Спонтанный пневмоторакс (фантастическая быль) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/32794/index.shtml'>Стрегло Владислав</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/47539/1.jpg" width="145" height="113" alt="Спонтанный пневмоторакс (фантастическая быль)"></a> <span class="date"><span>28 июля 2009 09:54</span></span> <h3><i>Автор:</i> Владислав Стрегло (г. Сургут)</h3> <h2>Спонтанный пневмоторакс (фантастическая быль)</h2> <P>Драма разыгралась у меня на глазах, так как Савченко почему-то избрал меня своим исповедальником. Приход комиссии он встретил благодушно – их он пережил сотни. Но вскоре благодушие сменилось недоумением и беспокойством. Заскочив ко мне излить душу, он буквально не выпускал трубку телефона из рук: то звонил сам, то ожидал ответ, не снимая руки с трубки. От кого-то он что-то требовал, кого-то упрашивал, кому-то выговаривал и всем давал указания. И возмущался, возмущался….</P> <P>- Мерзавец! - кусал он в ярости губы после очередного разговора. – Нет, каков! А? Неделю назад коньяк жрали вместе! Одними «матрешками» игрались, а сегодня от разговора со мной его кортит! И это называется – друг! Семьями дружим! Погоди, падло, я еще Вальке открою тайну квартиры на Гоголя, 17! Он, слышишь, там вторую семью содержит – любовница и трехлетняя его дочь. Квартиру обставил – не фиг делать! Прохвост еще тот! Но ты еще пожалеешь, что не подал руки тонущему!</P> <P>-Они там, наверное, рехнулись – высказал он предположение в другой раз, недоуменно глядя на меня. – Неужели они думают, что одним мной отделаются? Нет, ребята, так в эти игры не играют. Я вас всех в одном пакете сдам, и совесть моя перед вами чиста будет, шакалы!</P> <P>Но с каждым днем он становился тише и тише. </P> <P>-Кто прислал комиссию? – спросил я его однажды.</P> <P>-А черт ее знает! Никто толком объяснить не может. Говорят - отродясь такой комиссии не было. Церберы, а не ревизоры!</P> <P>Он, конечно, не предполагал, насколько точно указал инициатора этой комиссии. Но я-то знал, что это жестокий Райский карает строптивого директора торга «Гастроном».</P> <P> А Райский продолжал давить. И я знал, что судьба моего «друга» будет ужасна, потому что видел лицо бескомпромиссного судьи его. Но помочь я не мог, помня категоричное: «никаких просьб за кого-то».</P> <P>Так оно и случилось. Однажды Савченко ввалился ко мне без обычного предупреждения по телефону. Рухнув в кресло, он отрешенно выдохнул:</P> <P>- Все! Вот теперь полный амбец!</P> <P>- О чем вы? Кому конец? – не понял я.</P> <P>- Мне! Мне полный амбец! Меня теперь любая козявка обидеть может! Э-хе-хе…! – застучал он вдруг кулаками по голове.</P> <P>- Григорий Григорьевич, успокойтесь! Давайте без истерики. Расскажите в чем дело.</P> <P>- Из партии меня только что шугнули. Это – конец! Полнейший конец! «Ату его!». Это – тюрьма!</P> <P>Он закрыл лицо руками и заплакал, изливая свои страдания.</P> <P>- А друзья?! Нет врага опаснее, чем твой лучший друг! Сволочи! Шарахаются, как от чумового. Позавчера был День работников торговли – наш же праздник – так начальник даже не поздравил. На банкет не пригласили, хотя, как всегда, всю ночь гудели в «Юбилейном». Мундир, видите ли, запятнал! Да я же о каждом знаю, кто чего стоит! Каждый в грязи по самые уши! И чем выше – тем грязнее! Ведь вы там, на верху, не тюрьмы боитесь. Тюрьма для вас – дом родной! Санаторий! «Вышак» вас страшит, ворюги проклятые! Я по сравнению с вами – херувим небесный! Я даже не удивлюсь, если меня суд оправдает. Поджали все хвосты! Начальник вызвал: «Помолчи, Гриша, и добро не забудется. И «там» жизнь тебе скрасим, и выйдешь – нашим будешь. О семье осиротелой подумай! Не ты – первый, не ты – последний. Будь мужественным!». Эх, Пал Палыч, знал бы ты, благодетель, как я рад был бы, если бы ты своим присутствием скрашивал мне жизнь «там»! Ведь я один несу наш общий крест! За что мне такая кара?! Как-то мне одному «там» среди уркаганов? </P> <P>«…И повалило из него его гнусное нутро» - вспомнились слова Райского.