.</P> <P>- Да ты в трактор-то не влезешь, - в глазах Марии блеснули озорные огоньки.</P> <P> - А конюхом… Тоже хорошее дело, - подыграл жене Катков и продолжил серьёзно: - Нестеров – уникум. Умница. Эрудит. Талант. Плюс столичная поддержка. Он и без неё бы в люди вышел. А вот если блатной бездарь при должности, это, Маня, пострашнее дурака с инициативой. Заполонят такие государство, и капут ему. И куда хуже, - Павел вспомнил о создателе воровской воинской части, - когда люди сколачивают шайки, а им кто-то наверху помогает. И до верха не дотянуться. Так мы преступность не изведём.</P> <P>- Иди уже, уникальный мой человек, - Павел, застёгивая китель, выхватил в зеркале ту же добродушную насмешливость спутницы жизни. - …И без майорских погон не возвращайся.</P> <P>- На целую пятилетку меня провожаешь? - грустно пошутил.</P> <P>- Нет уж, - засмеялась Мария. - Приходи хоть старлеем, но сегодня.</P> <P>…Тусклый свет в камере-одиночке мертвенной бледностью разливался по лицу осуждённого; интеллигентские очки с тонкой оправой, подрагивая на беспокойной переносице, словно говорили: «Этот человек не должен здесь находиться. Не должен!» Вчера они его распяли. Они отдали на заклание Ксюшеньку. Пять лет! За что? За то, что в конце войны, рискуя жизнью, работала в части, а потом лишь была женой «колоритной вражеской фигуры», как выразился прокурор? Где они их находят, этих врагов? Им кругом чудятся заговоры…</P> <P>Николай Антонович сделал нервный глоток; слюны не было. Воды бы хоть кто принёс… Не с кем поговорить. Просто сказать: «Они не правы». Защитить уже некому. Надо было вступить в партию. Партия бы помогла. Хотя… Исключили бы и сказали: «Делайте с ним, что хотите. Извините, просмотрели. В наши ряды затесался враг».</P> <P>Надо было напористее, без оглядки, подкармливать больших людей. Слишком узкий круг покровителей он выбрал…</P> <P>А если бы он тогда, в сорок первом, не сбежал с фронта, всё сложилось бы по-другому. Да, боялся, что убьют. А вдруг пронесло бы? В атаки ведь не ходил. Выдвинулся бы в командиры какой-нибудь строительной или технической части и на вполне законных основаниях занимался тем же самым. Но тогда не видать денежного ливня… </P> <P>Беленко потёр индевеющие виски; рот, казалось, покрылся трещинами как не вовремя выкопанная лунка, ожидающая посадки выгнанного на подоконнике помидора. За стакан ситро он отдал бы сейчас миллион. А что они принесли ему, эти миллионы? Цепкая память выхватила строчку из «Золотого телёнка», прочитанного до войны: «Он опомнился на льду, с расквашенной мордой, с одним сапогом на ноге, без шубы, без портсигаров, украшенных надписями, без коллекции часов, без блюда, без валюты, без креста и брильянтов, без миллиона».</P> <P>История повторилась, только товарищ Бендер остался при своих белых штанах и с шансами возобновить гонку за миллионом хоть в Румынии, хоть в Турции, хоть снова в СССР, а его, полковника Беленко, загнали в клетку, будто кровожадного зверя, угрожающего всему миру. На суде он пытался развеять этот кем-то выдуманный ложный образ. Не удалось… Бессилие, страх сковали цепями его ораторской язык, и он в последнем слове, еле выговорив фразу о том, что никогда не ставил целью создание антисоветской организации, поперхнулся от волнения и закончил о себе почему-то в третьем лице: «Заверяю суд, что Беленко ещё может быть полезен советскому государству и внесёт личный вклад в организацию работ…»</P> <P>Господи, что он нёс? Ведь можно было выразиться конкретнее, убедительностью речи нажать на невидимые кнопки сострадания у обвинителей. Они ведь, в конце концов, тоже люди. Или куклы в мундирах? На следствии он говорил, что Саша, конечно, виновен, но не настолько, чтобы давать ему большой срок. И что же? Братишка освободится аж в в семьдесят восьмом году. Ни жены, ни детей. И не будет…</P> <P>А Ксюшенька… За что ей такие невзгоды? Зачем этот гибельный крест? Николай Антонович, сам того не желая, создал поэтическую мыслеформу. Давно уж не думал он стихами, а тут его вдруг прорвало. Впору писать реквием. Не видать ему больше родинки на пальчике любимой. Отправят в лагерь на пять лет. Как недолговечный флокс отцветёт красота, жадно и беспощадно, точно оголодавшие крысы, вгрызутся в стройное тело болезни. Что ожидает её после отсидки? Найдёт ли Мишеньку – плод их любви?</P> <P>Сыночек… Где он сейчас? Умненький, послушный мальчик. Никто ничего не знает. Или не захотят говорить… Понял ли он отцово наставление? Найдёт ли то, о чём он сказал? Этот разговор впопыхах… Даже не разговор, а куцый монолог ведомого на рею пирата. Государственного преступника…</P> <P>В тюремном коридоре капелью начинающегося дождя затарабанили шаги. Глухие голоса – как раскаты далёкого грома. Всё интенсивнее, громче.