Безымянный зверь : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/49788/index.shtml'>Евгений Чебалин</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/49789/145.jpg" width="145" height="113" alt="Безымянный зверь"></a> <span class="date"><span>02 октября 2009 18:36</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Чебалин (г. Самара)</h3> <h2>Безымянный зверь</h2> <P>Россия-мать, Россия-баба спит. И не отыскать округлых и умильных слов для описания этого сна разума, породившего химер-чудовищ.</P> <P>Пропитаны слова горькой и гневной жалостью к матери. Опоенная и травленная заморским денатуратом, растеклась она полуголыми, вдрызг изработанными телесами на мураве Среднерусской равнины.</P> <P>Печет, палит мондиалистское светило, выжигая русскую мураву. Жестоко топчутся по ней вокруг армейско-иноземные ботинки, ломая с хрустом каблуками пальцы рук и ног у опоенной.</P> <P>Со скотским любопытством пялятся гляделки со всех сторон под задранный подол. И некому подол тот одернуть: повязаны сыновьи руки-ноги. Закрыть, хотя б зубами саван натянуть на опозоренное тело — да смертный грех: жива еще. Не отпета. Не соборована. Не прощена и не простилась. Не понята.</P> <P>И как понять такое? Ткни наугад пальцем в наши отечественные века (не попадая в золотоордынский клятый промежуток) — одна привычная картина: столпотворение в приемных у светлейших венценосцев Руси. Кургузые, зализанно худосочные европы толкались тощими задами, чтобы первыми облобызать не руку — так сапог, ботфорт, ботинок российского монарха, коим иногда не возбранялось — когда вожжа под хвост попадет — шарахнуть по фарисейски лакированному столу в ООН.</P> <P>Бывало и такое: монарх удит рыбку в пресноотечественном пруду — европам должно подождать со всей их гномиковой суетой и подписями. </P> <P>А что же ныне?</P> <P>Всё бани, бани, бани: парят и истекают мыльной слизью от Каспия и Геллеспонта до Тихоокеанской глыби. Вот почему не деться никуда от нашего посконного вопроса: кто виноват? С тем, чтобы разобравшись в этом, посконно-первом, впитав его в посконно-самобытные мозги, решать затем второе — что делать?</P> <P>Что с нами стряслось? Куда исчезли за десять лет перед третьим тысячелетием, кем иструхлявлены наша мощь, достоинство, сила, инстинкт самосохранения, когда вместо этих глобальных составных полезли из нас наружу, как аскариды из кишечника, — предательство, холуизм и трусость, проституция и пофигизм, замешанные на остервенелом хапковом рефлексе, «Нами». «Наша». «Из нас». Кто «мы» и кто «наши»?</P> <P>Поначалу, в период отвердения национальных хрящей, и вопроса такого не было. «Мы» — это Иоанн IV, Александр Невский, Ломоносов, Кулибин, Суворов, Кутузов, Шаляпин, Рахманинов, Бородин, Васнецов, Георгий Жуков, Шолохов, Леонов, Королев, Галина Уланова, Глазунов, Свиридов, Гаврилин, Игорь Моисеев, Борис Покровский, Капица, Пахмутова, Гагарин — несть им числа. Но костенели хрящи, густела кровь, замедлялся ток ее в скитаниях по европам, Евразии и планете. И донимало все более некое неудобство: тесной становилась окружность этих имен, талисманно и истово очерченных поначалу как «чур, меня!» вокруг собственного индоарийского Эго. Оно металось в теснине, поскольку испробовали разум и душа уже многое вне очерченного.</P> <P>Как не взять с собой, идя с пиршественной ярмарки, сонаты Бетховена и «Золотую осень» Левитана; хрустальную вибрацию связок Карузо, Иммы Сумак, Мирей Матье; готическую анфиладу гармоний Вивальди и Моцарта; пряный аромат Равеля и Хачатуряна; крепчайший, черного базальта слог Хэмингуэя и Ремарка; виртуозно-рысью гибкость и полетность тел Плисецкой и Махмуда Эсамбаева; гениальную прозорливость исследователя шумерского феномена Закария Ситчина; поистине всепланетную значимость изобретателя сеялки Прохорова?</P> <P>И есть ли вышеперечисленные «наши»?