</P> <P>Савченко долго изливал желчь, то успокаиваясь, то опять заливаясь горючими слезами. Я вызвал дежурную сестру и велел сделать ему успокаивающее. Он охотно принял укол и, успокоившись, обратился ко мне с просьбой.</P> <P>- Марат Васильевич, я только теперь понял, кто меня окружал. Из всех моих друзей, только ты оказался порядочный! Мне жаль, что я не видел этого раньше….</P> <P>«Гриша, Гриша, - подумал я, - знал бы ты мою роль в своей беде – расшиб бы сейчас кресло, на котором сидишь о мою голову, и вины бы за собой не чувствовал. И сидеть бы тебе было веселее».</P> <P>- …Но я еще вернусь, и мы еще подружим! А сейчас я тебя Христом-Богом прошу: дай мне передохнуть от всего этого. Я ужасно устал. Дай мне собраться с силами, чтобы пережить этот кошмар.</P> <P>Я видел, что силы его на исходе, что он действительно нуждается в срочном отдыхе, и госпитализировал его с диагнозом «обострение язвенной болезни», которая, по случаю, у него была. Но уже через три дня его историю болезни затребовал главврач и, внимательно ознакомившись с ней, предложил мне ускорить обследование, так как больным интересовались «органы».</P> <P>Вскоре Григорий Григорьевич покинул больницу. Но десять дней отдыха сделали свое дело: уходил отдохнувшим, набравшимся сил для борьбы за свое существование.</P> <P>Его я увидел еще один раз, незадолго до суда – осунувшийся, постаревший пришел он ко мне, предварительно спросив по телефону разрешение. Теперь он не плакал, а только уставшим голосом поносил на чем свет стоит следствие.</P> <P>- Раскатали меня, Марат Васильевич, как хотели. Мастера – ничего не скажешь! Высосали из меня все, как паук высасывает муху. Кому только я не давал! И все берут. Без зазрения совести берут. А даю потому, что смерть как в тюрьму не охота. Вчера десять тысяч отнес «для судьи». Жена уже взбунтовалась: «С чем нас оставишь?!». Дура! А в общем-то она права – нутром чую, что плакали мои денежки. Вернусь – костюм купить будет не за что. Но пусть только «они» меня не встретят за мое молчание! Я тогда заговорю! Ох, заговорю! Если, конечно, за это время их не пересажают. А сейчас мне одного хочется – скорей бы суд. Устал я.</P> <P>В тот день мне перепала бутылка коньяка, и мы потихоньку «приговорили» ее «на посошок». Он ушел взбодренным, повеселевшим, глубоко благодарным «своему лучшему другу».</P> <P>Ему дали семь лет ИТК с конфискацией имущества. Он и сейчас где-то мотает срок, продолжая недоумевать по поводу причины случившегося с ним несчастья.</P> <P>А вместо Савченко Райский свел меня с милейшим Иосифом Борисовичем Канарским, которому мы и обязаны за этот натюрморт.</P> <P>Но смена покровителя моего положения не улучшило – нереальные соблазны постоянно точили мое сознание. В глазах жены я давно выглядел неудачником, и ощущал ее презрение. Скандалы дома шли один за другим, как тайфуны над Японией.</P> <P>И однажды, после очередного скандала, задумавшись над беспросветным своим существованием, я обратился за помощью к Райскому. Я попросил его помочь найти мне необременительную для моей работы подработку. Ничего конкретного я не просил, и полностью положился на волю моего всемогущего покровителя. Талисман принял мое пожелание, и я стал ждать. Я чувствовал приближение переломного момента в своей жизни и волновался. Ждать пришлось долго – не менее двух часов. Но вот во двор больницы, завывая сиреной и мигая «маячком», влетела «скорая помощь». Я пошел навстречу своей судьбе.</P> <P>…Он находился уже в предкоматозном состоянии. Помощь ему требовалась незамедлительная, и разглядывать своего будущего спасителя мне было некогда. Единственно, что запомнилось от первой встречи – приличный пижамный костюм сиреневого цвета, сливавшийся с цветом кожи его лица, и большая, клином уходящая к затылку, лысина. На мое появление он уже не отреагировал, и я, не осмотрев, велел санитарам нести его в перевязочную.</P> <P>Возле него суетилась женщина. Едва я направился к выходу, она бросилась ко мне и вцепилась руками в мой халат.