Река времён (Роман-летопись в четырёх книгах) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/49588/145.jpg" width="145" height="113" alt="Река времён (Роман-летопись в четырёх книгах)"></a> <span class="date"><span>25 сентября 2009 12:04</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара) </h3> <h2>Река времён (Роман-летопись в четырёх книгах)</h2> <P><B>Книга третья </B></P> <P><B>«Малые» войны </B></P> <P><B>Начало и конец</B></P> <P><I>«В конце 1939 года во многих газетах Европы и Америки был опубликован шарж Дэвида Лоу. На нём – два величайших негодяя современности: Гитлер и Сталин. Они любезно раскланиваются, благодарят друг друга, а меж ними распростёрлось бездыханное тело с надписью на спине: Польша. </I></P> <P><I>Господи Всемилостливейший! – подумал я, – неужели это начало мировой катастрофы?! Или они всё же ограничатся «малой» войной, и тогда беда минует нас…»</I><B> </B></P> <P>А. Нуаре. «На острие меча».</P> <P> </P> <P>Через какое-то время возник некий компромиссный вариант – «Тбилис» – ни нашим, ни вашим.</P> <P><I>Ай, Тбилис, красывый город,</I></P> <P><I>Лучше, чем Москва!..</I></P> <P><I>Это, между прочим, повод</I></P> <P><I>Выпить за тебя!..</I></P> <P>– пели последние бродячие шарманщики города вечного праздника.</P> <P>Заходили со своей громоздкой кормилицей, украшенной медными бляшками, и в наш двор на улице Миха Цхакая<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>1</A>, не так еще давно называвшейся Бебутовской.</P> <P>– Аба! Музыка пришёл! Выходи слушать!..</P> <P>– Э! Какой ты музыка! – отзывался с балкона бывший цирковой атлет по кличке Хабурдзаки<A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2>2</A>. – Кому нужна теперь шарманка? Уважаемые люди давно патефоны имеют...</P> <P>Это был явный намёк на моего дядю, получившего в Кремле, в придачу к первому своему ордену, патефон Коломенского завода.</P> <P>Впрочем, обо всём по порядку…</P> <P><B>Дом на Цхакаевской</B></P> <P><B>Ахалдаба. Поставщики живого товара</B></P> <P>Он стóит того, чтобы рассказать о нём подробно. О нём самом и о некоторых из его обитателей. Это было типичное для городской застройки второй половины девятнадцатого столетия, «европеизированное» здание. Трёхэтажное, с традиционными для старого Тифлиса, открытыми террасами, идущими вдоль дворового фасада.</P> <P>Террасы имели деревянные балюстрады с затейливыми резными балясинами и такими же опорами. На каждом из этажей располагалось по одной пятикомнатной квартире с соответствующими службами и удобствами<A title="" href="#_ftn3" name=_ftnref3>1</A>.</P> <P>Как и большинство других построек правобережной, «горбатой» части Тифлиса, дом врезался в косогор. Первый этаж уличного фасада шёл почти вровень с тротуаром, а брандмауэрная, торцевая стена заднего фасада покоилась на подпорном сооружении с контрфорсами, уходящими вниз метров на пять. Таким образом, и наш двор, и тот, что находился у подножья подпорной стенки, были насыпными и являли собой своего рода земляные ступени, спускавшиеся по склону горы.</P> <P>Во дворе, напротив основного здания, стоял двухэтажный флигель, в котором «при Николае», как любили говорить тифлисцы, жил сам домовладелец, Аракел Туманов, сдававший упомянутые пятикомнатные квартиры состоятельным жильцам. Второй этаж снимало семейство княгини Баратовой, третий – хозяин большой аптеки в Сололаках<A title="" href="#_ftn4" name=_ftnref4>2</A> Ефим Бройде. На первом этаже, по слухам, жила семья какого-то отставного генерала. По слухам, потому что генерал с чадами и домочадцами сразу после падения меньшевистского правительства уехал в эмиграцию, и его никто из жильцов, кроме бывшего домовладельца, княгини и аптекаря, не помнил. Что касается этих троих, то «уплотненные» новой властью, они занимали по одной, самой скромной комнате в былых своих апартаментах. </P> <P>– Ну, Бройде – его Бог покарал за старый грех, так ему и надо! – говорил Туманов. – А я за что страдаю? Могли бы и две комнаты мне предоставить. Я всегда придерживался передовых взглядов, не то что этот делец еврейский.</P> <P>Прослышав о выпадах в свой адрес, аптекарь, маленький, кургузый, похожий на разъяренного фокстерьера, грозил обидчику кулаками.</P> <P>– Я вам буду бить морду за ваши подлые разговоры про меня! Я – трудящийся, советский фармацевт, а не сабурталинский<A title="" href="#_ftn5" name=_ftnref5>1</A> спекулянт, как некоторые. Я на вас найду управу! И за национальное оскорбление тоже!..</P> <P>– А кто меня солёным армяшкой обзывал?! Видали – фармацевт он советский! Кому другому рассказывайте…</P> <P>Их жёны, чем-то неуловимо похожие, всякий раз пытались утихомирить разбушевавшихся супругов.</P> <P>– Фима, не надо! У тебя же давление…</P> <P>Кроткая, в молодые годы, наверное, очень красивая, тётя Роза, умоляюще смотрела на подскакивающего от возбуждения мужа.</P> <P>– Ара, успокойся! – в свою очередь вступала мадам Туманова. Тихая, как и тётя Роза, вся в седеньких кудряшках; соседи за глаза называли её Сивочкой. – Это выглядит очень неинтеллигентно. Что подумают о нас люди?..</P> <P>За перепалкой наблюдало полдома. Высыпав на террасы, комментировали происходящее. Кто-то поддерживал Бройде, та же Фанни Флям – преподавательница музыки, живущая во флигеле.</P> <P>– Они ещё считают себя трудовой интеллигенцией, эти бывшие домовладельцы, дравшие три шкуры со своих жильцов.</P> <P>Но большинство держало сторону Туманова. Особенно старьёвщик Никагосов, пьяница и сквернослов, и крафт-акробат<A title="" href="#_ftn6" name=_ftnref6>2</A> на покое Хабурдзаки. Надо думать, из корпоративной солидарности – оба приторговывали на Сабурталинском рынке.</P> <P>И лишь одна княгиня Баратова, сидевшая на террасе в глубоком кресле с потёртой бархатной обивкой, с молчаливым презрением наблюдала за словесной баталией своих соседей. Неподвижная и величественная, словно жрица забытого людьми храма.</P> <P>Она была абсолютно одинока. Некогда многочисленную родню разметало революционными вихрями. Одни погибли, другие навсегда покинули Грузию. Княгиня осталась.</P> <P>– Восемь поколений князей Баратовых лежит в этой земле, – сказала она. – Лягу в неё и я. Ждать осталось недолго…</P> <P>Обвинения Туманова, намекавшего на какие-то прошлые грехи Бройде, не были голословными. В канун Первой мировой войны тот выкупил в Сололаках большую аптеку. Её хозяин-немец по понятным причинам решил покинуть Россию. Расчёт они произвели не наличными деньгами, а ценными бумагами.</P> <P>Когда новый владелец вступил в свои права, выяснилось, что эти самые бумаги прекратили хождение, и отныне не стоят ломаного гроша.</P> <P>Видимо, ушлый Бройде сумел предугадать развитие событий или, узнав от кого-то чем всё в ближайшее время обернётся, поспешил срочно избавиться от обречённых акций.</P> <P>Претензии оставшегося ни с чем немца он категорически отверг:</P> <P>– Всё сделано по закону. Вы сами согласились взять не деньги, а предложенные мною ценные бумаги. Есть свидетели…</P> <P>Обычно Бройде приходил в аптеку раньше своих служащих – проверял, хорошо ли её убрали накануне, после закрытия. Собственноручно протирал фланелькой стоявшие на окнах громадные стеклянные колбы, наполненные разноцветной, таинственной жидкостью. В прошлые времена такие символические сосуды были обязательными атрибутами аптек.