Спонтанный пневмоторакс (фантастическая быль) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/32794/index.shtml'>Стрегло Владислав</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/47110/1.jpg" width="145" height="113" alt="Спонтанный пневмоторакс (фантастическая быль)"></a> <span class="date"><span>16 июля 2009 09:29</span></span> <h3><i>Автор:</i> Владислав Стрегло (г. Сургут)</h3> <h2>Спонтанный пневмоторакс (фантастическая быль)</h2> <P>Вещица действительно была интересной. Это был брелок, выполненный в виде человеческого черепа. Некоторое время я вертел его в руках, внимательно изучая. Во время учебы в институте я по каждой бороздке, по каждому шву и отверстию черепа сдал зачет. Все это я находил сейчас на предложенной мне миниатюре. Было чувство, что я держу натуральный череп, только цепочка из желтого металла с оригинальной защелкой на конце, исходящая из лябдовидного шва, нарушала это ощущение.</P> <P>- Что это? – повторил я вопрос.</P> <P>- Ключ. Ключ к вашей новой, бездефицитной жизни, уважаемый доктор. Эпоха всеобщего дефицита теперь не про вас. Это мой талисман, и я дарю его вам. Он – говорю вам совершенно ответственно – чудодейственен, в пределах человеческих желаний. Вы сейчас сами в этом убедитесь. Вам нужен уголь? Пожалуйста! От вас, Марат Васильевич, требуется только взглянуть в глазницы талисмана с мыслью об угле. И все! И больше ничего! Ну же, посмотрите в глазницы и подумайте об угле. Взгляните и подумайте! Не бойтесь! – внушал мне Райский, пронзая меня своим кинжальным взглядом.</P> <P>Я не боялся. Я вообще мало что соображал, попав под власть этого человека, только непонятная тревога и волнение, как перед совершением преступления, охватили меня. Темные провалы глазниц смотрели на меня. «Уголь», - пронеслось в моем сознании. И в тот же миг провалы озарились переливчатым радужным светом. Цвета радуги быстро сменяли друг друга и закончились яркой вспышкой белого света. Густая темнота вновь заполнила провалы глазниц.</P> <P>- Ну, вот и все! – с непонятным мне облегчением произнес Райский. – Вот и все – дело сделано! Просто – не правда ли?</P> <P>Я сидел опустошенный и молчал, пытаясь осмыслить происходящее. Райский, заметно уставший, но явно удовлетворенный, молча сидел, откинувшись на спинку кресла и пристально ощупывал меня взглядом.</P> <P>- Что произошло? – нарушил я молчание.</P> <P>- Мы козырнули! И наш козырь не перебиваем! В этом сейчас убедился и несчастный Иван Семенович, - ехидно улыбаясь, пояснил Райский.</P> <P>- Что с ним?</P> <P>- Ему сейчас очень плохо. Смотрел Митюхин по телевизору концерт и чихнул – с кем не бывает? Да вот беда – кольнуло резко в правом боку, и дышать сразу стало трудно. Воздух – предел его мечтаний сейчас. Безбрежный океан этого продукта природы – единственный данный человеку в неограниченном количестве, и совершенно бесплатно – стал ему недоступен. Вот когда человек узнает истинную цену этого продукта! Все готов отдать за право пользования им! Но мы люди скромные, и возьмем только машину «орешка».</P> <P>Райский захихикал, удовлетворенно потирая ладони. Я был поражен.</P> <P>- Герман Адамович, но это же жестоко! Это – жестокая провокация с нашей стороны! И, прежде всего – с моей!</P> <P>- Ой, ли?! Если говорить о провокации, то, прежде всего, она с его стороны! Это он – провокатор! Вы сами видели терриконы* угля на складе, но для вас у него угля нет. На вашем холоде он и его начальство греют руки. За весь день сегодня было отправлено девять машин угля, из них две – «налево». Машин не хватает? Смешно об этом говорить! Совести у них не хватает. А клин вышибают клином. Он, и только он спровоцировал нас на этот шаг, и никаких сомнений на этот счет у вас не должно быть!