</P> <P>Это была довольно полная особа лет тридцати пяти. Было видно, что этот возраст ее уже не устраивает, и она всеми силами, грубо попирая чувство меры, старается задержаться в «легкой» возрастной категории. Косметика, применяемая ей с этой целью, придавала ее лицу кукольно-удивленное и глупое выражение. На ней был яркий, аспидного цвета костюм с брюками «бананами», скрывавший расплывшиеся формы ее тела.</P> <P>- Доктор, я – его жена. Вы должны спасти его, - дрожащим голосом запричитала она. – Вы не представляете, что это за человек.</P> <P>- Кто он? – машинально спросил я.</P> <P>- Вообще-то он учитель… - замялась она.</P> <P>- Учитель?! – не сдержал я удивления. – Что он преподает?</P> <P>- Он преподает историю, но не в этом дело. Он такой человек! У нас много друзей! Его зовут Андрей Константинович Иволгин. Не слышали? Нет. Ну, ладно. Когда это случилось, я позвонила сразу его личному другу профессору Вольскому. Вы знаете профессора Вольского?</P> <P>- Да. Но он – терапевт!</P> <P>- Это не важно – он профессор. Но его не оказалось дома. Он сейчас на банкете по случаю защиты диссертации его ассистентом в банкетном зале ресторана «Юбилейный». Я звонила туда, но они все там пьяные. Тогда я позвонила… - тут Иволгина перешла на многозначительный шепот, - …Арцыбашеву. Вы его знаете?</P> <P>- Простите, не знаю….</P> <P>- Второй горкома… Тоже его друг. Он, как назло, на каком-то совещании. Но он обязательно позвонит, ему скажет Полина – его жена. А завтра приедет Вольский и привезет какого хотите профессора. Вы только дотяните его до завтра, доктор! – тараторила она, полностью игнорируя мое самолюбие.</P> <P>- Послушайте, Иволгина, мне нужно срочно оказывать помощь вашему супругу, а вы задерживаете меня, - взмолился я, освобождая халат от ее цепких пальцев.</P> <P>- Да… да… доктор, идите! Спасите его! Мы вас так отблагодарим! Мы люди простые, я тоже работала учительницей. Идите! Я вас умоляю…</P> <P>Она отпустила мой халат, и я пошел в перевязочную. Внезапно в коридоре раздался душераздирающий вой. Я вздрогнул и повернулся – закрыв лицо руками, и припав к стене, рыдала Иволгина. «Истеричка чертова!» - в сердцах выругался я и пошел дальше. Но и в перевязочную проникал ее отвратительный скулеж, и я вынужден был послать к ней сестру с успокаивающей микстурой.</P> <P>Всю ночь я провозился с Иволгиным, и к утру его состояние стабилизировалось. Утром главврачу позвонил Арцыбашев и дал ему указание взять под личный контроль лечение Иволгина. Главный тотчас примчался в отделение засвидетельствовать больному свое участие, распорядился перевести его в отдельную палату и назначил лечащим врачом заведующего отделением. Но Иволгин воспротивился этому и пожелал, чтобы его вел я. Его желание было безоговорочно удовлетворено. Так я познакомился со своим благодетелем.</P> <P>Андрей Константинович Иволгин оказался приятным, общительным, эрудированным человеком. Было ему тридцать пять лет, но его лицо с тонкими чертами, слегка подернутое сетью морщин, опережало возраст лет на пять. «Лисья физиономия» - так нередко характеризуют такой тип лица. Эти лица не оставляют равнодушных – они или очень нравятся, или вообще неприятны. И это неудивительно – их владельцы являются обладателями выраженных противоположных начал. Я не френолог*, но применительно к Иволгину, это наблюдение себя оправдывало – он действительно оказался трудно предсказуемым.</P> <P>Пребывание его сказалось на привычном ритме работы отделения. Особый ажиотаж вызвал визит второго секретаря горкома партии Арцыбашева и консультанта-профессора. Ведением больного консультант остался доволен, но предложил продолжить лечение в «лечсанупре»**. От перевода Иволгин категорически отказался: «От доктора Лепихова я – никуда! Он воткнул в меня дренаж, он должен его и удалить».