Чужие горы (повесть) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/46965/index.shtml'>Николай Еленевский</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/46966/1.jpg" width="145" height="113" alt="Чужие горы (повесть)"></a> <span class="date"><span>13 июля 2009 09:46</span></span> <h3><i>Автор:</i> Николай Еленевский (г. Пинск, Республика Беларусь)</h3> <h2>Чужие горы (повесть)</h2> <P><I>«Аллилуйя вам, люди в чужих горах.<BR>Да святятся ваши имена…»</I></P> <P> </P> <P><I></I></P> <P>(Памяти выпускника Львовского высшего <BR>военно-политического училища, кавалера двух орденов Красной Звезды, военного журналиста майора Валерия Глезденёва)</P> <P> </P> <P><STRONG>1.</STRONG></P> <P>Солнце, подобно кумулятивному снаряду, прицельно било по всему, что находилось на аэродроме. Здания, вертолеты, люди, попавшие под этот удар, «дрожали» в знойном мареве, струились и стремились вместе с ним куда-то вверх. Но никак не могли оторваться от припаявшей, приварившей их злобной жарой к иссохшей желтизне того, что называлось землей.</P> <P>Бортовой техник вертолета номер “семнадцать” Василий Сябрукович горествовал. Только недавно их было трое. Сегодня вот один. Который день один? Третий? Четвертый? Дни боли и скорби. “А ну их к бесу, такие думы”. Да куда денешься. Лезут, лезут, в глаза, в сердце, в душу… Не захлопнуться от них никакой дверью.</P> <P>Знойность просверлил недалекий басовитый гул двигателя и стих, словно захлебнулся ее горячиней. Сябрукович даже не посмотрел в ту сторону, тяжело вздохнул:</P> <P>– Эх, мать вашу…</P> <P>И не вздохнул, а как будто всхлипнул, совсем не по-мужски, а просто по-бабьи. Даже самому стыдно стало от накатившей в душу слабости. «А ведь такого раньше за мной не замечалось» – и смахнул рукой что-то невесомое со щеки.</P> <P>Лохматый здоровенный пес Султан лениво клацал белыми клыками на вившихся мух, стриг проеденными до крови ушами, тер лапами слезящиеся глаза, куда эта надоедливая мухва липла с большой охотой.</P> <P>– Грызут, Султан, – Василий взглянул на собаку, – грызут и ноль внимания на твое щелканье. Хоть одну укусил? – И, вздохнув, прибавил: – Да уж, фигушки. Мухи, они совсем другого измерения для твоих зубов.</P> <P>С собакой ему разговаривалось легче, чем с людьми. Пёс не “донимал” расспросами, что да как. Ему было все равно, что там, на душе у человека. Хотя где-то собачьим нутром чувствовал, что у того не все ладно.</P> <P>Лишь признательно шевельнул куцым обрубком хвоста.</P> <P>– Вот такая, брат, хренотень, такая военная арифметика. Остался один, кого благодарить? Того, кого нет? Ему уже все равно. Иди ко мне, хорошая моя собака.</P> <P>Султан поднял тяжелую в шрамах от поединков с местными “азиатами” голову, посмотрел на Сябруковича и опять положил ее на лапы. Вылезать из-под вертолета, где на плиты аэродромного покрытия падал пятачок тени, ему явно не хотелось. Он опять вильнул своим обрубком, показав, что человек, сидевший в дверном проеме грузовой кабины, ему не безразличен.</P> <P>– Обленился ты, Султан, вконец. Погиб от лени. Не вышло из тебя хорошего сторожевого пса. Только и горазд, что рычать на мух. А еще – Султан, – Василий, сам того не замечая, опять тяжело вздохнул, – да перед именем твоим все вокруг должны трепетать, как листья на ивняке. Знаешь, как ивняк трепещет? Откуда тебе знать. Здесь ив-то настоящих нет. У меня дома, по-над Ланью, такие красавицы стоят. Лань, брат, всем рекам река. Маленькая? Да. Но ивы над ней… они как заплачут…и за себя, и за меня. Отец говорил: “Ива плачет, человек смеется”. Хорошее дерево. Нет такого здесь, нет. Вот самому плакать надо.</P> <P>Пес прислушивался к его монологу и все также клацал на мух.