</P> <P>Но это уже был не вопрос — утверждение: наши и только наши, поскольку все они образовались и проросли в Мировой разум и мировую известность своим каторжным трудом, добывая свой хлеб в поте лица своего, своим мозгом и мышцами, работая на укрепление человеческого в человеке. </P> <P>По ту же сторону баррикады ныне щерится Безымянный зверь и его двуногое скопище НЕНАШИХ, столь же чужеродных нам, как биологический вид ПАРАЗИТОВ. Именно этот вид, вкрадчивым извивом втекший в храм, удостоился Его первой и единственной плети. Он, с его бездонной, необъятной кротостью излечивающий, убеждающий, кормящий, зовущий к разуму и гармонии, вдруг наступив на горло собственному всетерпению, взял в руки плеть.</P> <P>Он стал бить и гнать их — тех, кто менял, обманывал, обдирал в ломбардах и шинках, грабил, разорял в межчеловечьем общежитии.</P> <P>Изгнанные Им из храма, они рассеялись в веках и народах, заползая в них, меняя шкуру, обретая схожие повадки, размножаясь яичками диаспор, подкладывая своих шлюх, жен и дочерей под власть имущих аборигенов.</P> <P>Они долго вызревали в коконах мегаполисов Европы и каторжной Америки, копя в себе крепчайшую, как яд щитомордика, энергию, которая не могла быть лечебной, оздоровляющей, вследствие своей разлагающей концентрации и немеряно-ха-зарских доз.</P> <P>В начале XX века ход российской истории могучим тычком крестьянских реформ направил в созидательно новое русло наш голиаф Столыпин. Их Давид по кличке Мордка убил Столыпина, автоматически выпустив из германоэмигрантекой клетки лихого, лысого мужичка, с картавой нетерпячкой изрекшего: еще два года таких реформ и нам незачем делать революцию.</P> <P>Употребив свою жизнь на казарменно-экспериментальный разгром России, ворочаясь в ней сбесившимся слоном в посудной лавке, этот головастый мутант, уже тронувшись умом от содеянного, в предсмертном распаде личности успел выдохнуть оторопело покаянное: без личной заинтересованности ни черта не выйдет! И на последнем издыхании ввел куцее подобие угробленного — НЭП.</P> <P>Но это под конец. А вначале, оседлав Россию в 17-м, они декретно внедрили в её быт простейшие, как свинячий хрюк, приставки «рас-раз», пришлепывая их со сноровистым азартом к базовым постулатам славянского бытия.</P> <P>Три краеугольных камня были заложены предками в российское Христовое существование: крестьянин, кулак (богатый собственник-крестьянин — по Ожегову) и казак. Именно в них, прежде всего, вклещились сатанинские эти приставки, после чего черным горем, пожарами и разрухой стало корежить Русь: ее РАСкрестьянили, РАСкулачили, РАСказачили.</P> <P>Мы общинно чтили путника, носителя вестей, кроткого челнока в межобщинных связях. Они затуркали, искорежили его до РАСпутника.</P> <P>Мы, вековечные стрелки, умели метко стрелять, промышляя зверя, состязаясь в меткости на игрищах, мстя врагу за набеги.</P> <P>Они внедрили в самую подкорку нации повседневный кошмар комиссарских резолюций: «РАСстрелять».</P> <P>Мы умели и привыкли таскать с муравьиной сноровкой: плуг, бревна на избу, камни на мельничные запруды, мешки с картохой в погребные закрома.</P> <P>Они породили и размножили свою среду обитания: русский охлос, главным рефлексом коего стал неодолимый позыв — РАСтаскать.</P> <P>Мы соборно держались вместе с иноязычными сородичами по Отчизне, терпеливо предпочитая не зубоскалить, не чураться иных обычаев, но учить и учиться самим.</P> <P>Их первейшей задачей стало РАЗучить нас добрососедству, вере, любви.</P> <P>Закономерен вопрос: да неужто столь не считанной была их численность, столь неодолимой — сила, которую не смог пересилить двухсотмиллионный этнос Руси?</P> <P>Из фильма в фильм, роскошно состряпанных в Голливуде, кочует популярно просветительный сюжет: вурдалак-вампир, живя средь людей в их неотличимом облике, имеет скверную привычку кусаться, ибо укушенная особь тут же становится таким же вурдалаком, множа их среду обитания.