</P> <P>Обращал внимание персонала повышенный посетительский поток к моему пациенту. Мне он был особенно интересен, из-за желания понять: кто он – мой «учитель»? Чему он научит меня? Не ставку же преподавателя предложит он мне! Поток был настолько разношерстен – щебечущие учительницы, чиновничьего вида люди, простые работяги, промелькнул милицейский чин в звании полковника – что я отказался что-либо понять, и стал спокойно ожидать естественного развития событий. Я верил – Райский не ошибается.</P> <P>Заживление дефекта в легком у Иволгина затягивалось, и я опасался возможных осложнений. Больше же всего мне досаждали ежедневные «интересы» главного врача.</P> <P>- Ну что? Расправилось легкое? – каждое утро спрашивал он меня.</P> <P>- Нет еще.</P> <P>-О, Господи! – взвивался он. – Ну почему другим ты расправляешь на вторые – третьи сутки, а здесь мудохаешься?! Что нужно – говори?!</P> <P>Я вначале отказывался, потому что для него действительно ничего особенного не нужно было, а потом мы решили воспользоваться случаем, и таким образом приобрели некоторую нужную аппаратуру и дефицитные медикаменты.</P> <P>Только на одиннадцатые сутки легкое полностью расправилось.</P> <P>- Слава тебе, Господи! – взмолился главный, когда я сообщил ему об этом.</P> <P>Это было сказано так эмоционально, что я рассмеялся.</P> <P>- Тебе смешно, - обозлился он, - а я каждое утро отчитываюсь перед Арцыбашевым. Это, по-твоему, шуточки? Ты лечишь, а отчитываюсь я, и спрос – с меня, а не с тебя! А тебе смешно!</P> <P>- Но и благодарность тогда – вам, - съязвил я.</P> <P>- Какая, к черту, благодарность! – огрызнулся он.</P> <P>- Ну, я знаю, грамоту, или орден к юбилею. А что?! У них это – запросто! Нужно только на глаза попасться и потрафить им.</P> <P>- А-а-а! Кончай болтать! – отмахнулся он, но было видно, что мысль об ордене ему приятна.</P> <P>Лечился Иволгин прилежно, с желанием быстрее выздороветь. После расправления легкого он быстро пошел на поправку. Почувствовав возвращение здоровья, повеселел, с обслуживавшим персоналом шутил и щедро одаривал лакомствами из забитого до отказа холодильника. Мои утренние посещения встречались восторженными приветствиями типа: «Виват, Асклепий! Докладываю: спал прекрасно, аппетит – свинский, оправляюсь регулярно и с удовольствием! Готов принять самую горькую пилюлю, а из ваших рук, мой дорогой Спаситель, даже цианистый калий!». Его льстивая болтовня напоминала мне Райского и раздражала. И опять сознание точила мысль: «Знал бы ты, кто уложил тебя в эту постель, не ту песню сейчас бы пел». Но тайну причины заболевания моих «спонтанников», не дано было знать никому.</P> <P>Все шло хорошо, и больной готовился к выписке. Но неожиданно случилась неприятная история. Однажды утром, едва я вошел в отделение, старшая сестра Раиса Федоровна сообщила мне, что Иволгин обругал последними словами и швырнул тарелку в Ниловну – нашу санитарку. Причиной послужило замечание Ниловны на его неаккуратность, что за ним замечалось всеми. Еще сестра сказала, что, узнав об инциденте, главврач вызвал Ниловну и провел с ней беседу на тему «больной всегда прав». В настоящий момент, сообщила медсестра, Ниловна плачет в раздевалке. Собирается уйти из отделения.</P> <P>Не переодевшись, я пошел в палату, кипя гневом. Палата благоухала утренним кофе.</P> <P>- О, Марат Васильевич, доброе утро! Прикажете чашечку «Арабики»? – Иволгин выглядел свежо и весело.</P> <P>- Андрей Константинович, вы совершили, мягко говоря, грубый поступок по отношению к нашему сотруднику, которая, кстати, пользуется уважением в коллективе. В довершение вашей обиды главный врач обвинил ее в бестактности по отношению к вам…</P> <P>- Болван! Кто его просил совать свой нос, куда не следует, - неожиданно прокомментировал Иволгин.</P> <P>- …Коллектив возмущен. Ниловна собирается уходить…</P> <P>- Все! – прервал он мою обвинительную речь. – Дальше не нужно! Мне стыдно вспоминать об этом. Я улажу! Я все сам улажу! Никуда она не уйдет – я ее не отпущу. Нервы, проклятые, сдают. Поверьте, Марат Васильевич, это совсем не похоже на меня! Где Ниловна? Пришлите ее ко мне! Нет, я сам пойду к ней, и сам все улажу!