</P> <P>Сябруковичу жарко: в вертолете духота. Он ее не замечал, сидел на старом комбинезоне, струйки пота стекали по загорелой крепкой шее за ворот куртки, мокрое пятно на ней росло. Он достал из кармана складной ножик, сковырнул пробку с бутылочки “фанты”. На поминки по Белованову командир выкатил канистру спирта. Зозуля прочитал “Отче наш”. Замполит под молитву выпивать не стал. Дурак он, замполит-то. Славяне тысячу лет под молитву рождались и под нее умирали.</P> <P>– Это не посуда, а одно расстройство. И на кого только рассчитана?</P> <P>Вода в фигурной бутылочке пузырилась, шипела, и Султану видно, как по темному стеклу сбежало и упало на колени Сябруковичу несколько блестящих капель. Тонкая ниточка слюны повисла у собаки на губе.</P> <P>– Желаешь? Иди, попьешь, – и Сябрукович поискал, куда бы плеснуть.</P> <P>Но Султан лежал. Ничто не могло его выманить из тени в горячую бездну дня.</P> <P>– Да ты вконец оборзел, – Сябрукович спрыгнул на рифленое железо, подошел к собаке и перед самой мордой налил в вогнутость плиты шипящей воды. Султан вылакал, облизнулся.</P> <P>– Паскудный у тебя характер, Султан. Очень даже паскудный. За что мы тебя любим, сами не знаем, – вздохнул Сябрукович.</P> <P>За стоянкой виднелся длинный округлый ангар технико-эксплуатационной части. Оттуда доносился легкий стук металла, людские голоса. Сам ангар похож на распластавшуюся на земле огромную гусеницу серебристого цвета. В ее голове здоровенный дверной проем. Возле него изнывал от жары дневальный. Солдат лениво вытирал уже окончательно мокрым от пота платком шею, облизывал потрескавшиеся губы и прикладывался к фляжке с теплой безвкусной водой.</P> <P>За проволочной изгородью, оберегавшей ангар со стороны степи, ползла и отчаянно мекала отара овец. Около нее ленивой рысцой бегали две здоровенные, похожие на Султана лохматые собаки. Они не отставали от мальчишки. В его руках словно сама по себе покручивалась длинная загнутая палка. Иногда он звонко кричал и торопился к другому концу расползавшейся отары. Собаки, поняв намерения юного хозяина, с глухим ворчаньем обгоняли его. Овцы под их напором сбивались в кучу, блеяли, затем опять рассыпались, подбирая остатки сухой до стеклянной ломкости травы.</P> <P>Отара принадлежала духанщику Мохамету, добродушному, веселому человеку, чья лавка одной из первых появилась по ту сторону взлетной полосы. Сразу, как только их отдельная вертолетная эскадрилья села на здешний аэродром под Газни. Мальчик – его сынишка. У Мохамета в любое время можно купить все и вся: от советских сигарет “Гродно” до японского магнитофона “Шарп” последней модели. Лавчонка слеплена из черт знает чего. Здесь тебе и камень, и глина, и цемент, внутри солдаты обшили ее досками из разбитых укупорок. Получилось очень даже ничего. Всякий раз, зайдя в нее, Сябрукович удивлялся изобилию товаров. Однажды не выдержал, спросил:</P> <P>– Скажи, Мохамет, как ты свои дела оборачиваешь? Война, куда ни сунься, стреляют, а товар почти весь заграничный.</P> <P>Мохамет за годы войны немного наловчился и говорить, и понимать по-русски. Благо в Газни имелись афганцы, которые когда-то обучались в далеком Советском Союзе. Обижался, когда ему намекали, что язык гяуров – язык шакалов. Заставил себя немножко выучить. Без языка какая торговля?</P> <P>– Мой прадед и дед торговали, и я со всеми привык разговаривать только на одном “фарси” – языке денег. А если “шурави” платят за товар, и платят хорошо, то почему бы с ними не разговаривать. </P> <P>И на тот вопрос Сябруковича аккуратно разгладил свою черную бороденку, вознес руки к небу, ведь вопрос касался достатка в доме, ответил:</P> <P>– Аллах милостив, его благодарю!