</P> <P>- Но безнравственность лечить безнравственностью – сверхбезнравственность, - возразил я.</P> <P>- Хм…, - криво улыбнулся Райский. – А как же: «Эх, попался бы ты мне на стол, начальник...»? – процитировал он мою мысль, и это меня уже не удивило.</P> <P>- Ну… сорвалось в сердцах… - залепетал я.</P> <P>- Э-э-э, нет! Не нужно так, Марат Васильевич! Это, если хотите знать, не по-медицински! Это даже совсем не по-медицински! Медик, как никто другой, должен ответствовать за свои слова – я так понимаю. Но вы ведь правы! Нет более действенного средства для лечения нравственного недуга, чем физический недуг! Да вам ли, врачу, мне говорить об этом? Кто, как не вы, зрит слезы раскаявшегося грешника, стоящего у последней черты? О чем он мыслит? Все мысли его – о спасении души! А перед ним – бездна! Тартарары! Конечно, не надо думать и даже надеяться, что возвращенный к жизни вашим искусством, он станет совсем другим – легкомыслие человека не имеет границ. Порой, кажется, что он лишен способности осознать опыт своей жизни, не говоря уже об опыте человечества. С поразительными вещами приходится сталкиваться: люди, изучающие этот опыт, пишут книги, читают лекции, спорят между собой. А страной правят откровенные невежды и проходимцы, которым наплевать на все в мире, что не касается их личных интересов. Хоть возьмите наше правительство: страна на грани краха, а они в ордена гуляются! Ой, Марат Васильевич, какие там дела творятся! Рассказать – не поверите! А поверите – инфаркт получите. Лучше не надо! Но это – к слову, отвлекаться не будем.</P> <P>И все же, Марат Васильевич, постояв на краю своей могилы, человек этого уже не забывает. И с этого момента задумываться начинает человек о вещах, о которых раньше не думал. Хотя греховодить будет до конца дней своих.</P> <P>- Все равно это безнравственно, - упорствовал я.</P> <P>Некоторое время Райский удивленно смотрел на меня и молчал.</P> <P>- Ну, хорошо, – наконец заговорил он. – Тогда назовите мне нравственные методы воздействия. Может тюрьма? Ничего более безнравственного, чем тюрьма, человечество не придумало! Это издевательство над природой человека, где так называемое воспитание основано на самых жестоких приемах дрессуры. Но если дрессировка животного призвана развить у него мыслительные процессы, возвысить его над ему подобными, то у человека она вызывает обратный эффект: отупляет духовность его и, что самое страшное, вызывает атрофию высшей функции разума – сознательности. От этой школы «воспитания» общество в немалой степени страдает само, но никто над этим не задумывается. Получается так потому, что в основе лежит безнравственный принцип. А в нашем случае наоборот – нравственность будет стимулироваться. Так что, уважаемый Марат Васильевич, как хотите, но согласиться с вами я не могу.</P> <P>- Мой долг – борьба с физическим недугом, а не порождение его. «Noli nacere»** – мое основное правило, - продолжал сопротивляться я.</P> <P>- Да, конечно, - устало согласился он и неожиданно спросил: - Марат Васильевич, какое, по вашему мнению, самое большое горе может быть у человека?</P> <P>- Смерть ребенка, - ответил я, вспомнив свое отчаяние у постели тяжело больной дочки.</P> <P>Райский вздрогнул, и его лицо исказила гримаса страдания: он зажмурил глаза, уголки его рта опустились, мелко задрожал подбородок.