</P> <P>Он действительно просил прощение у Ниловны и, как говорили потом, так ее чем-то растрогал, что она после этого «прогенералила» его палату. А Иволгин, преодолев сопротивление Ниловны, вручил ей, в знак примирения, внушительный пакет. Инцидент был завершен.</P> <P>Но, как я узнал недавно, эта история имела потрясающе неприглядное продолжение. О нем мне рассказала все та же старшая сестра, когда весть о смерти Иволгина пришла в отделение.</P> <P>- А мне нисколечко его не жаль, - неожиданно прокомментировала она печальную весть. - Гадкий он человек!</P> <P>- Почему ты так решила? – удивился я. – Если ты имеешь в виду случай с Ниловной, то он просил прощение. С кем не бывает – нервы сдали, - попытался я защитить своего недавнего товарища.</P> <P>- Да кому нужны такие извинения?! – возмутилась Раиса. - «Нервы сдали» - говорите? А вы знаете, чем закончились его «извинения»? Нет? Так знайте! Когда, извините за выражение, этот «учитель» уходил из отделения, на выходе он столкнулся с Ниловной, убиравшей лестницу. «Ну, не подавилась ты моими конфетами, старая карга? – обратился он к ней. – А жаль. Очень жаль!». Так он еще сплюнул на лестницу, и пошел к машине. Вот он какой – ваш «учитель»! Чему только такой «учитель» научить детей может? Не дай Бог такого «учителя»!</P> <P>Я этого не знал. И ответить мне было нечем.</P> <P>Между тем подошло время выписки, а тайну «золотого ключика» от двери неведомой мне сокровищницы, которой владел мой пациент, я не знал. Зато я знал, что разыгрываемый сценарий находится под контролем моего всемогущего покровителя, и поэтому заветная дверь обязательно откроется передо мной. Уверенность питала мое терпение.</P> <P>И вот однажды, едва я вошел в ординаторскую после вечернего обхода, на котором сообщил Иволгину о предстоящей выписке, в дверь постучали, и на пороге появился посланник Райского:</P> <P>- Разрешите? Не помешал? Нет? Ну, так помешаю!</P> <P>Сердце мое екнуло: «Сейчас…».</P> <P>Усевшись в кресло, Иволгин повел разговор о своей болезни, но было видно, что не эта печаль привела его сюда. С сигаретой во рту (чем вызвал его язвительную усмешку) я дал ему рекомендации по поводу «здорового образа жизни», и беседа иссякла.</P> <P>- Послушай, Марат Васильевич, - неожиданно перешел он на «ты», - давай поговорим о жизни. Скажи, сколько лет твоей машине?</P> <P>- Третий десяток разменял.</P> <P>Иволгин присвистнул:</P> <P>- Древняя старушка…. Раритет! Пора бы сменить.</P> <P>- На велосипед? – ухмыльнулся я.</P> <P>- М-да.… Понимаю…. Даже очень понимаю! Я вот смотрю на тебя, и вижу себя лет семь назад: порыв молодости, мечты, планы! И вяжущая по рукам и ногам нужда. Как шакал рыскал в поисках проклятых «часов». Дома бесконечные, истощающие душу, сцены, и мерзкое чувство униженности на каждом шагу: в магазине при покупке самой-самой дешевой колбасы; в классе перед оболтусом из семьи торгашей, на переменах поглощающим балыки и колбасы, вкус которых я уже забыл; перед друзьями из-за невозможности прийти с букетом роз на день рождения…. Знакомые ситуации, Марат Васильевич?</P> <P>- Очень даже, - горько улыбнулся я.</P> <P>- Ну вот, видишь! – он радостно рассмеялся и откинулся на спинку стула. – Я же говорю, что, глядя на тебя, вижу себя. Одного поля мы ягодки! Но я это прошел и, как видишь, просто так меня уже не съешь.</P> <P>- Ну и как же вам удалось стать «несъедобным»? – поинтересовался я.</P> <P>- Как ни странно, Марат Васильевич, а своим трудом. Можно даже сказать честным, добросовестным трудом. И, конечно же, благодаря знакомству. Знакомство – катализатор устройства в этой жизни. Это, поверьте мне, - аксиома.