</P> <P>И вот однажды, открыв тяжёлую входную дверь, в ужасе отшатнулся – посередине арки, ведущей в зал, висел бывший хозяин.</P> <P>Он не смог уехать в Германию, не на что было и, воспользовавшись оставшимся у него ключом, решил столь страшным образом отомстить Бройде за обман.</P> <P>Эту давнишнюю историю и поминал ему Туманов.</P> <P>Но радоваться удачному приобретению долго не пришлось – через восемь лет, сразу после прихода большевиков в Грузию, началась повальная национализация, и хозяин великолепного заведения в два счёта превратился в обычного «совслужащего», став рядовым фармацевтом в ещё недавно принадлежащей ему аптеке.</P> <P>Просторная квартира тоже осталась лишь в воспоминаниях; вместо неё пришлось довольствоваться бывшим кабинетом и примыкавшей к нему прихожей.</P> <P>В годы НЭПа Бройде не попытался завести собственное дело, не рискнул вновь испытывать судьбу.</P> <P>Такая осторожность в делах странно сочеталась с его крайней задиристостью. Бройде наскакивал не только на вполне безопасного для него Туманова, но однажды по какому-то пустяковому поводу сцепился и с моим отцом. Произошло это в подъезде нашего дома, и фармацевт, вовремя сопоставив полное несоответствие весовых категорий, пулей взлетел вверх по лестнице, и уже с площадки второго этажа, с безопасной дистанции, продолжал, подскакивая от ярости, выкрикивать угрозы.</P> <P>– Вот я тебя сейчас! – рявкнул мой папаша и сделал вид, что собирается добраться до него.</P> <P>Крикуна, как ветром сдуло; только щёлкнул английский замок на дверях бройдевской квартиры и донесся тихий голос тёти Розы:</P> <P>– Фима, не надо так…</P> <P>По рассказам Сивочки, до начала тридцатых годов наш двор был гораздо просторнее; кроме трёх акаций, достигающих своими макушками террасы третьего этажа, и глицинии, укутавшей кирпичные стены толстой зелёной шубой, имелся ещё палисадник, в котором росли голубые ели, на клумбах всё лето цвели розы, а по осени – георгины.</P> <P>От улицы палисадник отделяла красивая решётка.</P> <P>– Её мой Аракел Степанович специально заказывал на чугуннолитейном заводе, – вздыхала Сивочка. – Потом всё исчезло, и на месте уютного палисадника вырос этот неуклюжий уродец…</P> <P>Она имела в виду трехэтажную бетонную коробку жилого здания, отгородившего наш двор от улицы. И впрямь новый дом не гармонировал с уже имевшимися постройками: с изящным флигелем, с ажурными террасами, со всем, что соответствовало сложившимся вкусам старого Тифлиса. Это был как бы предшественник будущего Тбилиси.</P> <P>Что интересно – жильцы его дистанцировались от старожилов Цхакаевской. Между ними не возникало ни дружбы, ни неприязни, ни взаимного интереса. Они словно и не являлись соседями; это шло вразрез с вековыми традициями города, но, видно, что-то начинало в них меняться…</P> <P>До советизации Грузии сравнительно небольшие квартиры, находившиеся на мансарде нашего дома, снимали у Туманова постояльцы попроще: актёры, мелкие чиновники, приказчики. Но и они куда-то подевались, и освободившаяся жилплощадь также подверглась «покомнатному заселению». Эта, чисто советская терминология появилась вместе с коммуналками. Раньше в квартиры въезжали, а не «заселялись на выделенную горкомунхозом жилплощадь».</P> <P>Так что в «профессорскую квартиру»<A title="" href="#_ftn7" name=_ftnref7>1</A> первого этажа «покомнатно заселились» сразу два, известных всей республике профессора, и в придачу к ним мадам Велембицкая. Её турнули из собственного особняка, национализированного под какое-то учреждение.</P> <P>Семья моего дяди, Александра Антоновича, занимала две комнаты: выходивший окнами на улицу кабинет и отделённую от него прихожей обширную, похожую на зал, гостиную. Кроме того, за ним числилась ещё и узенькая комнатка, именуемая «щелью». Она находилась в дальнем конце террасы, за кухней, и замыкала всю анфиладу; в ней, в «докоммунальные времена», жила прислуга.</P> <P>К гостиной примыкали бывшие спальня и детская, в которых разместились университетский коллега дяди, профессор-ботаник Пантелеймон Иванович Нагорный и его супруга Устинья Алексеевна. В тридцать восьмом году в Тбилиси переехала из России родная сестра Нагорного с дочерью Ниной. Почему переехала, притом без мужа, расспрашивать не полагалось. За такими скоропалительными переездами стояла обычно одна и та же причина, о которой ни вспоминать, ни тем более говорить в те годы никому не хотелось. Вот и не расспрашивали.</P> <P>Дальше по террасе находилась пятая по счёту комната. Когда-то её использовали под столовую, а теперь в ней обитала странная дама «из бывших», неопределённого возраста, облика и рода занятий. Впрочем, никаких занятий, кроме единственного – содержания двух десятков кошек, котов и котят, у Валентины Иосифовны Велембицкой не было. Каким образом она умудрялась поддерживать собственную бренную жизнь и жизнь кошачьей стаи, непонятно. Пенсий тогда не платили, тем паче – «бывшим».</P> <P>Полагаю, что не обошлось тут без регулярных вспомоществований со стороны участливого ко всем без исключения дяди Саши.</P> <P>Кошачье сообщество вело себя независимо по отношению ко всем жильцам, включая саму Валентину Иосифовну. Возлежала хвостатая братия на полу террасы целыми семействами; приходилось через них перешагивать, направляясь в место общего пользования, которое примыкало к комнате Велембицкой.</P> <P>Зря, между прочим, обвиняют Хрущева в том, что это он объединил туалеты с ванными. В доме на Цхакаевской, построенном, как говорилось уже, в шестидесятые годы девятнадцатого века, эти интимные помещения не являлись раздельными. Правда, площадь, отведённая под них, во много раз превышала ту, что предусматривалась в «хрущёвках». А о кухне и говорить нечего – в ней впору было устраивать танцы.</P> <P>Вообще, по моим наблюдениям, во всех домах старой постройки людям жилось очень удобно. И те, кто возводил эти здания, старались в первую очередь обеспечить комфортность проживания в них.</P> <P>К примеру, в нашем доме на Цхакаевской комнаты в «профессорских» квартирах, начиная с гостиной-зала, соединялись скрытым коридором. Он шёл вдоль глухой стены и по нему, не выходя на террасу, особенно в холодное время года, можно было проследовать в ванную или на кухню, а из спальни – в детскую, в кабинет, куда угодно. Прислуга пользовалась этим коридором, когда приходило время обеда или ужина – катила по нему, прямо из кухни, сервировочный столик. Я обнаружил его искорёженные останки в забитом хламом кухонном шкафу; попытался приспособить уцелевшие колёса к самокату, который мастерил, но безуспешно.</P> <P>– Не годятся! – вынес им приговор мой одноклассник, признанный мастер на все руки, Мишка Гумбаташвили. – Чересчур интеллигентные, поломаются сразу…</P> <P>Что верно, то верно – интеллигентное не выдерживает грубых нагрузок и неизбежно ломается. Сломались и «профессорские» квартиры; им на смену пришли коммуналки, отвратительные спутницы советского образа жизни.