</P> <P>- Ужасное горе! – воскликнул он. – Сверхгоре! Вместе с ним гибнешь и ты в своем будущем! И никто во всем мире не может тебе помочь. Одни сострадания! Враги сострадают! Невосполнимое, безутешное горе! До конца дней твоих кровоточащая рана! Но… - коварная улыбка сменила страдание на его лице, - есть горе и пострашней – когда в отпетом негодяе ты видишь свое чадо, которое ты растил, лелеял, видел в нем себя в будущем. Не услышишь слов искреннего сострадания. Враги злорадствуют! Ты один во всем мире со своим безутешным горем. Проклятие! Позор! Одиночество… До конца дней – гноящаяся рана. Морально больной человек намного обременительней, чем с физическим недугом. А что касается лично меня, то на вершину Эвереста я предпочту отправиться с порядочным безногим, чем со здоровым мерзавцем.</P> <P>Я продолжал упорствовать.</P> <P>- Ну, что же: нет – так нет, - неожиданно легко согласился он. – Это ваше право.</P> <P>- Возьмите, - подвинул я ему талисман.</P> <P>Он совсем было взял его, но неожиданно остановился.</P> <P>- А знаете, Марат Васильевич, давайте не будем торопиться – оставьте его себе на память о благодарном пациенте. Воспользуетесь вы им, или нет – ваше право. Места он занимает самую малость и, как говорится, «есть не просит». А в жизни всякое может случиться, и тогда я – вот он – рядом, - жестом ладони Райский указал на череп. – Правила пользования талисманом вы усвоили, но на некоторые моменты я должен обратить ваше внимание. Они просты, и вы их легко запомните. Во-первых, желания должны быть сугубо личные: никаких любезностей, никаких просьб за кого-то! Исключено! Вам дай волю – вы таких «добрых» дел натворите, что от Земли один дымок поднимется. Во-вторых, нельзя требовать возврата назад – время необратимо. Назад это – смерть. Не забывайте об этом, пожалуйста. В-третьих, знайте, что он еще и смертоносное оружие. Если вам будет грозить опасность, прикажите: «спаси». Что такое «ruptura vera cordis»*** – не вам, доктору, мне объяснять. Не бойтесь его потерять – он не теряем. Больше того, где бы вы его ни оставили, при одной мысли о нем – он окажется в вашей руке. Думаю, излишне говорить о тайне моего подарка: нарушение – быть беде.</P> <P>Вот, пожалуй, и все. А мне теперь пора – бедолага Митюхин поспешает к своему спасителю. Все моральные издержки за него, дорогой доктор, полностью беру на себя – вы не ведали, что творили. Рад нашей встрече, и, думаю, что еще пригожусь вам.</P> <P>Райский встал и направился к двери.</P> <P>- Когда вы заберете талисман? – остановил я его вопросом.</P> <P>- Пусть это вас не волнует – подарки не забираются. Но после вашей кончины – живите тысячу лет – он будет изъят, - с улыбкой удовлетворил он мое любопытство и вышел.</P> <P>Уже стоя в коридоре, он повернулся и внушительно произнес:</P> <P>- Так не забывайте о необратимости времени!</P> <P>Дверь закрылась. Таким он и врезался в мою память – твердо стоящий на широко расставленных ногах в дверном проеме.</P> <P>В следующее мгновение дверь распахнулась – Райского уже не было, как будто он провалился сквозь пол. Вбежавшая медсестра сообщила, что в санпропускнике задыхается больной. Я поспешил туда на встречу с изувеченным мной человеком.</P> <P>На носилках лежал мужчина с посиневшим до черноты лицом, с вздувшимися до предела венами шеи, глазные яблоки уплывали под лоб. Сквозь частое, напряженное дыхание неразличим был его шепот.</P> <P>- Воздух… дайте… воздух… доктор… умираю… - разобрал я, приблизившись к нему, чтобы прослушать легкие.</P> <P>Над правым легким выслушивалась могильная тишина. Диагноз мне был ясен: правосторонний, напряженный спонтанный пневмоторакс.</P> <P>- В перевязочную! Быстро! – распорядился я, и сам побежал готовиться к операции.