</P> <P>Однажды я подготовил к поступлению в институт сына довольно высокого милицейского начальника. Больше того, в приемной комиссии оказался мой приятель-однокурсник, и мы впихнули лоботряса в институт. Тут-то вконец обрадованный родитель, видя мое грустное положение (а мы за это время сошлись довольно близко), и предложил мне весьма интересную работенку, в свободное от работы время. Приработок, так сказать. Но с этим «приработком» я вполне мог бы оставить свою работу, не ощутив материального ущерба. Но этого делать нельзя, потому что, как гласит закон социализма, «кто не работает – тот не должен есть». А кушать, как мы все знаем, нужно обязательно, хотя бы для того, чтобы жить.</P> <P>Никогда не забуду, как с первой «подработки» я купил шампанского, коньяк, сырокопченой колбасы, внушительный шмат мяса, чего-то еще и огромный арбуз. Когда я все это вывалил дома перед женой, осыпав остатками денег, она побледнела, некоторое время молча разглядывала сказочный натюрморт с деньгами и, наконец, уверенно заключила: «За тобой сегодня ночью приедут».</P> <P>Мы рассмеялись.</P> <P>-Так что же это за работенка? – поинтересовался я.</P> <P>- Ага! Почуял запах ветчины? Потянуло шашлычным дымком? То-то! Не одной вермишелькой жив человек! – возликовал Иволгин, и, уже серьезно, продолжил: - А теперь, Марат Васильевич, разговор мужской, не для обсуждения в кругу друзей. Нет, не пугайся – ничего здесь особенного нет, но гусей лучше не дразнить.</P> <P>Короче, мы занимаемся «извозом» - перевозкой пассажиров. Не тебе объяснять положение на транспорте – завал. Вот мы и помогаем в свободное от работы время решать эту проблему. Дело благородное и благодарное! Ты, конечно, сейчас подумал: «Что мне мешает самому заняться этим делом?». Наивно – рискуешь остаться без машины «за использование личного транспорта в корыстных целях». И это – неизбежно. По городу еще можно какое-то время «пощипать», но все равно примелькаешься и неприятностей не оберешься. А вот на междугородке – а именно там валяются деньги – несколько ходок, и ты можешь стать пешеходом на многие лета. Мы же работаем под прикрытием. Причем – очень надежным. Тебе не нужно будет бояться постов ГАИ – каждый инспектор, увидев номер твоей машины, теперь мысленно пожелает тебе «счастливого пути», потому что ты и ему зарабатываешь живую копейку. И, не дай Бог, случись с тобой в пути нежелательное, искренне придет тебе на помощь. Можешь не сомневаться – случаи такие были. То есть, теперь ты с полным основанием сможешь говорить: «Моя милиция меня бережет». </P> <P>Все это детали, с которыми ты познакомишься потом и они тебе, уверяю, понравятся. А теперь о наиболее интересном. Извини, сколько ты получаешь? Сто восемьдесят? А жена? «Стольник»? Итого – двести восемьдесят рублей в месяц. А как ты смотришь на то, если эти же деньги поиметь за два дня напряженной, но не очень сложной работы?</P> <P>- Очень интересно, - ответил я, не проявляя при этом особых эмоций, что, как я заметил, несколько озадачило Иволгина. Некоторое время он молчал, сосредоточиваясь и, по-видимому, оценивая мою осторожность. И, наконец, собравшись с мыслями, заговорил:</P> <P>- Видите ли, дорогой мой доктор, мы как те слепые щенки Высоцкого, всосавшие с молоком матери – «нельзя за флажки». А на самом деле, как я в этом убедился, все это чистейшая ерунда. По крайней мере, я вижу, как наши бонзы, приветствующие колонны трудящихся с трибуны на парадах, раз по десять на день прыгают через эти флажки, и им – хоть бы хны! Повторяю: чушь собачья все это! Ваши сомнения мне понятны – сам душой маялся. Вам будет легче – вы идете по моим следам. А не доверять мне у вас нет оснований – это вы сами понимаете. Вы меня спасли – я вам благодарен. Но я хочу вас не просто отблагодарить, а помочь вам, так как вы мне глубоко симпатичный человек. Ну, принес бы я вам бутылку коньяка – кстати, эта традиционная благодарность от меня не уйдет – а дальше что? Следующая? И так пока не сопьешься. Нет, я этого не хочу! Ты нужный нам человек, и мы – я, по крайней мере – не дам тебе погибнуть. Дорогой Марат Васильевич, я тебя не уговариваю. Я даю тебе шанс выжить в этом теряющем реальность мире. Да-да, я знаю, что говорю. То, что творится вокруг нас, уже перешагнуло грань реальности! Мы играем по абсурдным правилам! Как-то я имел беседу с одним интереснейшим человеком, вхожим в самые – самые… Он, собственно, и свел меня с «гаишником».