</P> <P>Барак и коммуналка – два понятия, за которыми не просто некие разновидности примитивного человеческого жилья. Они представляют собой устойчивое социальное явление, очень пагубное по своим последствиям, в первую очередь – психологическим, душеобразующим. Явление, не изжитое до сего дня, бараков и коммуналок ещё предостаточно, особенно в глубинах российских.</P> <P>Не знаю, как иных, но меня всегда раздражают умиленные воспоминания о житье-бытье в коммунальных квартирах.</P> <P>– Такое царило меж нами согласие! Поверьте – мы были, словно одна большая, дружная семья. Ах, ах!..</P> <P>Не поверю. Если даже и не подливали друг другу в кастрюли жидкость для чистки унитазов, не подглядывали в замочные скважины и не писáли анонимок – всё равно совместная жизнь со случайными людьми, которых не вы определили себе в соседи – это сделали за вас, жизнь, длящаяся десятилетиями, ставшая судьбой и ваших детей, а порой и ваших внуков, она ненормальна и недостойна. И то, что вы умудрялись при этом вести себя терпимо, не устраивать побоищ, нисколько не оправдывает её. Можно и в общей тюремной камере жить тихо-мирно. От этого она не станет для вас родным гнездом. Как не могли ни для кого стать родными гнёздами ни бараки, ни «общаги», ни коммунальные квартиры…</P> <P>Кому выпало счастье взлететь из родового гнезда, те крепче держатся на крыле, их не просто сбить в полёте.</P> <P>Нынешние наши жилища, это уже никакие не гнёзда, а так – гнездовья, причём разновидовых обитателей…</P> <P>В начале тридцатых годов пошла гулять по стране забавная одесская песенка про прелести жилищной коммуны.</P> <P><I>Разговаривать нам за коммуну,</I></P> <P><I>это ж лишний вполне разговор –</I></P> <P><I>вы имеете общую кухню,</I></P> <P><I>ну и общий один коридор.</I></P> <P><I>А у дверей с нулями тут</I></P> <P><I>стоят и о-че-реди ждут:</I></P> <P><I>зубтехник Перепёлкин,</I></P> <P><I>мадам Шропштейн,</I></P> <P><I>совслужащий Фомёнкин</I></P> <P><I>и – Рубинштейн,</I></P> <P><I>расстрига-поп Адайкин –</I></P> <P><I>отец Гордей,</I></P> <P><I>гинеколог Сеня Хайкин</I></P> <P><I>и двадцать штук детей…</I></P> <P>Список жаждущих попасть по утру в туалет я подсократил, у автора песни он был вдвое длиннее. Смешно, конечно, да только это смех сквозь слёзы – наш национальный способ веселиться…</P> <P>Коммуналки и общежития устраивали большевистский режим не только потому, что в них можно было набить уйму народа. Куда более важной представлялась возможность организовать для миллионов рядовых граждан жизнь на виду у всех, жизнь без секретов для окружающих, а значит, постоянное взаимобдящие ухо и глаз за каждым. Что сказал, когда пришёл и с кем, когда ушёл, что принёс. На все эти вопросы, буквально по любому из подданных СССР можно было получить исчерпывающие ответы.</P> <P>Всеобщее надзирание всех за всеми! Никто не внедрится незаметно, не укроется, не затаится, не останется неучтённым.</P> <P>В определённой степени это распространялось и на наш дом – ведали друг о друге, если не всё, то многое.</P> <P>– Вы полагаете, я не вижу, как Бройде чуть ли не через день несёт с базара живых кур? Это что же, на жалование провизора? Расскажите кому-нибудь, но только не мне! А откуда у перекупщиков, торгующих возле синагоги, берутся лекарства, которых не достать в аптеке? Скажете, они их сами делают, да?</P> <P>– А шеф-повар из столовой для ответработников! Корзина больше него, едва прёт на свой четвёртый этаж. Каждый вечер прёт!..</P> <P>После того, как на месте палисадника вырос бетонный «уродец», входить в наш двор стали через высокую сводчатую подворотню, кирпичные стены которой были исцарапаны бортами грузовиков – они едва протискивались в неё. В основном то были машины, вывозившие раз в неделю содержимое мусорных ящиков.</P> <P>– Когда я был хозяином, – Туманов со значительным видом поднимал палец, – мусор вывозился ежесуточно. И только по ночам! Приезжал на своём фургоне нанятый мною уборщик, и утром всё было чисто, никакого запаха, никаких мух. А жакт<A title="" href="#_ftn8" name=_ftnref8>1</A> со своими вонючими грузовиками половину мусора по двору рассыпает.</P> <P>– Зато теперь ты не хозяин! – встревал старьёвщик Никагосов. – Теперь всё народное: и мусор, и мухи. Хо-хо-хо!</P> <P>– Ничтожный пьяница! Господи, что за жизнь?!</P> <P>Несмотря на то, что дом на Цхакаевской был забит жильцами довольно плотно, детей в нём оказалось немного: несколько девочек, примерно моего возраста, и трое ребят. Ромка – сын того самого шеф-повара, который, надрываясь, ежевечерне втаскивал на мансарду корзину с уворованной снедью, Осман – чадо постового милиционера Биганова, жившего с многочисленной семьей в подвале, и Шурка Пичурин, старший среди нас, ему было лет шестнадцать. Шуркиного отца я видел всего лишь два или три раза. Невысокого ранга «гэпэушник», как по старой памяти говорили тогда, он приходил домой под утро, сразу же напивался и спал до вечера. Потом как-то незаметно для всех спускался со своего третьего этажа и исчезал до следующего рассвета. Если случайно сталкивался в подъезде с кем-нибудь из соседей, то, не поздоровавшись, отворачивался.</P> <P>Его жена, неряшливо одетая женщина, вечно непричёсанная, словно сама только что проснулась, нелюдимость супруга оправдывала с обескураживающим простодушием:</P> <P>– Больно уж нервная работа у него. На допросах следователям помощь оказывать приходится. А бывает и приговоры исполнять, если кого к «шлёпке» присудили. Страсть сколько вредителей нынче развелось и прочих врагов народа!..</P> <P>Примерно через полгода после нашего приезда на Цхакаевскую Пичурин-старший бесследно исчез. Расспрашивать его жену о подробностях странного исчезновения никто не решался – откровенничать на темы, даже отдалённо связанные с НКВД, было занятием опасным. И лишь вездесущий Туманов сообщал по секрету любопытствующим:</P> <P>– В «жёлтый дом»<A title="" href="#_ftn9" name=_ftnref9>2</A> его упекли. Свихнулся человек от такой своей работы.</P> <P>– Ара! Ну с чего ты взял? – вмешивалась Сивочка.</P> <P>– Я знаю, что говорю!</P> <P>– Чего ты знаешь, Аракел? Какой «жёлтый дом»? – Хабурдзаки возмущённо ерошил остатки шевелюры на своей круглой, и впрямь смахивающей на арбуз, голове. – Он, когда утром с работы возвращался, в духан зашёл. «Над Курои», ну! Который рядом с Метехской тюрьмой. Там с ночи хаши<A title="" href="#_ftn10" name=_ftnref10>1</A> варят. Он, как всегда, крепко выпил, а потом с Ишачьего моста в Куру прыгнул. В этом месте вода сильно крутит, даже я не смог бы выплыть. А Пичурин, наверное, и не хотел.</P> <P>– Какое несчастье! – ужасалась Сивочка.</P> <P>– Я же говорю: свихнулся человек! – стоял на своём Туманов.</P> <P>Не берусь судить, кто был ближе к истине – обе версии одинаково правдоподобны.</P> <P>Кроме мусорных машин в наш двор через полутёмную подворотню проникал самый разный люд: уличные продавцы, привозившие на осликах различную снедь, от живых цыплят до мацони, бродячие музыканты, точильщики, стекольщики, лудильщики, мойщики ковров, кто только за день не перебывает.