</P> <P>Произведенная пункция плевральной полости, подтвердила диагноз: едва я извлек стилет – из плевральной полости вырвалась струя сжатого воздуха. С каждым вдохом дыхание становилось глубже, и лицо больного светлело. К окончанию перевязки оно совсем просветлело, и я узнал в нем начальника угольного склада. Удивительно, но за все время работы с больным я ни разу не вспомнил Райского, даже не давал себе отчета, что передо мной лежит Митюхин. Теперь же все стало на свои места, и восторг души, который испытывает хирург после оказания действенной помощи больному, потух: спасенный мной больной был жертвой моих житейских проблем. Я это чувствовал, и мне было не по себе. Митюхин лежал, закрыв глаза, то ли приходя в себя после пережитого, то ли наслаждаясь восстановленным дыханием. Я распорядился насчет лекарственных назначений, и пошел к себе в ординаторскую. Чувствовал себя отвратительно: было ощущение, что совершил мерзкий поступок, о котором стало всем известно, я попал в фокус осуждения и не могу найти оправдания. Я прилег на диван, чтобы заснуть. Но спалось плохо: часто просыпался, ходил проведать свою жертву. Митюхин спал сном праведника, свободно вдыхая воздух в свои расправленные легкие.</P> <P>Утром вся эта фантасмагория показалась просто сном. Но, увидев на столе талисман, понял, что это был не сон. Я швырнул его в ящик стола и запер.</P> <P>Митюхин встретил меня приветливой улыбкой – было видно, что за ночь он хорошо отдохнул. Я спросил его о самочувствии.</P> <P>- Спасибо, доктор, чувствую себя как после воскрешения. Я ведь со своими уже попрощался, - со смущенной улыбкой ответил он, но неожиданно смешался, внимательно посмотрел на меня и спросил: - Доктор, это вы были вчера на складе?</P> <P>- Да. Был, - с печальной улыбкой подтвердил я.</P> <P>Митюхин отвел взгляд, лицо его помрачнело.</P> <P>- Да-а-а… Дела-а-а… Видно, есть все-таки Бог на свете, - помолчав, задумчиво произнес он.</P> <P>«За Бога – не знаю, а вот то, что черт свел нас – знаю наверняка», - подумал я.</P> <P>- Да не расстраивайтесь, Иван Семенович, - бодрым голосом, превозмогая ощущение лицемерия, постарался успокоить я больного. - Это ваша работа, и, я понимаю, что ничего другого вы мне предложить не могли. Мы ведь, увы, тоже не всегда в силах помочь нашим пациентам. Все нормально! Не расстраивайтесь! Главное – ЗДОРОВЬЕ!</P> <P>-Так-то оно – так.… Да не совсем, - с грустной задумчивостью произнес Митюхин. – Знаете, доктор, надо… - начал было он, но я оборвал его.</P> <P>- Ничего сейчас не надо, Иван Петрович. Сейчас надо выздоравливать! Наживное все, кроме здоровья. Сейчас вам нужен только покой! Думаю, что все будет хорошо.</P> <P>Процесс выздоровления протекал нормально, и на третьи сутки я разрешил больному ходить. В этот же день, улучив момент, когда я был в ординаторской один, он зашел в ординаторскую.</P> <P>- Вы уж извините, Марат Васильевич, что оно так получилось, - повел он разговор, усевшись в кресло, в котором совсем недавно сидел Райский. – Неприятно, конечно, но это дело поправимое. Вы дайте мне свой адрес, и скажите, когда доставить уголь.</P> <P>- Желательно быстрее. Угля, действительно, осталось на несколько дней. Не рассчитал! «Ведьма» была права – плохой я хозяин, – покаялся я.</P> <P>- Не один вы такой, - улыбнулся он. - Давайте – завтра?</P> <P>- Давайте! Отлично! – возликовал я, чувствуя, как гора угля сваливается с моих плеч.</P> <P>-Тогда разрешите воспользоваться телефоном?</P> <P>- Да, конечно. А как с оплатой?</P> <P>- Да что оплата…. Пусть это будет моим подарком.