Зёрна на ладони (быль) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/27239/index.shtml'>Семёнов Юрий</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/48316/145.jpg" width="145" height="113" alt="Зёрна на ладони (быль) "></a> <span class="date"><span>18 августа 2009 08:40</span></span> <h3><i>Автор:</i> Юрий Семёнов (г. Сызрань) </h3> <h2>Зёрна на ладони (быль) </h2> <P><I>Светлой памяти </I></P> <P><I>полковника Подберёзного </I></P> <P><I>Николая Самойловича</I></P> <P>В Сызрани любителей собирать грибы, пожалуй, больше, чем любителей порыбачить. Штаб ГО не был исключением из этого правила, и по выходным на штабном ГАЗике мы иногда отправлялись на «тихую охоту» в окрестные леса. </P> <P>Несколько лет тому назад стоял тёплый, как всегда в начале, октябрь. Ехали мы за опятами. Болтали кто о чём, я смотрел на кружащие за окном скошенные и кое-где уже вспаханные поля. На отвалах щедро белела щебёнка, и я, привыкший к кубанской маслянисто чёрной земле, удивлялся: как на этих камнях хлеб растёт? Спасибо, русская земля, за то, что в скудости своей можешь ещё кормить народ свой. Кто-то скомандовал: «Сворачивай!» И автобусик, клюнув носом и заваливаясь на бок, нехотя свернул с асфальта на просёлок. Стало трясти и подбрасывать, а я всё смотрел в окно. Пересекали какое-то непривычного вида поле. Не до горизонта, а до видневшихся километра за полтора строений, тянулась покрытая чахлым бурьянцом земля, а по ней серыми полосами до самых тех строений лежали прибитые дождями валки загнивающей соломы. Вспугнутые автобусом, над ней в невиданном множестве порхали воробьи и синицы. </P> <P>- А чего солому не убрали? – спросил я сидящего впереди Николая Самойловича Подберёзного, полковника запаса, бывшего начальника штаба, а теперь начальника городских курсов ГО. – Пропадёт же. </P> <P>Он тоже смотрел на это поле, похожее на заброшенное. </P> <P>- Солому? – отворачиваясь от окна, проговорил он, словно отвечая не мне, а самому себе. – Валера! Тормозни-ка. </P> <P>Валера, водитель автобуса, тормознул. Грибники, умолкнув, повернулись к Подберёзному с вопросом в глазах на тему: «А что случилось?» </P> <P>- Выйти надо. </P> <P>- Прямо тут? – нехорошо сострил кто-то. – Лес – вот он… </P> <P>Я вышел вслед за Николаем Самойловичем. Он в двух-трёх шагах от автобуса поднял пучок соломы и показал мне: </P> <P>- Вот такая солома, Юрий Михайлович, – и оборвал с неё несколько колосков. – Пшеница… </P> <P>- Нечисто убрали? </P> <P>- Вообще не убрали, только в валки свалили, да так и оставили. </P> <P>Я ногой поворошил солому, – действительно, нетронутые колосья с серым налётом времени припали к щебёнчатой земле и чего-то ждали. Припали, как малое дитя к матери. Когда сильно испугается и спасения ищет. Так вот подумалось. Николай Самойлович растёр колоски, сдул полову, пересыпая зёрна из руки в руку, и протянул ладонь ко мне: смотри. Какой-то поэт, да и не один, назвал пшеничные зёрна янтарными. Нет, не янтарные они. У них свой цвет, которому названия нет, - цвет хлеба. Цвет жизни. Они лежали на ладони, словно обрадованные тем, что, наконец-то, попали, куда им и предназначено, - к человеку. </P> <P>- Вот смотри, как надо уметь, сидя на богатстве, сделать себя нищим. </P> <P>Из автобуса крик: </P> <P>- Николай Самойлович! Мы ж за грибами! </P> <P>Он посмотрел в конец поля, к строениям далёким, вздохнул, как говорится, от самого дна души. </P> <P>- Да, умом Россию не понять, - и кинул зёрна в рот. </P> <P>Я тоже подобрал несколько колосьев и тоже освободил их от половы. В автобусе показал зёрна гэошникам. Не поняли. </P> <P>- Вы что, Николай Самойлович, из-за этого остановились? Нашли из-за чего расстраиваться! Чи хлеба нам не хватит? </P> <P>- Выросшего в Аргентине и Канаде? </P> <P>Ответа на вопрос он не получил. Да и зачем? </P> <P>Грибов в лесу столько, что уборщица Нина Дмитриевна, поставив в автобус две переполненные корзины опят-крепышей, сняла спортивные штаны и, сверкая голыми икрами, побежала снова в лес набивать их грибами. Возвращались другой дорогой, но тоже мимо вспаханного поля, такого же – щебёнчатого. Не знаю, о чём так сосредоточенно молчал обычно щедрый на разговор и шутки Николай Самойлович. Грибов он собрал, как ни странно, меньше всех. Я же снова вернулся мыслью к покинутому людьми хлебу на