</P> <P>– Аллах, твою мать, тут людей убивают, а он… Да-а, кому война, а кому мать родна, – бурчал прапорщик Зозуля, бортовой техник из соседнего экипажа. После этого вход в духан Мохамета ему был закрыт раз и навсегда. А вскоре и в соседних магазинчиках отказали. Зозуля, рассвирепев, всех торговцев обозвал душманскими мордами:</P> <P>– Надо бы каждого поставить к стенке и… “та-та-та”.</P> <P>Теперь, если что требовалось купить, он просил Сябруковича:</P> <P>– Ну, Сябрук, нашел ты с ними общий язык, могут и черта тебе достать. Откуда у тебя такое. Я бы этих гадов… В глаза улыбаются, а под халатом гранату держат.</P> <P> </P> <P><STRONG>2.</STRONG></P> <P>Собаки у отары подняли хриплый лай. Султан, вздыбив шерсть на загривке, негромко прорычал в ответ. Сябрукович улыбнулся. Впервые за последние два дня:</P> <P>–Ты кого это пугаешь? Меня, что ли? Меня чего пугать. Я пуганый. Ты к ним сбегай, порычи. Ишь, смелый, из-под вертолета оскаливаться-то.</P> <P>У Мохамета хорошие собаки. К отаре никого чужого ни на шаг, за свое насмерть пойдут. С месяц назад Султан сцепился с ними. Не понравилось, что овцы обнаглели, полезли к самым модулям. Там, вдоль небольшой сточной канавы, вилась полоска зеленой травы. Она тянула животных как магнитом. Вот была грызня так грызня. Весь народ сбежался: и тэчэвцы, и летчики, даже официантки из летной столовой высыпали под дощатый над входом навес. Столб пыли, хрип, визг, клочья шерсти, оскаленные пасти с пеной на черных губах – все это вертелось, кружилось под неистовое улюлюканье сынишки Мохамета. Только один против двух – какая драка. И кто знает, чем бы закончилась эта схватка, не вмешайся Сябрукович и не оттащи окровавленного Султана.</P> <P>– Во, зверье! – ругнулся Зозуля, швыряя комья ссохшейся земли в мохаметовых собак, – заели бы Султана, сволочи, заели бы, а ведь одной крови. Ну, Сябрук, и отчаянный ты малый. Могли и цапнуть, морды душманские.</P> <P>Когда-то вертолетчикам в одном из горных кишлаков афганская ребятня принесла щенка. Так Султан появился в полку, вырос на отходах летной столовой, превратился в ладного пса. Откликался на зов любого голоса. Из нынешнего состава части больше всех чтил бортового техника старшего лейтенанта Василия Сябруковича. С первого раза признал в нем хозяина. Всегда вылеживал у модуля, пока его экипаж продувал винтами душные афганские ущелья. Узнавал вернувшуюся машину по “голосу”, и мчался к ней навстречу так, что казалось, стелился по полосе. Прыгал, стараясь лизнуть Сябруковича в мокрое солоноватое от пота лицо. Зозуля хохотал:</P> <P>– Сябрук, тебе и умываться не надо.</P> <P>И шутил:</P> <P>– Ну и охрану Василь заимел, никакой душман не страшен.</P> <P>Та драка на пользу Султану не пошла. Он плохо ел. Исхудал. Сябруковичу пришлось недели две мазать его зеленкой, заталкивать в огромную собачью пасть выпрошенные в медпункте лекарства, пока тот, наконец, не пришел в себя.</P> <P>Султан опять глухо зарычал на мохаметовых собак. Василий его успокоил:</P> <P>– Ничего, вот найду тебе пару, и два на два, по справедливости, как у нас на селе… Тогда и задашь им перцу-жару.</P> <P>Василий открыл очередную бутылочку “фанты”. Он ожидал комиссию, которая прилетела из Кабула и где-то в штабе уже решала судьбу его вертолета с бортовым номером “<ST: metricconverter ProductID="17”" w:st="on">17”</ST:>. Самого номера не видно. На его месте рваная дыра с загнутыми внутрь машины краями. Другая – на противоположной стороне. Их еще можно залатать, а как быть с теми, от которых вертолет светится, словно решето. Комиссия и решит, восстанавливать или… Почему-то был уверен, что примут решение восстанавливать, иначе зачем инженер приказал поставить “семнадцатый” у самой “тэчи”.