</P> <P>- Нет! Спасибо, конечно, но – нет. Вы и так меня выручили.</P> <P>- Ну, как знаете…. Накладная будет у водителя, с ним и рассчитаетесь. И на будущее, Марат Васильевич, запишите номер моего телефона. Нужно будет – звоните, и решим вопрос.</P> <P>Начальник угольного склада снял трубку телефона.</P> <P>Когда на следующий день я вернулся с работы домой, во дворе меня радостно встретила алмазно-искрящаяся куча «орешка».</P> <P>На десятые сутки Митюхин в удовлетворительном состоянии был выписан из отделения. Прощаясь, я задал ему вопрос: можно ли организовать отпуск угля со склада по такому же принципу, как мне. Вопрос был неожиданный для него.</P> <P>- Вообще-то… в принципе… думаю… что можно, - озадаченно ответил он. - Но, нельзя! – видимо, до конца проанализировав вопрос, уже твердо ответил он.</P> <P>Еще дважды – до получения квартиры – я обращался к Митюхину со своей угольной проблемой, и он каждый раз с нескрываемым чувством благодарности решал ее. Должен отметить, что вскоре после его выписки беспокоившее меня все эти дни чувство угрызения совести быстро исчезло и даже сменилось чувством удовлетворенности. Воспоминание об этом случае вызывало у меня улыбку. Когда талисман оказывался у меня в руках, я испытывал незнакомое мне чувство власти, возвышающее меня в собственных глазах. Оно влекло меня! И в то же время страшило. Я стал замечать, что, сталкиваясь с житейскими проблемами, слышал голос Райского: «А ну-ка, Марат Васильевич, давайте посмотрим – что покажет! Смелее, доктор!» Я долго не поддавался этому соблазну. И все же однажды…</P> <P>В тот день, возвращаясь с работы, я заехал на бензозаправку – стрелка датчика уже лежала на нуле. Я увидел колонки, обвитые, как удавами, заправочными шлангами, и мне стало грустно. Я почувствовал себя как камикадзе, который, прилетев к цели, не обнаружил ее, а на обратный путь горючего нет. Но, в отличие от камикадзе, у меня был шанс, и я решил его использовать. Припарковав в сторонке машину, я подошел к окошку диспетчерской. Там, за окном, две молодые женщины азартно беседовали.</P> <P>- Хозяечка, выручи – на «нуле» доехал, - заблеял я.</P> <P>Хозяйка, оторвавшись от беседы, повернула ко мне должностное лицо:</P> <P>- Вы что, не видите, что бензина нет?!</P> <P>- Мне хоть три литра до гаража доехать, - жалобно заскулил я, после чего со мной можно было уже совсем не церемониться.</P> <P>- Рожу я его тебе, что ли?! – бросила она мне, возвращаясь к беседе.</P> <P>Родить мне бензин она не могла – я это знал. Мне стало ясно, что скорее камикадзе сможет заправиться горючим в небе над океаном, чем эта миловидная женщина разродится им. Я вернулся к машине, обдумывая ситуацию. И тут на площадку станции лихо въехал «москвичонок» и подрулил к бензоколонке. Из машины выскочил юркий паренек. Он приветливо помахал ручкой женщинам за окном, и вставил пистолет шланга в горловину бака.</P> <P>- Валюша, лей полный! – парень провел ребром ладони по горлу.</P> <P>В ту же секунду автомат услужливо загудел, заполняя пустое чрево машины дефицитной энергией. Парень подбежал к окошку, расплатился деньгами вместо талонов и задержался, что-то рассказывая. Рассказывал он что-то смешное – слушательницы покатывались от смеха. Их веселье прервал шум изливавшегося из переполненного бака бензина. Парень бросился к автомобилю, отсоединился от колонки и лихо умчался. По асфальту текли литры необходимого мне бензина.</P> <P>- Ну, стерва, пеняй на себя! Сейчас ты, как и положено, в муках мне его родишь! – в гневе подумал я, и сразу же ощутил в кулаке прохладу талисмана Райского.