</P> <P>Этот поразительный феномен имели и мы после революции, когда укушенные ею, стекленея глазами и обрастая шерстью, приобретали ту же порочную морду и клыки (так горько и мудро подмеченные И. Буниным в «Окаянных днях»).</P> <P>А иначе ни черта бы у этой жменьки и не вышло. В самом деле, они сами, что ли, ворочали рычагами «фордзонов» и ЧТЗшек, стаскивая кресты с куполов церквей? Они сами, что ли, рыли траншеи и заваливали их трупами крепких хозяев- односельчан, фабрикантов, инженеров, профессоров, литераторов, истребляя бесценный генофонд нации?</P> <P>Не они, а мы сладострастно тыкали железным щупом землю в саду у соседа, дабы найти захороненный на черный день мешок зерна, ибо вскипала в нас, «укушенных», бешеная слюна зависти и злобы к своему собрату, слюна страха и холуйства перед Вечным Жидом в кожанке.</P> <P>Он сеял страх и ненависть не только среди нас. Едва ли не в большей степени этот страх слепил и прожигал, исторгаясь сквозь комиссарское пенсне, своих племенных собратьев-евреев: тихое, кропотливо-вежливое скопище аптекарей, учителей, провизоров, коновалов, музыкантов, ювелиров, врачей, которые пустили корни в скудные супеси и суглинки Руси, благостно растворили в своей крови ее березовый сок, посвист вьюг и соловьиные трели.</P> <P>Они, знавшие труд и делавшие потом свой маленький гешехт, хотели лишь одного: покоя и мирного пополнения российского могущества, поскольку давным-давно признали Россию своей родиной.</P> <P>Но кожаная тужурка вечно кочующего Жида (зафиксируем его в историческом файле как «козло-субъект») неистребимо воняла козлом и столь же неистребимыми были инстинкт и рефлекс этого козло-субъекта мимикрировать в массе и вести на бойню смуты гойских и местечковых баранов.</P> <P>Сосредоточимся более пристально на понятиях «инстинкт» и «рефлекс». В толковании С. Ожегова первое — «подсознательное безотчетное чувство». Второе — «непроизвольная реакция на внешнее раздражение» — качества, возраст которых века и века.</P> <P>Их вместилища homo habilis (человек умелый) и homo erectus (человек прямостоящий) управлялись ими сотни тысяч лет, прежде чем стать homo sapiens (человек разумный).</P> <P>И то и другое (инстинкт и рефлекс) в козло-субъекте неуправляемо. То есть, вползать, приспосабливать и перекраивать среду обитания под себя, отравлять ее собственными испражнениями, паразитировать в ней и нахраписто вести социальные процессы бытия к краху, в силу своей чужеродности и некомпетентности — все это не зависит от него. Налицо фатум, единственно-возможный вариант существования козло-субъекта, за что его не любили-били везде и всегда.</P> <P>Достоевский, долго и скрупулезно изучая не еврейский — жидовский феномен, хронику всеобщей нелюбви к изгнанным Христом из Храма, воскликнул потрясенно: «С чего-нибудь да взялась же эта ненависть, ведь что-нибудь значит же эта всеобщая ненависть!»</P> <P>Столь резкое различие с основной планетарной массой двуногих не могло не иметь свои корни и изначально иной генетический исток.</P> <P>Эта тайна зашифрована в толщах первобытности. Лишь во второй половине XX века человеческий разум и любопытство, выдирая из провала неведения разгадку собственного происхождения, невзначай пролил скудный, брезжащий свет и на технологическую предысторию «козло-субъекта».</P> <P>Но — по порядку.</P> <P>Человечеством накоплен необъятный объем мегабайтов информации о своей эволюции: допотопной и послепотопной. Первыми пращурами её по праву считаются мифы Междуречья (территории меж Тигром, Евфратом и Нилом). Затем, после них, — глиняные таблички с шумерскими, аккадскими, древнеегипетскими, древнееврейскими пиктографами и письменами.</P> <P>Далее — Библия, Коран, Тора, Второзаконие, книга Ноя, найденная в Кумране, книга Еноха, книга Бытия, «Атрахасис», «Сказание о Гильгамеше», шумерский «Список царей», «Книга царств», «Тексты пирамид», книга Иезекииля, книга Бытия, Исход, Левит, Числа.