</P> <P>Сябрукович вытирал пот с круглого загорелого лица, где выгоревшие до белизны брови смыкались над необычайно голубыми глазами. По ним вздыхала не одна девчонка. Только усы, которые он отпустил для солидности уже здесь, почему-то упорно стремились порыжеть.</P> <P>– Как считаешь, Султан, какой нам приговор вынесут? Молчишь. А по глазам так вроде бы и говорить должен. Умные у тебя глаза, Султан.</P> <P>– Ты с кем это баешь, Сябрук?</P> <P>Василий повернул голову: со стороны ангара вразвалку, не спеша, словно после бани поглаживая слипшиеся волосы, подходил начальник ТЭЧ – худенький, как гаечный ключ, капитан Тишков по прозвищу “Это”. Шутили, что если Тишкову запретить говорить “это”, то он станет немым.</P> <P>– Это с Султаном, что ли?</P> <P>– Как видишь, больше не с кем.</P> <P>– А я вышел, это, покурить, думаю, чего, это, они там бубнят. Собеседник, это, у тебя очень хороший, что ему не говори, это, в его душе не застрянет.</P> <P>Как-то Сябрукович спросил, чего он так много “этает”. Оказалось, что после контузии Тишков стал заикаться, вот в медсанбате врач и посоветовал преодолевать заикание словом-паразитом. Стал “этать”. Получилось вроде сносно.</P> <P>– Для чужих ушей трудно, свои привыкли.</P> <P>Они поздоровались. Тишков скептически кивнул на вертолет.</P> <P>– Слушай, это, Сябрук, это когда вы нормально летать научитесь?</P> <P>– Пить будешь? – Сябрукович достал фигурную бутылочку, их за спиной стояло около десятка, и протянул Тишкову.</P> <P>– Спасибо. Лечишься? Это, где вас так расковыряли?</P> <P>– Там, – Сябрукович кивнул в сторону гор, чьи ближние округлые вершины напоминали спины согнувшихся в молитве людей.</P> <P>– Так у одних, это, две, ну три дырки, а у вас? В прошлый раз вся тэч латала. Сегодня…</P> <P>– Сегодня неизвестно что еще будет.</P> <P>Сябруковичу не хотелось говорить о том, что было пережито несколько дней назад. И сам Тишков в этот миг стал ему неприятен.</P> <P>– Хм, это, ну да, – Тишков размахнулся и словно гранату, далеко швырнул пустую бутылку, хмыкнул, – это, метров пятьдесят, а то и больше.</P> <P>Василий нехотя обронил:</P> <P>– Посудой грешно разбрасываться, у нас на селе таких не любили.</P> <P>– Любят, это, в твоем селе пустую посуду.</P> <P>– Я твою родину не оскорбляю, и ты мою не оскорбляй, – взглянул на часы, – черт, время идет, а барина все нет.</P> <P>Тишков поторкал за дюралевые края дыры, стал ее осматривать, как покупатель осматривает вещь, которая ему не нравится, но покупать, видимо, придется.</P> <P>– Это, его проще под пресс.</P> <P>Сябрукович промолчал.</P> <P>Тишков упрямо добавил:</P> <P>– Нет, это, его надо под пресс, – и стукнул кулаком по гулкому металлу.</P> <P>Сябрукович подошел к летной кабине:</P> <P>– Иди сюда, Это, иди.</P> <P>– Не д-д-дра-азнись.</P> <P>– Я не дразнюсь, я – злюсь. Видишь!?</P> <P>– Н-н-ну, вижу, к-к-к... это, кровь. Как знаешь, а начальнику, это, э… скажу, что овчинка выделки не стоит. Он, это, тоже в комиссии.</P> <P>– Не дури, Тишков, вроде бы с тобой всегда по-хорошему.</P> <P>– Н-не дурю. Ты о нас подумай. Мы з-з-задыха-аемся, люди с ног валятся, каждый второй прилетает с дырками.</P> <P>Тишков громко кричит, а когда кричит, заикание у него пропадает:</P> <P>– Дневальный!!! Позови Митрохина!.. Митрохин, иди сюда!</P> <P>Митрохин рад хоть на минуту вырваться из ангарного ада. Там, правда, гудят вентиляторы, но это гудение напоминает гул пламени в печи. Он рад, что начальник позвал его, и пока идет, достает сигарету, прикуривает. Затягивается глубоко, словно и вовсе не собирается выпускать дым. Наконец изо рта медленно течет тонкая сизая струйка. После нескольких затяжек от сигареты ничего не остается. Только фильтр. Он разминает его в пальцах, растирает, желтые крошки слетают наземь.