</P> <P>Случалось, забредал и Аршак, больше известный по прозвищу: авлабарский Шекспир. Когда-то, ещё в молодые годы, он подвизался на вторых ролях в небольшом армянском театре. Потом тронулся умом и надолго попал в психиатрическую лечебницу, состарился там. В конце концов, его отпустили на все четыре стороны.</P> <P>Одинокий и бездомный, Аршак ходил по дворам и играл сцены из шекспировских пьес. Предпочитал Авлабар, где жили преимущественно представители армянской диаспоры Тифлиса. Но иногда появлялся и в других районах города, в тех же Сололаках. Здесь он давал свои импровизированные представления на русском языке. Когда просили перейти на грузинский, сразу мрачнел и молча уходил, хотя, как и большинство жителей «закавказского Вавилона», одинаково сносно владел всеми бытовавшими в нём языками.</P> <P>Рассказывали, что в молодости Аршак страстно влюбился в красавицу-грузинку, оперную певицу, но та отвергла его.</P> <P>– Стать женой армянина?! Да мыслимое ли это дело!..</P> <P>Неразделённая любовь, насмешливый отказ, да ещё с такой оскорбительной подоплёкой, и стали причиной его душевной болезни. Как гласила молва, с той поры никто больше не слышал от Аршака ни единого грузинского слова.</P> <P>Выступления безумного трагика нельзя было с полным на то основанием назвать театром одного актёра, поскольку у него имелся постоянный партнёр или партнёрша, смотря на ходу пьесы. Их роли выполняла большая суковатая палка с набалдашником, до блеска затёртая ладонями Аршака. Она могла стать мечом Генриха IV, шпагой Гамлета, а когда надо было – превращалась в Горацио, в Офелию, в кого угодно.</P> <P>– Офели-а-а, о нимфа-а-а!..</P> <P>Аршак прижимал палку к груди, и слёзы блестели на его заросших седой щетиной, впалых щеках.</P> <P>Женские роли доставались палке чаще мужских. Ни в чём неповинная Дездемона, трепетная Джульетта…</P> <P>– Молилась ли ты на ночь, Дездемона-а-а?! – грозно вопрошал взъерошенный, сверкающий глазами Аршак. Он метался между водоразборной колонкой и мусорным ящиком, и казалось, что его смуглое лицо становится чёрным, каким и должно быть лицо несчастного, обманутого мавра.</P> <P>– Умри-и-и, коварная-а-а!..</P> <P>Узловатые пальцы Аршака медленно сжимались, обхватывая палку под самым набалдашником. </P> <P>Мы, сбежавшиеся поглазеть на бесплатное театральное действо, невольно отшатывались.</P> <P>– Не пугай ребёнков, авлабарский чатлах!<A title="" href="#_ftn11" name=_ftnref11>1</A> – кричал с террасы подвыпивший Хабурдзаки. – Что он вообще здесь хочет, этот гижи?<A title="" href="#_ftn12" name=_ftnref12>2</A></P> <P>Но все остальные зрители, наблюдавшие за развитием шекспировских страстей, заступались за Аршака:</P> <P>– Зачем ты кричишь на него, Доминик? Нельзя так – он же артист!</P> <P>– А я что, не артист? – Хабурдзаки выпячивал мохнатую грудь. – Но когда на манеже выступал я – Доминик-старший, никто не пугался. Потому что я кра-асиво выступал!..</P> <P>– Какой ты артист? – бормотал Аршак, пересчитывая в ладони монеты, полученные от публики. Вне Шекспира он был тих и печален. – Я в театре Тамамшева служил, а не в балагане, как этот Доминик. Меня сам Ваграм Папазян<A title="" href="#_ftn13" name=_ftnref13>3</A> учил на артиста!..</P> <P>И, опираясь на палку, брёл в соседний двор. Иногда мы увязывались за ним, в надежде, что в следующем представлении будут действовать другие персонажи – репертуар у Аршака был обширный.</P> <P>Каждое его появление в нашем дворе возвращало меня в Цихис Дзири. Я представлял себе дремлющего на тахте Варлама, Душку-Сулико сидящего верхом на своём “папачúке” с томом Шекспира, взятом в библиотеке тёти Ниси. Он держит книгу вверх ногами, губы шевелятся – делает вид, что читает, стервец!</P> <P>Эта семейная идиллия неизменно вставала перед моими глазами при всяком упоминании имени Шекспира. И выработалось стойкое предубеждение, полностью лишившее желания самому познакомиться с творчеством великого англичанина. Избавили меня от такой навязи сначала импровизации Аршака, а потом уже спектакли тифлисского драматического театра.</P> <P>Первое время после переезда из Батума мы жили в той самой “щели” – узенькой комнатушке, примыкавшей к кухне. Дядя Саша был очень смущён тем, что не смог предоставить нам что-нибудь более просторное и комфортабельное.</P> <P>– Это не надолго, – заверил он моих родителей. – Строительство дома в Вакэ<A title="" href="#_ftn14" name=_ftnref14>1</A> идёт полным ходом. Думаю, за год там всё закончат…</P> <P>Шесть академиков выхлопотали исключительное по тем временам право построить на свои средства трёхэтажный дом неподалёку от университета. Полдюжины просторных, в полном смысле слова профессорских квартир, по одной на каждого – о таком неординарном разрешении затянувшейся жилищной проблемы дяде и не мечталось. Наконец, к шестидесяти годам, он обретёт домашний кабинет, в котором ему никто не будет мешать работать. До этого все свои многочисленные научные труды он писал, примостившись на краешке обеденного стола.</P> <P>Разговоры на тему “Государство обязано обеспечить ученому вашего уровня соответствующие жилищные условия!” дядя Саша не поддерживал. Ссылался обычно на какой-нибудь впечатляющий пример.</P> <P>– Знаете, один мой сосед, некто Биганов, с семьей в шесть человек ютится в подвале, где нет даже окон.</P> <P>– Кто этот Биганов?</P> <P>– Постовой милиционер. Но ведь, и по отношению к нему, и к его детям государство тоже имеет определенные обязанности. Однако… </P> <P>И тут неожиданно возникла редкая возможность, не обременяя расходами это самое государство, решить проблему за счёт собственных средств.</P> <P>По жребию дяде досталась половина третьего этажа. Он был доволен:</P> <P>– Великолепный вид открывается на уходящие к Цхнетам<A title="" href="#_ftn15" name=_ftnref15>1</A> предгорья!..</P> <P>Ну, а пока дом строился, через стеклянную дверь “щели” мне открывался вид на винтовую лестницу, идущую от подвала, где жили Бигановы и старьёвщик Никагосов, до мансарды, и на часть двора с мусорным ящиком.</P> <P>Лично меня такое обстоятельство нисколько на занимало; мама делала вид, что тоже не озабочена мелкими житейскими неудобствами, и только отец был подавлен происходящим. После вольготной батумской жизни, шумного, весёлого окружения, состоящего из друзей, приятелей, полуприятелей и просто знакомцев, он оказался в неком замкнутом пространстве, без внятных перспектив на будущее.</P> <P>Полный сил и энергии, всё никак не мог определиться в новых реалиях, найти себе достойное применение. Это огорчало дядю Сашу в не меньшей степени, чем моего отца.</P> <P>– Видишь ли, Женя, – говорил он ему, – наступившие дрянные времена требуют предельной осмотрительности. Возвращаться в систему “Грузлеса” не следует. Мало ли что – туда может поступить из Батума запрос на тебя, сам понимаешь от кого.</P> <P>– Но я не в состоянии и дальше позябать без работы! Деньги, вырученные Тасей за батумскую квартиру, скоро кончатся, и что тогда? Усесться на твою шею?