</P> <P>Я разжал кулак – наши взгляды встретились, и темные провалы глазниц тотчас засветились радостным светом. Я посмотрел на помещение, и увидел как оживленно говорившая заправщица вдруг осеклась, повернулась всем корпусом к окну и, сделав глубокий вдох, зажмурившись, чихнула. Подруга что-то сказала и затряслась в смехе. Наверное, она пожелала подруге здоровья, но его-то в это самое мгновение у нее не стало: ее лицо исказила гримаса страдания и она схватилась руками за правый бок. Я видел, как она тяжело задышала, и лицо ее потемнело. Померкший взгляд заскользил по двору и задержался на мне. В нем было страдание, укор, мольба о помощи. Я бросился в помещение. Растерянным взглядом встретила мое появление подруга.</P> <P>- Она чихнула… - начала женщина, но я прервал ее.</P> <P>- Я все видел. Я – врач. Ее нужно срочно доставить в больницу. Но у меня, действительно, пустой бак.</P> <P>- Подъезжайте… к третьей… колонке… Клава… залей… полный…. –распорядилась задыхающаяся Валя. - Доктор… дайте… воздух… нет… воздуха… - взмолилась она. </P> <P>В отделении я сделал все, что нужно, и через неделю мы уже прощались, довольные состоявшимся знакомством. С этого дня энергетический кризис, поразивший планету, меня не касался. </P> <P>Должен отметить, что угрызений совести я не испытывал: «она спровоцировала меня» – объяснял я себе свой поступок, и моя совесть с пониманием воспринимала объяснение.</P> <P>Следующее мое «преступление» связано с получением квартиры. Вселиться в долгожданную трехкомнатную квартиру на пятом этаже в новой «пятиэтажке» мы не могли: мама из-за резкого ухудшения состояния стала нетранспортабельной. Болезнь медленно, но верно прогрессировала, и мы с напряжением ждали развязки. А спустя пять месяцев я по приглашению явился в ЖЭК, где был ознакомлен с содержанием полученного анонимного письма. «Доброжелатель» утверждал, что квартира получена мной незаконным путем, так как являюсь домовладельцем; что она мне не нужна – поэтому десять месяцев пустует «в то время как…». Я объяснил ситуацию – меня поняли и отпустили с миром. Но вскоре по этому же вопросу меня вызвали в горисполком. И там после предоставления заключения медкомиссии о состоянии здоровья мамы меня поняли. Но «доброжелатель» не успокаивался – через некоторое время меня вызвали в прокуратуру, где, выслушав мои объяснения, предложили все-таки немедленно вселиться. В противном случае будет создана «комиссия по проверке факта», и тогда… «всякое может случиться». Я резко ответил, что пусть будет «всякое», но вселиться сейчас у меня нет возможности. </P> <P>В тот же день, вечером, я связался по телефону со знакомым юристом. Выслушав меня, юрист подтвердил, что если будет создана комиссия, у меня могут быть неприятности. Предложил два варианта решения вопроса: первый – оптимальный – встретиться и поговорить с автором письма; второй – вселиться. Второй вариант отпадал сразу. Оставался первый, и я извлек талисман. Если бы я знал кто он, в этом не было бы необходимости – я встретился бы с ним, и, уверен, он понял бы меня. А так он вынудил меня прибегнуть к этому коварному методу.</P> <P>Уже через час я занимался моим задыхающимся «доброжелателем». Ни лицо, ни его фамилия – Воронов – ничего мне не говорили. «Кто ты? И откуда ты взялся на мою голову?», - думал я, расправляя его спавшееся легкое. </P> <P>Когда я вышел из операционной, меня в коридоре остановила женщина.</P> <P>- Марат Васильевич, я – жена Воронова, - приветливо улыбаясь, представилась она. – Скажите, как он там? Что с ним? </P> <P>Я объяснил ей ситуацию и в заключение поинтересовался, откуда она меня знает. </P> <P>- Соседи мы ваши. Этажом ниже живем, - пояснила она с такой же приветливой улыбкой.