</P> <P>Митрохин в своем деле дока:</P> <P>– Двигатели на нем как?</P> <P>– Хорошие двигатели, – с готовностью отзывается Сябрукович.</P> <P>– Ты его, это, не слушай, у него все хорошее, – машет рукой Тишков.</P> <P>Митрохин гладит машину:</P> <P>– Значит, двигатели пашут.</P> <P>– Пашут, еще как…</P> <P>– Ну вот, значит переставим их на “ третий”. Там никудышные, пыль съела, а жестянку в утиль.</P> <P>– Ах ты, гробовщик! Да вас самих надо в утиль, ведь лучший вертолет…</P> <P>– Был, был… Сябрук, извини. Не огорчайся, получишь новый…</P> <P>– Ничего, у комиссии свои выводы будут.</P> <P>– Это, ну и дурак же ты, Сябрук.</P> <P>– У нее будут те, какие мы ей подскажем, – улыбнулся Митрохин.</P> <P>Сябруковичу вспомнился один старый армейский анекдот, и он решил подыграть под него.</P> <P>– Знаешь, что Тишков, напишу-ка я своему тестю, как вы здесь свой интернациональный долг выполняете. Мужик он деловой, пусть сделает соответствующие выводы.</P> <P>– Какому, это… еще тестю? – насторожился Тишков. Ему подошло время получать майорскую звезду, и он очень переживал, чтобы не задержали срок.</P> <P>– А ты зайди, я тебе его фотку покажу.</P> <P>– Постой, постой, как же ты с таким тестем сюда попал? У кого тести при звездах… Люди как говорят, яблоко от яблони недалеко падает, – состорожничал старший лейтенант Митрохин, – да еще в старлеях здесь ошиваешься.</P> <P>– Не ошиваюсь, а служу. Он меня, как Суворова. Мужик принципиальный. Ты, говорит, Василь, везде послужить должен, а потом за мной дело не станет. Мне, ребята, орден нужен, и рвану я от вас скоренько при хорошем стечении обстоятельств, конечно. </P> <P>– Второй год длится твое скоренько, – съязвил Митрохин, – болтай больше.</P> <P>– Можете не верить, но потом не обижайтесь.</P> <P>Последние слова Сябруковича прозвучали очень убедительно. Тишков с Митрохиным переглянулись:</P> <P>– Ну и сволочь же ты, Сябрук, очень даже порядочная!</P> <P>– Какая есть. “Фанты” открыть?</P> <P>– Давай!</P> <P>У ангара взвизгнул тормозами “уазик”. Сябрукович машинально сунул в кабину вертолета бутылку и поправил комбинезон. Старший из комиссии, полковник, дружески поздоровался со всеми за руку:</P> <P>– Мда-а, сильненько, сильненько…</P> <P>Его слова стали сигналом приехавшим с ним офицерам, и те сразу приступили к осмотру машины.</P> <P>Длился он не долго. Все было на виду. Да и комиссия состояла из людей, поднаторевших в своем деле. Они могли без запинки отчеканить по поводу неисправности любого узла, агрегата, подлежат ли те восстановлению или нет, сколько на это уйдет времени и отразится ли ремонт на летательных свойствах аппарата.</P> <P>– Пусть ремонтируют, товарищ полковник.</P> <P>– Согласен.</P> <P>Сябрукович широко улыбнулся:</P> <P>– Тогда разрешите приступить…</P> <P>Полковник на прощанье опять пожал всем руки, словно выполнял любимую процедуру.</P> <P>– Трудитесь!</P> <P>Когда “уазик” ревнул двигателем в сторону штаба полка, Сябрукович деланно развел руками:</P> <P>– Ну, а вы чего-то ерепенились. Мы еще на нем полетаем, пошебуршим в горах-долинах.</P> <P>– Во, п-п-придурок, – вздохнул чему-то Тишков.</P> <P>К обеду из ангара выкатили для передачи в эскадрилью отремонтированный вертолет, а на его место поставили “семнадцатый”.</P> <P>– Ну так, – облегченно вздохнул Сябрукович, – а то “ третий”. С детства троек не люблю. Не везучие они. И хлопцы спасибо скажут. Машина-то нас вытащила. Под пресс, под пресс…</P> <P> </P> <P>(Продолжение следует)</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?46966'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=46966'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]