</P> <P>– Прекрати! Вечно ты не о том… Может, на первый случай, поедешь в какую-либо геологическую партию? С Алёшей Горбаченко<A title="" href="#_ftn16" name=_ftnref16>2</A>, например.</P> <P>– Я ничего не смыслю в геологии!</P> <P>– И не надо. Поможешь ему в организационных делах. Это ты умеешь.</P> <P>– Согласен! Хоть к чёрту на рога, лишь бы убраться из этой “щели”. Я чувствую себя в ней тараканом!..</P> <P>Бедный дядя Саша, всегда считавший себя в чём-то виноватым перед другими. Без вины виноватым…</P> <P>– Тревожусь за Женю, – не раз повторял он в разговорах с моей мамой. – Если, не дай Бог, о нём вспомнят там, в Батуме, помочь будет некому. Ты знаешь, что случилось с Авелем<A title="" href="#_ftn17" name=_ftnref17>1</A>… Я давно ждал беды, ещё до того, памятного всем Восьмого чрезвычайного съезда ЦИКа. Тучи сгущались постепенно и неотвратимо. А он, точно не замечал этого, демонстрируя присущую ему независимость взглядов и суждений. И поступков… Его шумные романы с балеринами, эта содержанка Половикова<A title="" href="#_ftn18" name=_ftnref18>2</A>, особа, замечу, беспардонная, типичная такая “актёрка”… Мне всё время казалось, что Авель как бы спешит получить побольше земных радостей, всяких – больших и малых; спешит успеть насладиться ими, ибо обречен. Как и многие другие… Основной его “грех”, конечно, заключается в том, что помогал попавшим в беду людям. Как это было с отцом Тани Попхадзе<A title="" href="#_ftn19" name=_ftnref19>3</A>, с твоим Колей, потом и с Женей в Батуме. И с десятками других, о коих я не ведаю. </P> <P>– Ты думаешь, что Авель или Марико обращались с ходатайствами прямо к… этому?</P> <P>– Нет, конечно. Отлично зная сущность своего, к тому времени уже бывшего друга молодости, Авель решал всё через людей, скажем так, второго плана. Для большинства из них его авторитет был непререкаемым. Но упомянутый тобою всеведущий человек несомненно знал о вмешательствах Авеля и того же Алёши с Марико в запретную область. Он буквально обо всём знал и знает – такова особенность выстроенной им системы всеобщего осведомления. Потому и тревожусь за Женю…</P> <P>Как всегда, в нашем доме Сталина упоминали иносказательно, не называя по имени, словно речь заходила о нечистой силе.</P> <P><B>* * *</B></P> <P>Теснота «щели» не угнетала меня. В этом отношении я чувствовал себя гораздо комфортнее, чем мои родители. Тому было много причин. В первую очередь, разумеется, возраст, не позволявший до конца понять весь драматизм положения, в котором отказался отец, молчаливых переживаний мамы, лишённой возможности чем-то помочь ему. </P> <P>К тому же я стал полновластным хозяином ничейной территории – кухни. Жильцы нашего этажа в ней не показывались, предпочитая пользоваться керосинками в своих комнатах. Оно и понятно: лишившись единого хозяина и перейдя в распоряжение сразу нескольких, кухня быстро приобрела настолько неприглядный вид, что желания заниматься в ней приготовлением супов или бефстроганова ни у кого не возникало. Разве что Валентина Иосифовна стряпала в облупленной кастрюле какое-нибудь сомнительное варево для своего прожорливого семейства. Но после нашего вселения в «щель» она тут же унесла керосинку к себе. Наверное, из деликатности – как-никак воспитанная дама, Елизаветинский институт благородных девиц кончала, а значит, не могла не понимать, что аромат приготовляемых ею «блюд» способен надолго лишить окружающих аппетита. Не исключаю и другую причину: она покинула кухню из-за моего папаши, которого панически боялась. Отец лишь раз, в сердцах, гаркнул на неё, когда ненароком вляпался в кошачью кучку; этого хватило на все годы их дальнейшего общения.</P> <P>Он не знал ещё, что отчитывать Велембицкую за безобразия, повсеместно творимые её питомцами, не принято по двум соображениям: во-первых, это бесполезно – кошки всё равно будут вести себя так, как посчитают нужным, а, во-вторых, стоило повысить на Валентину Иосифовну голос, она сразу сникала, сжимались в комочек и начинала тихонечко, совсем по-детски, плакать. Соседи, что всего секунду назад грозились вызвать из жакта санитарную комиссию или просто утопить в Куре хвостатых пачкунов, уже проклинали себя за это – ну как же можно доводить до слёз беззащитную, несчастную женщину? Никого же у неё не осталось в жизни, кроме этих Барсиков да Машерочек, никому, кроме них, она не нужна, и никто во всём белом свете, кроме них, не любит её…</P> <P>В студенческую пору в «щели» квартировал мой брат. На мотив приведённой выше одесской песенки про жилищную коммуну, он сложил «кошачью версию»:</P> <P> </P> <P><I>Утром только глаза продерёшь-ка,</I></P> <P><I>В двери выйдешь, кругом аромат!</I></P> <P><I>Здесь присела, наверное, кошка,</I></P> <P><I>Чуть подальше – десяток котят.</I></P> <P><I>И на террасе там и тут</I></P> <P><I>Расселись кошки и о-орут!…</I></P> <P>Далее шло зарифмованное перечисление имён:</P> <P><I>И Пусенька, и Мусенька,</I></P> <P><I>И серый Джим,</I></P> <P><I>А Шерочка с Машерочкой</I></P> <P><I>Бегут за ним…</I></P> <P>Велембицкая, услышав однажды, как он исполняет это творение, аккомпанируя себе на гитаре, нисколько не обиделась. Напротив, песенка её даже растрогала:</P> <P>– Ах, Николя, вы озорник! Но у вас получилось очень мило и остроумно. Браво, браво, мы польщены!..</P> <P>В войну она умерла от истощения – перепадавшие ей крохи отдавала своим голодным любимцам. Украдкой, чтобы никто не увидел, не сказал:</P> <P>– Безобразие! Людям жрать нечего, а эта мадам кошек кормит!..</P> <P>Итак, кухня находилась в полном моём распоряжении. За исключением небольшого столика, на котором стояли мамины керосинки.</P> <P>Остальная, освобожденная от всякого хлама территория была заставлена самодельными аквариумами – я всерьёз увлёкся зоологией вообще, а в особенности – земноводными и рептилиями.</P> <P>Начало этому увлечению положил случай. Весной тридцать седьмого года мой брат с компанией друзей решил отправиться на пикник, куда-нибудь подальше за город, в безлюдное место. Взяли с собой и меня, но с условием, что не буду ныть, если устану.</P> <P>–Пойдемте-ка на Ахалдабу, – предложил Юра Смирнов, сын Гоги Каневского, принявший фамилию отчима, чтобы отвести от себя проклятие прадеда-цадика, грозившее смертными бедами всем Каневским до седьмого колена.</P> <P>– Что ещё за Ахалдаба?</P> <P>– Родниковое озерцо в кизиловом распадке. Километрах в пяти за Цхнетами…<A title="" href="#_ftn20" name=_ftnref20>1</A></P> <P>Мог ли я предположить, что это маленькое озеро с прозрачной как слеза, водой, с двумя заливчиками, укутанными тиной словно мягкими зелёными покрывалами, на многие годы станет моим любимейшим местом. Сюда я отправлюсь на первую свою охоту, с берданкой тридцать второго калибра, переделанной из кавалерийского карабина времён русско-японской войны. Сюда же буду приходить и после войны со своими однокашниками по институту.