</P> <P>Словно копеечная медь, зазвенела связка ключей. Последний звонок! Николай Антонович вздрогнул. Скрежет двери резанул по нервам.</P> <P>- Беленко! - голос охранника – как разящая молния. - На выход!</P> <P>Воспалённые глаза выхватили из полумрака до десяти фигур. Столько людей за ним никогда не приходило. Один в чём-то белом, как в саване. Халат. Врач. Всё ясно. И суток не дали пожить. Какое сегодня?.. День победы Александра Невского над псами-рыцарями. Эти тоже хотят расправиться с ним как с собакой. Но разве он оккупант? Он – враг?!..</P> <P>Молча двинулись по коридору вслед за генерал-лейтенантом. Большие люди уводят его. Он тоже мог стать генералом, Расшитые золотом погоны конфискованы вместе с тремя тысячами рублей. Думали, возьмут больше…</P> <P>А сейчас они отберут у него всё. Кто из них это сделает? Может, крепыш с бычьей шеей, который, переваливаясь с ноги на ногу, точно старый селезень, идёт справа от него? Или движущийся слева, как тень, сухопарый малый в «бериевских» очках? Кто-то из скромно ступающих сзади? Или… Неужели сам генерал? Именно ему поручили ликвидировать особо опасного преступника. Не дрогнув рукой, он щёлкнет затвором, приставит холодный ствол к затылку и…</P> <P>Они не дадут ему ничего сказать. Даже подумать. Обрывки мыслей захлебнутся в фонтане крови первой группы; генерал отпрянет от него, как от прокажённого; мундир останется чист. Он не успеет ничего вспомнить… </P> <P>Беленко вдруг почувствовал, как невидимая оболочка, обволакивающая тело, словно мягкая скорлупа неснесённое яйцо, вздрогнула, изогнулась и всколыхнула мозговую извилину. И тотчас из закромов памяти полновесными зёрнами посыпались заученные в детстве слова, к которым в отрочестве и взрослой жизни он никогда не обращался: «Отче наш, иже еси на небесех, да святится Имя Твое. Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли». </P> <P>С чего бы это? Зачем? Молитва, преодолевая внутреннее сопротивление, разливалась в сознании и, казалось, заполняла все клетки организма: «…Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого». </P> <P>Как же дальше? Ах, да… «Яко Твоё есть Царствие и сила, и слава во веки». </P> <P>Николаю Антоновичу стало легче: виски будто освободились от тисков, исчезла брюшная дрожь, и даже пить расхотелось – будто осушил стакан желанной газировки. Блеснула надежда: может, его ведут на пересмотр дела? Но генерал не проронил ни слова. Действует явно не по инструкции. Или лампасоносцу всё дозволено? Нет, судя по их лицам, пощады не видать. И с генералом всё понятно: не то что говорить – смотреть не хочет. Брезгует общаться с преступником. Он и во время казни не будет руки марать. Тогда кто? Кто?</P> <P>Беленко осторожно заозирался по сторонам. Не определить. Может, палач уже ожидает там, в подвале? А вообще, какая разница…</P> <P>Дохнуло могильной прохладой. Шаги по ступенькам бетонной лестницы вниз – как последние штрихи непростой биографии. Вот и конец. Канула в лету их организация – сверхприбыльный стройбат. Стройблат, как говаривал схлопотавший двадцать четыре года профессиональный шулер Медниченко. До свободы не доживёт. И Ксюшеньку сгноят.</P> <P>Всему конец. Последняя ступенька… Сколько секунд до страшного хлопка? Ксюшенька!.. Мишенька!.. Простите и прощайте.</P> <P>…В тот момент, когда организатора воровской воинской части в последний раз выводили из камеры, в Саратовском детдоме меняли бельё. Воспитанники со сложенными ввосьмеро серыми, стиранными-перестиранными простынями, по цвету напоминавшими портянки не первой свежести, живо, толкаясь и смеясь, устремлялись к своим оголённым матрасам.</P> <P>- Мишка, чё сидишь? Гони к Авдеевне! Щас закроет! - крик соседа сдул Беленко с табуретки. Петька Вершинин – хороший пацан, единственный, кто его понимает. Родители тоже в тюрьме. А остальные… Из тех, кого он знает, большинство – дети погибших на войне отцов и не вынесших жизненных страданий матерей. Таким не объяснишь, почему полковника Беленко взяли с тремя тысячами и увезли. Да ещё жену прихватили. Это похлеще политических. Вот и травят. А Петька молодец – в обиду не даёт. Его боятся. Нас, блатных, говорит, и палкой не перешибёшь.</P> <P>В коридоре хулиганистый сын полёгшего на Львовщине фронтовика накинул на Мишино плечо развёрнутую простыню:</P> <P>- На белый флаг. Сдавайся!