трудовом поле. Тощая… Чего уж, тощая каменистая земля. Откуда только сил набралась, чтобы из года в год награждать человека такими вот литыми зёрнами? А он, человек, труженик, отвернулся… Как это можно? Я вынул из кармана зёрна, раскрыл ладонь. И вспомнилось… </P> <P>Сорок четвёртый год. Война. Домой возвращались только покалеченные ею. В Краснодар из Сибири вернулась из эвакуации спецшкола ВВС №12. Она готовила пацанов к поступлению в военные авиационные училища. Я – тоже будущий лётчик. Весной и осенью мы щеголяли по городу в зелёных кителях с голубыми узкими погонами, отороченными жёлтым галуном, в синих брюках с голубым кантом и в таких же пилотках. Всё – из настоящего габардина. Летом переодевали нас в сатиновую робу не первого года носки – и в лагерь, в хутор Адамий, что в Адыгее. За хутором, в поле, мы «воевали» - окапывались и «ходили в атаку». С тех пор и по сей день никак не пойму, для чего лётчику «рассыпаться в цепь» и в атаку ходить? Однажды, в перерыве «войны», я и Ванька Верёвкин… Чего этот заморыш за мной увязался? Словом, отошли мы к забору близлежащей усадьбы за малой нуждой. Справили и, застёгивая штаны, увидели, что от забора и куда-то в сторону растёт пшеница. До синевы зелёные крепкие стебли хвастливо как-то держали очень крупные колосья. Такого сильного хлеба я раньше не видел. Чем и поделился с Ванькой. </P> <P>- А это ж не колхозный, а хозяйский, - объяснил он вполне резонно. – Пойдём, посмотрим. </P> <P>Посмотрели. Потрогали. Шёлковые стебли. Ванька – колхозник, в хлебе соображает больше моего. </P> <P>-А знаешь, какое сейчас сладкое зерно? Как раз молочком налилось! Он сорвал колосок и я сорвал колосок. Сели на травку. Высвободили зёрна. Они только белеть начали. Ванька кинул их в рот и закатил глаза. Наслаждаться ему не пришлось – смачно получил кулаком в пацанячью мордашку и откатился в сторону. Над нами стоял усатый казак в армейской гимнастёрке, в каких возвращались солдаты с войны, одна нога своя, другая – деревянная. </P> <P>- Ты её сажал? – замахнулся он на меня, но я успел увернуться. </P> <P>От расправы мы удрали. Командир взвода Быстров – на войне он командовал штрафной ротой и пришёл домой с чёрным протезом вместо руки, но «вся грудь в орденах», - посмотрел на кровоточащий Ванькин нос и спросил, кто и за что. И где его пилотка? </P> <P>Пилотка от удара соскочила у Ваньки с головы и осталась там, на месте нашей провинности. Казак с деревянной ногой стоял всё там же и угрожающе махал кулаком над головой. Быстров и направился к нему. Командир штрафной роты! Вот он сейчас задаст! Ничего не задал. Поднял с травы пилотку и пошли они оба во двор. Возвратился командир с пилоткой полной оранжевых жердёл. И сказал: </P> <P>- Запомните правило, пацаны: своё береги, но и чужого не трожь. А вы на чужой хлеб замахнулись. </P> <P>- Так один колосок… - пропищал Ванька Веревкин. </P> <P>- Ты – один, он – один, а это хлеб. Жизнь казака. </P> <P>Я снова стал смотреть на землю, кружащую за окном. Как она, собирая среди камней скудные силы, каждый год тужится, чтобы дать человеку всё, что может… Вижу: Подберёзный тоже глядит в окно. Тронул его за плечо. Он слегка повернулся ко мне – глаз да кончик уса виден. </P> <P>- Николай Самойлович, а что, запашут? </P> <P>- Чего запашут? </P> <P>- Да солому ту. С колосьями. </P> <P>Он снова, как там, на поле, глубоко вздохнул и пожал плечами, будто сказал: «А что им осталось делать?» </P> <P>- Обидели землю, - тоже вздохнув, сказал я, посчитав, что изрёк нечто умное. </P> <P>Ничего не ответил мне полковник запаса, защитник вот этой самой земли и людей, пашущих её. Печальным был его взгляд в пространство за окном, с обидой. Знал человек истинную цену словам: «Земля – кормилица» и, может, тем самым, а не усами и обиженным взглядом, напоминал мне казака с деревянной ногой из хутора Адамий. Тот хоть мог по морде дать обидчику земли, а Самойлыч? Ну, что он мог? И почему я только сейчас могу представить, что творилось тогда в его сердце? </P> <P>Не отрываясь от окна, он негромко запел: </P> <P>- Ты запомни, сынок, золотые сова – хлеб всему голова, хлеб всему голова…</P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?48316'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=48316'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]