</P> <P>А тогда, во время первого свидания с Ахалдабой, пока все остальные, радостно гогоча, плескались в студеной воде, мы с Юрой Смирновым бродили по топким берегам заливчиков, зачарованно следя за весенними танцами неизвестных нам существ. Небольшие, сантиметров по десять длиной, раскрашенные во все цвета радуги, с высокими, вырезанными зубчиками гребнями, то ли какие-то водяные дракончики, то ли чёрт их знает кто, они грациозно сновали в зарослях роголистника, время от времени всплывая к поверхности, чтобы глотнуть воздуха. Лёгкое движение пёстрого, широкого, как весло хвоста, и незнакомцы, кувыркнувшись, уходили обратно в глубину.</P> <P>– Надо изловить парочку, – сказал Юра, – и отнести в зоопарк. Там должны знать, кто такие, эти таинственные обитатели Ахалдабы, как зовут-кличут крокодильчиков сих…</P> <P>Соорудив из кизиловой рогульки и двух носовых платков подобие сачка, Юра принялся за дело. Не тут-то было – «крокодильчики» оказались вёрткими. Ловко отталкиваясь лапками от нашего примитивного орудия лова, ускользали в сторону.</P> <P>– Да подхватывай его рукой! – сердился Юра. – Так мы с тобой нарыбачим…</P> <P>Если откровенно – я побаивался делать это. А вдруг они кусачие, как настоящие крокодилы? Тяпнут, чего доброго, за палец.</P> <P>После многих бесплодных усилий, мы всё же, приноровившись, изловили двух красавцев. На суше незнакомцы вели себя неуклюже, совсем не как в родной стихии. Страх быть укушенным покинул меня, поскольку пленники зубов не имели.</P> <P>– Ишь вырядились как по весне, – сказал Юра. – Ну прямо фазаны! Это, надо думать, самцы. А самочки, те без гребней и поменьше, поскромнее выглядят. Вон, гляди, ближе ко дну держатся. Надо бы их тоже добыть, для комплекта.</P> <P>И мы вновь полезли в воду…</P> <P>Дома я поселил безымянных жителей Ахалдабы в стеклянной банке из-под варенья. По совету Юры попробовал кормить мелкими дождевыми червями. Они оценили моё подношение по достоинству – ловко подхватывали червяка за извивающийся кончик, и в несколько приёмов заглатывали. Случалось, что в добычу с разных сторон вцеплялись два претендента на неё, и тогда возникала яростная драка. До победного, пока не удавалось разорвать червяка пополам.</P> <P>–Чем-то напоминают саламандр, – сделал предположение дядя Саша, разглядывая наши с Юрой трофеи.</P> <P>– Нет, нет, – возразил Пантелеймон Иванович Нагорный, – это, вне всякого сомнения, тритоны, но очень необычного облика. Надо бы взять в университетской библиотеке определитель видов, поглядеть в нём…</P> <P>Не дожидаясь, пока профессор ботаники углубится в дебри зоологии, мы с мамой пошли в зоопарк, прихватив с собой супружескую парочку тритонов. А может, и не тритонов вовсе.</P> <P>Заведующая отделом рыб, земноводных и пресмыкающихся, Тамара Луарсабовна Зедгуридзе, Тамрико, как называли её сослуживцы, томная дама лет тридцати, долго не могла взять в толк, что хотят от неё странные посетители – мама и я.</P> <P>– Вай ме, рогор тави мткива!..<A title="" href="#_ftn21" name=_ftnref21>1</A> – разморенная от жары, она в пол-уха слушала нас, и только увидев, кого мы принесли с собой, встрепенулась. – Вы где их взяли?!</P> <P>– Ну, не в ваших же аквариумах! – мама начала терять терпение. – Там таких нет.</P> <P>– Знаю, что нет. Были три штуки, потом почему-то пропали. Это же малоазиатский тритон, редкое земноводное, в Закавказье не водится.</P> <P>– А в Ахалдабе есть, – вставил я.</P> <P>– Ахалдаба… Ахалдаба… – Тамрико наморщила лоб. – Иран, наверное?</P> <P>Так я познакомился с ней и дружил потом целых два года. Мог бы и дольше, да Мишка Гумбаташвили, приятель разлюбезный, помешал. Как именно, о том ниже.</P> <P>Тамрико почему-то упорно звала меня Юрой. Коль скоро в грузинском языке отсутствует звук «ю», то у неё получилось: Иурик.</P> <P>Поначалу я уточнял:</P> <P>– Женя, а не Юра. По-грузински будет – Гено.</P> <P>– Мне Иурик больше нравится.</P> <P>И я махнул рукой – буду Иуриком, жалко, что ли?..</P> <P>К слову сказать, когда летом сорок пятого года штаб корпуса, в котором я служил, передислоцировали в Венгрию, мне вновь привелось стать Юрием, точнее – Георгием, что одно и тоже. Мы стояли в пригороде Будапешта, Пилишвёрёшваре<A title="" href="#_ftn22" name=_ftnref22>2</A>, и местные жители, включая юную венгерочку Ирэнку, за которой ухлёстывал, звали меня не иначе, как Гэорг. На мои возражения:</P> <P>– Нэм ван Гэорг! Ев-ге-ний! – они упрямо отвечали. </P> <P>– Гэорг ван!..<A title="" href="#_ftn23" name=_ftnref23>3</A></P> <P>И невольно вспоминалось Тамрико, с её:</P> <P>– А Иурик – лучше…</P> <P>На пару с Мишкой Гумбаташвили, мы пополняли поголовье её отдела великолепными экземплярами малоазиатских тритонов, которые и впрямь не должны были водиться в Закавказье – принесённый Пантелеймоном Ивановичем определитель видов подтверждал этот научный факт. Потом в той же Ахалдабе я обнаружил некую краснобрюхую лягушку, представительницу редкого вида. </P> <P>Далее мы с Мишкой перешли на рептилий: ловили агам, щитомордников, безногих змеевидных ящериц – желтопузов, и прочую ползающую, ныряющую, порой не вполне безопасную в обращении живность. Нас снабдили отменными сачками из мелкой рыболовной сетки, канами<A title="" href="#_ftn24" name=_ftnref24>1</A>, нарукавными повязками с надписью «Юннат»; все служители знали о появлении таких, не предусмотренных штатным расписанием, малолетних сотрудников и о разрешении допускать их к обитателям зоопарка. От слонихи Маньки до безымянного нильского крокодила и львов…</P> <P>Мишкина мать была поволжской немкой, вышедшей замуж за грузина, которого шоферская судьба занесла однажды в её родные края. Женился тот на юной Марте, не предполагая, что его избранница обладает на редкость вздорным характером, напрочь лишённом немецкой сдержанности и рассудительности. Возможно, именно поэтому после рождения Мишки муж ушёл от неё, что, естественно, не смягчило нрав Марты Карловны. Приходя к моей маме, она всякий раз сетовала на несложившуюся жизнь, на отбивающегося от рук Мишку, на бывшего мужа, зажимающего алименты, и на весь белый свет в целом. Голос у неё был резкий, какой-то жестяной, а сильный немецкий акцент подчеркивал его немелодичность.</P> <P>– Когда есть два месяц каникулы, – говорила Марта Карловна, – я тоже иду получать отпуск, чтобы увозить Мишика туда, в наш республик. Чтобы он видел и учился, как настоящие люди шивут, как честно работу умеют делать. А то вырастет аварой<A title="" href="#_ftn25" name=_ftnref25>2</A>, вроде его отец, – и добавляла: – У вас хороший семейство, пусть Мишик дружит с ваш сын, меньше хулиганичать станет…</P> <P>В Мишке причудливо сочетались типичная немецкая дотошность и трудолюбие, способность к различным ремёслам и одновременно – грузинское легкомыслие и склонность к рискованным авантюрам.</P> <P>Если меня к юннатской работе в зоопарке подвигли возрастающий интерес к зоологии, увлечение загородными вылазками, возможность потрепать гриву старого, меланхоличного льва по кличке Цезарь или сунуть кусок батона прямо в рот Маньке, предварительно заставив её вскинуть хобот и немного потрубить, то Мишку больше прельщала практическая сторона нашей деятельности. Это он разузнал, что на городской биостанции принимают лягушек по рублю за штуку, а за тритона готовы отвалить и трёшку.