</P> <P>«А не один ли у нас с тобой «крестный отец»? – подумал, было, я, но Иволгин, как бы услышав мою мысль, тут же пояснил:</P> <P>- Между прочим, мой сокурсник, но он сразу пошел на партийную работу, и сейчас уверено топает по иерархической лестнице. Так он мне рассказывал…. Не святые нами правят, Марат Васильевич. Ой, не святые! Всемогущие, но не святые! Языческие боги: сильные, коварные, безжалостные! Банальная мудрость – «рыба гниет с головы» – сама просится на язык. Правила их игры абсурдны, и других они нам не дадут. Не дадут – и не надо! Главное, что правоохранительные органы – кстати, униженные и оскорбленные не менее нас – осознали это «второзаконие», и у них сыграл рефлекс самозащиты. Они тоже хотят жить нормально. Не сомневаюсь, что они-то и создали эту систему, и, естественно, лелеют свое детище, и никому не дадут в обиду – надежнее «крыши» быть не может! Так что, Марат Васильевич, решайте, и, мой совет, решайтесь.</P> <P>Я принял его предложение. Мое согласие Иволгин воспринял своеобразно.</P> <P>-Та-ак, - сказал он, немного помолчав, как будто это было для него неожиданностью. – Значит так: от теории мы переходим к практическим действиям.</P> <P>Он придвинул к себе телефон и набрал номер. Из его разговора с каким-то Виталием я узнал, что мою машину завтра увезут на ремонт.</P> <P>- Завтра я вас познакомлю, - обратился он ко мне, закончив разговор. – Это мой помощник. Интересная личность и, кстати, небезопасен. Он стучит «наверх», минуя меня, обо всех делах в нашей группе. Но исполнитель – искать будешь – не найдешь. И в своем деле – маэстро! Я вначале не понимал, зачем я нужен при нем. Потом понял – он человек вторых ролей. Для первых он начисто лишен фантазии. Редчайший случай! Просто робот какой-то. Авторитет его у ребят огромный: и уважают они его, и боятся. Между собой зовут его «Витасик». И «наверху» его знают и ценят. Дело, видишь ли, в том, что наша система существует на принципе самофинансирования: «водилы» добывают деньги и себе, и содержат «крышу», отчисляя в конце недели 25 процентов заработка. Контроль за доходами осуществляется с помощью трех контролеров: совесть, зависть и Витасик. Действенность первой в значительной мере определяется действенностью двух последних. У нас все ребята с чистой совестью. Года два назад был случай, когда, получая деньги от некоего Васи Орлова, Витасик отметил, что Вася зажилил десятку. Вася что-то пробурчал и вернул деньги. Через какое-то время Витасик обвинил его в утаивании «четвертного». На этот раз Вася взорвалсяи отказался доплачивать – мол, все правильно. Тогда Витасик четко доложил ему обо всех его выездах за неделю, предложил вернуть 25 рублей и больше на линии не появляться. В ответ Вася послал его подальше и уехал. Через некоторое время он был задержан на линии «при использовании личного транспорта в корыстных целях», который и был у него конфискован. До сих пор для меня остается тайной, как он осуществляет контроль. А работает он в авторемонтной мастерской обкомовского гаража. Вот такой человек завтра возьмет под свое покровительство ремонт вашей машины. Кстати, до приобретения «Жигуля» вам, Марат Васильевич, налог снижен до десяти процентов. Сезон только начинается, и, думаю, что к его концу мы обмоем покупку. Новую, конечно, нам не осилить, но что-нибудь подходящее подберем.</P> <P>___________________________________________________________________</P> <P>Френология* - учение о связи психических особенностей человека с наружной формой черепа.</P> <P>«лечсанупр» ** (сокр.) – лечебно-санитарное управление. Лечебное учреждение, оказывавшее медицинскую помощь номенклатурным работникам. </P> <P> </P> <P>(Продолжение следует)</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?47539'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=47539'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]