</P> <P>«Какого же рожна вам от меня нужно?!» - хотелось мне крикнуть ей.</P> <P>- Ну, вот и познакомились, - сухо бросил я и ушел, не став слушать слов ее благодарности.</P> <P>Отношения с Вороновым у меня сложились необычные. То ли неизвестная мне злоба на меня, то ли чувство вины за содеянное мешали проявлению у него чувства благодарности, которое он, безусловно, должен был испытывать ко мне. Чувство неловкости и сдержанности я постоянно ощущал с его стороны.</P> <P>Во мне же от былой злости не осталось и следа. Но и угрызения совести я не испытывал. Наоборот – было приятное чувство удовлетворения. Удивительное это чувство – оно порождает в человеке великодушие! Для Воронова я сделал все, что мог, и уже через неделю жена забирала его домой. Улучив момент, она попыталась всучить мне бутылку коньяка, но я категорически отказался.</P> <P>- Обижаете, Марат Васильевич, мы ведь от чистого сердца, - смущенно оправдывалась она.</P> <P>- Я понимаю вас. Только прошу отблагодарить меня иначе: не пишите, пожалуйста, больше на меня кляузы, - учтиво попросил я.</P> <P>- Ка… какие… кляузы? – пролепетала она, бледнея, и с ужасом глядя на меня.</P> <P>- Мне все известно. Только вот понять не могу: зачем это вам нужно?</P> <P>Она опустилась на стул и заплакала.</P> <P>- Простите, Марат Васильевич. Нечистый попутал. Нас пятеро душ. А нам двухкомнатную дали. Куда только муж ни обращался – как в стену! Один прохиндей взялся помочь – тыщу запросил. Дали мы ему, паразиту, деньги, а он – ни квартиры, ни денег. А тут слышим, трехкомнатная – мечта наша – пустует, ну и….</P> <P>- Я искренне вам сочувствую, но все же при чем здесь я?</P> <P>- Да в сердцах все это случилось, Марат Васильевич! - истерично вскрикнула она. - Понимаете – в сердцах! Вы совсем не при чем! Я и видела-то вас на лестнице всего раза два. Пожить мы хотели по-людски после бараков, и – на тебе! Так в бараке у нас площадь была – хоть в футбол играй, только что без удобств и сыро было. А сейчас ютимся, как на вокзале. Раскладушку на ночь ставлю! А дети – мальчик и девочка – растут, и скоро расширяться нужно будет. А это денег больших стоит! Таких денег сейчас не заработаешь – их только украсть нужно! А тот гад – тыщу выдурил! И не пожалуешься – не по закону действовали! Подавись ты нашей тыщей, проклятый! – уже почти в рыданиях неистовствовала она.</P> <P>Я был подавлен, и сожалел, что затеял этот разговор. С большим трудом мне удалось успокоить ее, заверив, что я все понял, и обиды хранить не буду.</P> <P>Через два месяца умерла мама, и мы въехали в нашу оскандаленную квартиру. Наша дочь оказалась ровесницей сына Вороновых, одноклассницей. Отношения с Вороновыми у нас сложились вполне добрососедские.</P> <P> </P> <P>После этих пережитых мной случаев моральная сторона проблемы – «Noli nacere» – намного упростилась. Во всяком случае, когда мне потребовался сверхдефицитный ремнабор для двигателя машины, я, не долго думая, обратился к Райскому, и он выдал мне директора автомагазина. По сей день я не знаю проблем с запчастями. Таким же образом, когда жена начала грызть меня, что зима на носу, а дочь и она раздеты, – моим близким знакомым стал директор ЦУМа. А в канун годовщины Октябрьской революции у меня состоялось знакомство с директором торга «Гастроном» Григорием Григорьевичем Савченко. В короткое время я обзавелся связями, причем самого высокого качества. Я стал известен в самой высокой сфере торговли! Меня уважали, меня приглашали, мне предлагали. То, о чем люди мечтали годами, из-за чего выстаивали бесконечные, скандальные очереди, мне стало доступно при помощи телефонного звонка. Мне завидовали! Коллеги окрестили меня врачом-спонтанологом. Заболевание это случается довольно редко, и его резкое учащение, да еще только на моих дежурствах, да еще у «сильных мира сего», естественно, вызывало у них удивление. Но догадаться об истинном этиологическом факторе заболевания они не могли, поэтому это звание носило шутливый характер, и не более того.