</P> <P> Миша молча натянул её обидчику на голову. Тот угрожающе потряс кулаком:</P> <P>- Да я тебе…</P> <P>Миша, не открывая рта, засеменил в завхозовскую кладовку. Ничего, они с Петькой ещё покажут этому задире и заодно другим. Эх, был бы рядом папа… Кто бы тогда посмел пристать? Сколько он пробудет в тюрьме? Может, они вместе заберут то, о чём говорил папа? Если папа выйдет позже, они смогут достать всё с мамой.</P> <P>Вчера его напугал Петька. Сказал, что папу могут расстрелять. Но за что? Такого доброго, заботливого папу, боевого офицера, орденоносца… За то, что он большой начальник? Неужели папа совершил большой преступление? Быть такого не может! Хотя… Откуда в квартире тайник? Не забыть бы место! Не забыть!</P> <P>К Мише в который уже раз пришла картина прощания с родителями. Вот папа обнимает, целует и горячо шепчет в ухо: «Мишенька, родной, если со мной что-нибудь случится, вскроешь паркет в правом углу зала. Денег там нет – мыши могут сгрызть, а вот металл и камушки им не по зубам». И уже громче, напоказ: «Это пригодится тебе в жизни».</P> <P>Суровая Авдеевна напустила на себя ещё больше хмури:</P> <P>- И долго я буду ждать? Всем уже выдала.</P> <P>Миша пискляво, по-щенячьи протяжно заскулил:</P> <P>- Виноват. Извините. Больше не буду задерживаться.</P> <P>- Виноватых бьют. И не министр ты, чтобы задерживаться, - завхозиха сунула детдомовцу две влажные простыни и наволочку. Миша боязливо взял их, неловко повернулся и смёл со стола гранёный графин с водой.</P> <P>- Беленко! Чёрт поворотый! - захлебнулась от гнева Авдеевна; её полное тело пустилось в нервный пляс; бледные, с синевой, губы, казалось, вот-вот спрыгнут с круглого лица.</P> <P>Пистолетным выстрелом хлопнул двухлитровый графин. Мишу потрясли чудовищные рыдания. Ещё минуту назад в нём теплилась надежда, что всё наладится, их семья воссоединится, и они будут счастливы, но счастье разлетелось, как осколки графина по бетонному полу. </P> <P>Подросток, вздрагивая костлявыми плечами, кинулся собирать стекло – словно намеревался склеить то, чего уже не вернуть. С отцом ему точно больше не увидеться. А мама… И ей не выбраться живой из тюрьмы. Как потом ехать в этот перечеркнувший всю жизнь Львов, проникать в квартиру, где уже обитают другие люди, и ломать паркет в поисках драгоценностей? Получается, чтобы взять своё, нужно стать вором или грабителем?</P> <P>- Ты что делаешь! - по-мужски хрипло, надсадно заорала завхозиха. Миша, предчувствуя неизбежность увесистой затрещины, втянул голову в плечи, но с фанатичным упорством, исступлённо продолжал собирать расколотый сосуд. Он подносил один осколок к другому, не чувствуя боли от порезов, прикладывал третий… Конструкция рассыпалась, а он снова и снова, как безумный, лепил посудину, будто надеясь склеить её своими слезами.</P> <P>- Милай, да чего ж ты убиваиси! - голос женщины дрогнул, в нём даже проскользнули нотки хныканья; она положила крупную руку на ходившую ходуном спину детдомовца. - У меня этих графинов – тьма.</P> <P>А Миша, дрожа, точно озябший котёнок, всё звенел и звенел стекляшками. Тогда Авдеевна взяла его под локти, с силой подняла и прижала к себе. Слёзы навернулись быстрее съехавшей на затылок косынки:</P> <P>- Сиротинушка ты моя…</P> <P>- Я… я… не сирота, - с рёвом запротестовал Миша. - У меня есть мама и… И папа.</P> <P>- Ну-ну. Конечно, есть, - согласилась работница детдома, не чувствуя, как кровь с рук воспитанника капает на её кожаные тапочки.</P> <P>Разве у него теперь кто-то есть? Никого у него нет! Есть только окутанная плотным туманом поездка во Львов! </P> <P>Миша вдруг вырвался из объятий толстой завхозихи и ринулся в дверной проём.</P> <P>- Куда ты?! - закричала Авдеева. А он опрометью поскакал по коридору, сиганул в открытое окно. Тяжёлые ботинки, словно в пластилин, вдавились в апрельскую мягкотину.</P> <P>На пустыре за детдомовским забором прошлогодний репейник хлестал по груди, словно наказывая за разбитый графин. «Куда ты?!» - эхом раздавалось в ушах. </P> <P>«Если со мной что-нибудь случится… Слу-у-учится! Слу-у-учится!» - загробно ухали отцовские слова. </P> <P>Он летел, не разбирая дороги. Будто хотел убежать от подступающей неприятельским войском взрослой жизни. Слёзы застили взор; он давил их окровавленными ладошками, и оттого лицо его становилось краснее громоздящегося над Волгой заката. </P> <P> </P> <P>(Продолжение следует)</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?46791'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=46791'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]