</P> <P>До определенного времени вся эта информация, где боги из плоти и крови летали на колесницах, назначали царей, сражались за влияние на них и людские сонмища, насылали громы, шторма и молнии и покидали свою телесную оболочку, чтобы странствовать в форме Духа, весь этот бурлеск особо не претендовал на статус аксиомной историологии, зачастую мирно довольствуясь рангом научной болтологии.</P> <P>Но стоило подключиться к историческому анализу сугубым технарям, жестко проверявшим мифологическую гармонию технотронной алгеброй, как на человечество стали рушиться «кирпичи» фактов, которые, как известно, упрямая вещь и от которых, что называется, могла «поехать крыша».</P> <P>Историкам и теософам известны удивительные видения священника Иезекииля и Илии, описавших диковинные разумные существа и их механизмы передвижения.</P> <P>В 1970 году главный конструктор НАСА, проектировщик skulab (космической лаборатории), разработчик программ «Сатурн» и «Аполлон» Джозеф Блумрич, изучив видения Иезекииля, сделал вывод: в них описан с точнейшими техническими характеристиками аппарат для вывода корабля на орбиту и посадки в атмосфере.</P> <P>Позже аналогичные описания, а также технические чертежи и зарисовки на металле были обнаружены в древнекитайской письменности как «драконы» и у древних египтян как «небесные ладьи».</P> <P>Дальше — больше. Речь пойдет о Великой пирамиде, известной в шумерских текстах как E CUR, самой большой в серии египетских пирамид Гизы. Тексты гласили о войне потомков богов Энки и Энлиля с подробным описанием Е CUR, которая служила, во-первых, убежищем для бога Думузи и, во-вторых, космическим маяком и источником неизвестной энергии,</P> <P>В 1993 году группа ученых германского археологического института, которую возглавлял Рудольф Гатенбринк, использовала для изучения этой пирамиды миниатюрный кибер-робот UPU АUТ-2, запустив его в каменные недра.</P> <P>Уже к этому 1993 году традиционная египтология, утверждавшая, что пирамиду построил для своего захоронения фараон Хуфу, звучала для серьезных ученых не ценнее, чем чириканье воробья в вентиляционной шахте небоскреба, сообщающего своим желторотым отпрыскам, что небоскреб им, воробьем, сотворенное гнездо. Слишком много функционально непонятного и невозможного для эпохи фараона таила в себе Е СUR, начиная с колодца-водохранилища и водовода от него наверх в пирамиду. Кроме того, угол, под которым поднимаются стены – 52* невозможно выстроить, не зная и не применяя математического числа р3.</P> <P>Кибер-робот, оснащенный лазером и телекамерой, проникая в неизвестные египтологам ходы, предоставил ученым схему фантастически разветвленных желобов, отводов, гранитных, герметичных запоров, камер с оплавленными стенами в копоти от горения газов, а также пустых ниш со следами выломанных из них предметов.</P> <P>Шумерские, аккадские, ассирийские тексты гласили в «Мифах Кура», «Инанна и Эбех», «Lugal-Е» о грандиозной битве между богами, где бог Нинурта в ярости разорил энергетическую мощь и убежище своих врагов Нергала и Думузи — Е СUR и выломал из Великой пирамиды 27 пар важнейших камней, служивших космической системой радиомаяка.</P> <P>Робот нашел 27 пар пустых ниш. Именно там находились привинченные к граниту, перечисленные в древних текстах именные камни: GUG («камень, определяющий направление»), КА SHUR RA («устрашающий камень солнца») и т.д.</P> <P>Камней не было. Но в пустых гранитных нишах остались спиральные желобки от болтов крепления. Британский инженер Крис Данн, специалист по обработке камня, исследовавший желобки, был ошеломлен: факты не лезли ни в какие ворота.</P> <P>Наисовременнейшая технология сверления камня, включающая в себя компьютерное управление сверла с ультразвуковым оборудованием и промышленными алмазами, позволяет сверлить гранит со скоростью 900 оборотов в минуту. При этой технологии сверло проникает в камень на 0,0002 дюйма (0,005 мм) за оборот — это абсолютный мировой рекорд, вобравший в себя последние разработки мирового сверления.