</P> <P>Но вот беда – воспользоваться открывшимися передо мной возможностями я не мог. Мои житейские запросы и желания были ограничены моей зарплатой. Товарный дефицит избавлял нас от всяких соблазнов и заставлял нас довольствоваться тем малым, что мы имели. Теперь же, когда я попал в мир товарного изобилия, соблазны захватили меня, и мне стало грустно. Я оказался в положении пушкинского Черномора, похитившего у Руслана красавицу Людмилу, но лишенного возможности удовлетворить свою страсть из-за своего бессилия. Мои благодетельные пациенты быстро раскусили меня, и от них повеяло унизительным состраданием. Я стал для них неудобен – они одаривали меня своими возможностями, а я не пользовался их щедротами. В наших отношениях начала чувствоваться неловкость. Вскоре я почувствовал, что Савченко перевел меня в ранг просителей, надоедливым роем круживших вокруг него. Я предполагаю, что своими запросами оскорблял его самолюбие. Действительно, он предлагал мне в натуре натюрморты, достойные кисти Снейдерса, а я из этого великолепия довольствовался палочкой «сервелата», парой баночек шпрот и уходил довольный, как слон. Конечно же, я вызывал жалость. А благородно пожалеть можно раз, ну – два, от силы – три раза. Потом жалость переходит в раздражение. Когда я это почувствовал, я перестал обращаться к нему. Но, как известно: «что в жизни значит наш рассудок, коль нами властвует желудок?», и спустя некоторое время я вновь обратился к Райскому. В тот вечер – это была суббота – никто ко мне не поступил. Я терялся в догадках: «уж не оставил ли меня Райский?» - думал я. Но он меня не оставил – он решал вопрос по-своему, и жестоко.</P> <P>Едва в понедельник я явился в больницу, как меня пригласили осмотреть поступившего ночью больного. Это был Савченко. Райский сразил его в воскресенье за пиршественным столом, в банкетном зале ресторана, где Григорий Григорьевич отмечал свое пятидесятилетие. В тот день в отделении дежурил молодой хирург. Дренирование прошло не совсем удачно – воздух проник в подкожную клетчатку, развилась обширная подкожная эмфизема, и больной представлял собой заплывшего жиром борова с запечатанными, раздутыми веками, глазами. Мне рассказали, что он всю ночь ругался, как извозчик, и просил доставить меня – «лучшего друга». Я передренировал его, и он успокоился. Григорий Григорьевич благодарил меня и клялся в нерушимой дружбе. Отношения были восстановлены. Но Райский на этом не остановился. Как только Савченко вышел на работу, нагрянула на удивление принципиальная комиссия.</P> <P>_____________________________________________________</P> <P>Террикон* – конической формы сооружение из пустых пород, выдаваемых на поверхность земли из шахт и рудников.</P> <P>Noli nacere** (лат.) – «не навреди» - главный принцип медицины.</P> <P>ruptura vera cordis *** (лат.) – истинный разрыв сердца.</P> <P> </P> <P>(Продолжение следует)</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?47110'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=47110'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]