</P> <P>– Только не вздумай протрепаться, где мы их ловим! – предупредил он меня. – Выспрашивали уже и так и эдак, а я им: на Черепашьем озере места знаем. Пусть идут, ищут, там кроме пиявок и болотных черепах ни черта не водится. Даже лягушек мало – черепахи всех головастиков сожрали, ха-ха-ха!..</P> <P>Тбилисский зоопарк тянулся на несколько километров вдоль небольшой речки Вере, правого притока Куры. Он был просторный, зелёный, прекрасно оборудованный; в нём сумели собрать самых различных, порой очень редких представителей мировой фауны.</P> <P>Загоны для копытных, летние и зимние помещения для крупных хищников – тигров, львов, пантер, медведей, обезьянник, вольеры с птицами, площадки молодняка… Всё это перемежалось широкими газонами с деревьями и декоративными кустарниками, цветниками и клумбами. В открытых бассейнах с фонтанами плавали пучеглазые телескопы, вуалехвосты и «золотые» рыбки попроще.</P> <P>Каждый месяц бассейны чистили, и нам иногда, как опытным мастерам сачка, поручали перенести рыбье поголовье во временный резервуар, а потом вернуть обратно.</P> <P>– Слушай, – говорил мне Мишка, – попроси Тамрико, пускай разрешит две-три штуки себе взять. За работу, ну, можно ведь?</P> <P>Мне это было ужасно не по душе, но мой друг отличался настырностью. Сам я декоративными рыбками нисколько не интересовался, а вот Мишка проявлял к ним повышенное внимание. Приходилось идти к Тамрико, клянчить.</P> <P>– Возьми, Иурик, Вы с Михо заслужили. Скажете – я разрешила… </P> <P>Учёт бассейновых рыб вёлся приблизительно, и Мишка, зная о том, обязательно прихватывал сверх разрешённого.</P> <P>– Зачем тебе столько?</P> <P>– Что ты понимаешь? – отмахивался он. – Это, правда, золотые рыбки – большую цену имеют.</P> <P>Куда сплавлял их, не знаю, оба аквариума, стоявшие в его фанерной конурке-мастерской, оставались, как правило, полупустыми.</P> <P>Мои показательные выступления перед посетителями зоопарка, с тасканием крокодила за хвост или фамильярным приставанием к лениво огрызающемуся Цезарю, у Мишки не вызывали ни малейшего желания присоединиться ко мне в качество партнёра или даже ассистента.</P> <P>– Один раз отгрызут тебе руку, будешь тогда знать. Тоже мне, укротитель нашёлся!</P> <P>Единственная, кого он не опасался, была Манька.</P> <P>– Нормальное животное, – говорил Мишка. – Не рычит, не шипит, как крокодил, когти не имеет. Добрая, любит меня… </P> <P>К зимнему слоновнику примыкала большая площадка с бассейном посередине, огороженная замоноличенными в бетон стальными балками. Протиснувшись меж ними, Мишка подходил к слонихе, угощал её чем-нибудь лакомым. В знак благодарности та кивала головой, потом, осторожно ступая по пандусу, спускалась в бассейн и ждала, когда Мишка подтащит шланг и примется поливать её.</P> <P>Служители сплошь да рядом ленились делать это, так что, завидев издалека моего друга, Манька начинала радостно трубить в предвкушении душа.</P> <P>Чёрт дёрнул Мишку продемонстрировать этот номер своей матери, которая никогда не бывала в зоопарке и разных там слонов да тигров видела только на картинках или в кино.</P> <P>Накладка произошла в самом начале: по обыкновению забросив хобот на голову, Манька ненароком зацепила им своего гостя, и тот полетел в бассейн.</P> <P>Что тут началось! Мишка в долгополом, перешитом из отцовского, кожаном пальто – дело происходило ранней весной – сажёнками плыл к пандусу; перепуганная слониха то трубила, то начинала протягивать Мишке хобот; Марта Карловна пронзительно верещала своим жестяным голосом:</P> <P>– Мишик! Он тебя хочет кусать! Миш-шик!..</P> <P>Публика себе орала.</P> <P>Мы со смотрителем попытались отвлечь Маньку, и тогда она, почему-то посчитав меня виновником происходящего, опустила лобастую, размером с хороший валун голову и, грозно поводя лопухами ушей, устремилась в атаку.</P> <P>Едва успел ускользнуть за балки ограждения, как Манька с разгона шибанула по ним лбом, аж звон пошёл. Представляю, что осталось бы от меня, замешкайся я хоть на секунду…</P> <P>Мишку, с которого ручьями стекала вода, в сопровождении толпы зевак повели сушиться в обезьянник, где продолжали ещё топить печи.</P> <P>Марта Карловна шла впереди, продолжая громко причитать:</P> <P>– Этот сволош хотел кусать моего сына! Майн Готт! Зашем Мишик залезал туда?!</P> <P>– Ко льву дурень сунулся, что ли? – интересовались те, кто не присутствовал при Мишкином купании.</P> <P>– Ага, – отвечал я любопытствующим. – Брандспойтом пришлось отгонять зверюгу, вот и пострадавшего заодно окатили.</P> <P>– Ладно хоть живым пацан остался…</P> <P>С того злополучного дня я больше не наведывался к Маньке; слоны, как известно, очень злопамятны. Ну, её к шутам, придурочную! Лучше Цезаря за нос потрепать…</P> <P>Эти мои издевательства над царём зверей как-то увидела Антонина Ивановна Сáломон. Она пришла в зоопарк с семилетним внуком Серёжей, Ёжиком, как называли его.</P> <P>Нам с Мишкой поручили провести детский утренник, с вручением подарков: клеток со щеглами и синицами и колбочек с золотыми рыбками.</P> <P>Несмотря на то, что будущий членкор Академии наук СССР ни спеть песенку, ни прочитать стишок не пожелал, подарок от имени дирекции зоопарка я ему всё же вручил. По блату. После чего продемонстрировал свои штучки с Цезарем, с крокодилом и так далее, по полной программе.</P> <P>Обеспокоенная увиденным Антонина Ивановна, в тот же день пришла к моей маме.</P> <P>– Наталья Павловна, немедленно запретите Жене ходить в зоопарк, пока до большой беды не дошло! Он чуть ли ни в клетку лезет к громадному льву. А уж этот аллигатор – запросто ведь пополам перекусит!</P> <P>Мама повздыхала.</P> <P>– Дурная наследственность, Антонина Ивановна, Отца его, как вы помните, наверное, из-под убитого в последний миг кабана вытаскивали. Этот – терпение льва испытывает…</P> <P>До сих пор удивляюсь маме! Ведь её называли «панической мамашей», а она, превозмогая страхи, старалась не ограничивать меня в моих, зачастую необычных увлечениях. Уповала, наверное, на хранящую меня до сей поры короткую молитву, гравированную на нательном кресте прадеда:</P> <P>Спаси и сохрани!..</P> <P>После купания в бассейне Мишка заметно охладел к нашей совместной деятельности на ниве юннатского движения. Реже стал появляться в зоопарке, а потом и вовсе решил расстаться с ним. Но предварительно прихватить на память не парочку банальных вуалехвостов, а нечто более существенное. Давно присматривался к одному из аквариумов, в котором обитали индийские рыбки удивительной красоты, не припомню сейчас их названия.</P> <P>Улучив момент, когда смотрительница зала, где находились аквариумы, вышла, Мишка вооружился марлевым сачочком и приступил к дерзкой экспроприации.</P> <P>Успел пересадить в кан с десяток индийских красавиц, но тут как на грех смотрительница вернулась в зал.</P> <P>– Что ты делаешь?! – опешила она.</P> <P>– Не видите разве – рыбу ловлю, – нахально ответил Мишка, поняв, что шансов отбрехаться у него нет.</P> <P>Не дав смотрительнице опомниться, схватил кан с добычей и, недолго думая, бросился наутёк. Нырнул под живую изгородь, выбрался задворками к берегу Вере, перешёл её вброд, и был таков.</P> <P>О случившемся мне стало известно буквально через полчаса; и хотя никто не заподозрил меня в соучастии, я тут же поспешил уйти из зоопарка.</P> <P>Через залитую солнцем площадь парами, чинно взявшись за руки, шли дети. Замыкала их строй учительница; возмущённо сигналила флажком снующим вокруг машинам.</P> <P>«На экскурсию тащутся…» – подумал я как-то отрешённо.</P> <P>По рекомендации Тамрико мне иногда поручали водить младшеклассников, рассказывать им всякие байки про животных, заимствуя сюжеты в основном у Брема. Теперь с этим покончено.</P> <P>Догнав проходивший мимо трамвай, запрыгнул на подножку, оглянулся на оставшийся за спиной белый портал главного входа в зоопарк, словно попрощался с ним…</P> <P>Мишку нашёл в его фанерной мастерской. Он колдовал над системой приборчиков: скручивал провода, прилаживал резиновые трубки.</P> <P>– Кислород надо срочно получить, – как ни в чём не бывало пояснил он. – Не то околеть могут – воды в кане мало было, задохнулись, пока вез их сюда.</P> <P>В аквариуме вяло плавали похищенные им рыбки. Одни – на боку, другие и вовсе вверх брюшками. Роскошные плавники бессильно поникли.</P> <P>«С ними всё ясно … – я постучал костяшками пальцев по стеклу; рыбки никак не прореагировали. – Можно относить кошкам Валентины Иосифовны…»</P> <P>Надежда заставить Мишку вернуть в зоопарк неправедно добытые экспонаты рухнула.</P> <P>– Отойди подальше! – крикнул он мне. – Вдруг рванёт.</P> <P>Воткнутая в розетку вилка заискрила, послышалось подозрительное шипение, потом в колбе забулькали пузырьки, и Мишка с победным видом опустил в аквариум резиновую трубку.</P> <P>– Пошёл кислород! Аоэ!..</P> <P>Минут через десять рыбки начали оживать. Всего лишь одной так и не удалось очухаться.</P> <P>– Видал миндал?! А Иван мне по химии двойку в четверть поставил! – Мишка презрительно сплюнул. – Шешубешем<A title="" href="#_ftn26" name=_ftnref26>1</A> обзывает. Он сам шешубеш!.. Красивые рыбки, правда? О-чень дорогие!</P> <P>Что мне было ответить? И как вообще поступить дальше? Не драться же с ним…</P> <P>Но после этого случая наша дружба дала трещину.</P> <P>(Продолжение следует)</P> <P> </P> <P> </P> <P> </P> <DIV><BR clear=all> <HR align=left width="33%" SIZE=1> <DIV id=ftn1> <P><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>1</A> Был такой ветеран РСДРП. После советизации Закавказья стал председателем ЦИК ЗСФСР, потом возглавил грузинский ЦИК. </P> <P>Под сталинский топор не попал, напротив – в 37-м году , в роковое время для большинства старых революционеров, был избран депутатом Верховного Совета СССР.</P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>2</A> Арбуз (адж.)</P></DIV> <DIV id=ftn3> <P><A title="" href="#_ftnref3" name=_ftn3>1</A> Разумеется, после прихода советской власти они тут же были превращены в обычные коммуналки.</P></DIV> <DIV id=ftn4> <P><A title="" href="#_ftnref4" name=_ftn4>2</A> Элитный район Тифлиса. В начале тридцатых годов он стал именоваться районом имени Берия, а после падения «большого мегрела» – Ленинским. </P> <P> Суверенная Грузия не избежала волны переименований, но историческое имя – Сололаки – району не вернули, назвали Мтацминдским. Тоже неплохо – район Святой Горы (мта – гора, цминда – святая). Это гора Святого Давида, возвышающаяся над правобережной частью города.</P></DIV> <DIV id=ftn5> <P><A title="" href="#_ftnref5" name=_ftn5>1</A> Сабуртало – один из окраинных районов Тбилиси, известный тем, что там находилась громадная по размерам барахолка; «Загородный универмаг», как называли её горожане.</P></DIV> <DIV id=ftn6> <P><A title="" href="#_ftnref6" name=_ftn6>2</A> Цирковая профессия – силовой акробат.</P></DIV> <DIV id=ftn7> <P><A title="" href="#_ftnref7" name=_ftn7>1</A> Так принято было называть любые просторные, комфортабельные квартиры вне зависимости от того, кто в них жил – профессор со своим семейством или оборотистый хозяин аптеки Бройде.</P></DIV> <DIV id=ftn8> <P><A title="" href="#_ftnref8" name=_ftn8>1</A> Жилищно-коммунальный трест – предок нынешних ЖЭКов, ЖЭУ и т.д.</P></DIV> <DIV id=ftn9> <P><A title="" href="#_ftnref9" name=_ftn9>2</A> Психиатрическая больница. </P></DIV> <DIV id=ftn10> <P><A title="" href="#_ftnref10" name=_ftn10>1</A> Похлёбка из требухи, сваренная с большим количеством чеснока. Желающие опохмелиться перед началом трудового дня едят горячее хаши спозаранку. </P></DIV> <DIV id=ftn11> <P><A title="" href="#_ftnref11" name=_ftn11>1</A> Весьма оскорбительный на Кавказе эпитет (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn12> <P><A title="" href="#_ftnref12" name=_ftn12>2</A> Сумасшедший (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn13> <P><A title="" href="#_ftnref13" name=_ftn13>3</A> Знаменитый армянский трагик. Особенно он прославился исполнением роли Отелло.</P></DIV> <DIV id=ftn14> <P><A title="" href="#_ftnref14" name=_ftn14>1</A> Университетский район Тбилиси.</P></DIV> <DIV id=ftn15> <P><A title="" href="#_ftnref15" name=_ftn15>1</A> Расположенная неподалёку от Тбилиси деревушка. Ныне – это элитный дачный посёлок новой грузинской знати.</P></DIV> <DIV id=ftn16> <P><A title="" href="#_ftnref16" name=_ftn16>2</A> Шурин двоюродного брата Александра Антоновича, профессора Н.А. Попхадзе. О нём будет подробно рассказано в последующих главах.</P></DIV> <DIV id=ftn17> <P><A title="" href="#_ftnref17" name=_ftn17>1</A> А.С.Енукидзе.</P></DIV> <DIV id=ftn18> <P><A title="" href="#_ftnref18" name=_ftn18>2</A> Московская актриса средней руки, мать более известной Валентины Серовой.</P></DIV> <DIV id=ftn19> <P><A title="" href="#_ftnref19" name=_ftn19>3</A> Имеется в виду жена Н.А. Попхадзе.</P></DIV> <DIV id=ftn20> <P><A title="" href="#_ftnref20" name=_ftn20>1</A> Вообще-то озеро называлось Ахали Тба (Новое Озеро). Но для меня оно на всю жизнь так и осталось именно Ахалдабой, как называл его Юра Смирнов.</P> <P> Сейчас озера, скорее всего, нет. Мелеть и усыхать Ахалдаба начало ещё в конце сороковых годов – видимо, иссякли родники.</P></DIV> <DIV id=ftn21> <P><A title="" href="#_ftnref21" name=_ftn21>1</A> Ой, как же болит голова! (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn22> <P><A title="" href="#_ftnref22" name=_ftn22>2</A> Горная деревенская крепость (венг.).</P></DIV> <DIV id=ftn23> <P><A title="" href="#_ftnref23" name=_ftn23>3</A> Я не Георг!.. Ты есть Георг (венг.).</P></DIV> <DIV id=ftn24> <P><A title="" href="#_ftnref24" name=_ftn24>1</A> Специальные алюминиевые бидоны для переноски рыб и земноводных.</P></DIV> <DIV id=ftn25> <P><A title="" href="#_ftnref25" name=_ftn25>2</A> Шантрапа (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn26> <P><A title="" href="#_ftnref26" name=_ftn26>1</A> Счёт при игре в кости.</P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?49588'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=49588'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]