</P> <P>Спиральные желобки в Великой пирамиде неопровержимо свидетельствовали о том, что древнее сверло проникало в камень на 2,54 мм за один оборот! Древние сверлили самый твердый камень в пятьсот раз быстрее!</P> <P>Они же, древние, с легкостью пушинки перебросили в храм Юпитера в Баальбеке 800-тонные глыбы (четырнадцать вагонов-пульманов, сложенных в единый «кубик») за сотни миль из каменоломни, где их вытесали, причем вытесали так, что меж гранями в 90°, притиснутыми друг к другу, нельзя просунуть лезвие бритвы.</P> <P>Они же с гениально стилизованной легкостью выплавили бороздами на плато пустыни Наско фигуры цапли, ящерицы, колибри, обезьяны, длина линий, абрис которых достигает 8— 10 километров! А также составили подробнейшую топографию Антарктики с ее хребтами, долинами, руслами рек, кратерами ДО ОЛЕДЕНЕНИЯ, известную в научном мире как карта Пири Рейса, которую невозможно составить без знания сферической тригонометрии.</P> <P>Каким образом все это можно было сотворить, не владея летательным аппаратом для стратосферы и лазерной или еще более могучей технологией десятки тысяч лет назад, когда по планете еще гуляли неандерталец с кроманьольцем?</P> <P>Возвращаясь к Великой пирамиде и кибер-роботу Гетенб-ринка, закончим обзор лишь некоторых деяний мифических прапращуров.</P> <P>Кибер вычертил сложнейшую схему внутренних штолен, камер, запоров, воздуховодов, которыми пирамида пронизана как термитник.</P> <P>Вскоре американский изобретатель Стэн Майер разработал под эгидой НАСА и запатентовал в десятках стран прибор, разлагающий воду на ее составные: водород и кислород.</P> <P>Схема прибора: ее штольни, камеры, петляющие шахты, герметичные задвижки, желоба, воздуховоды — практически близнецово повторяла схему внутри Е СUR.</P> <P>Теперь становилось на свои места все: необъяснимый доселе водозабор в пирамиду из колодца и подземный водовод к колодцу из Нила, следы газового горения в камерах и штольнях пирамиды.</P> <P>Вкратце перечислим лишь некоторые объекты на планете, упомянутые в шумерских и аккадских мифах.</P> <P>Семь городов, построенных богами Энлилем, Энки и Нин-хурсаг: Лагаш, Ниппур, Эриду, Ларе, Шуруппак, Сиппар, Бад-Тибира.</P> <P>Археологами уже раскопаны шесть из них на тех самых местах, где указывают мифы.</P> <P>Самое древнее строение в мире — храм Баальбек, сложенный из доставленных издалека каменных, идеально вытесанных 800—1000-тонных глыб. Так обтесать, доставить и сложить их не в состоянии ныне (по признанию директора Б. Шакгрейна) суперстроительный гигант в Англии, фирма «Болдуинс Индастриал Сервисез».</P> <P>Доисторические древние обсерватории в Мачу-Пикчу, Стоунхендже и Каласайи позволяли рассчитывать цикл движения луны и планет, предсказывать лунные затмения и время равноденствия, наблюдать за солнцестоянием, служить счетным механизмом для солнечно-лунного календаря, а также вычислять прецессионный цикл земли, протяженностью в 25 920 лет. Ученые датируют время создания обсерваторий в 15 тысяч лет (Всемирный потоп датируется сейчас где-то между 10 и 11 тысячами лет до Р.Х.).</P> <P>Эта научная, технологическая фактура приведена здесь для итогового вывода: все вышеперечисленное позволяет нам с высокой степенью доверия считать достоверными тексты шумерских, аккадских, вавилонских табличек и пиктографов, переведя их из разряда мифологической фантазии в историческую реальность с географической и временной конкретикой, а также формулировать вопрос к собственной социоистории в шумерском изложении не «БЫЛО ИЛИ НЕ БЫЛО», а «КАК ЭТО БЫЛО».</P> <P>Не столь давно было переведено сказание «Атрахасис», описывающее медицинские эксперименты богов Энки, Нинхурсаг и четырнадцати богинь-акушерок, создававших человека.</P> <P>В других текстах приводятся скрупулезные, абсолютно не свойственные мифологии подробности генной инженерии и хирургического «брака»: однажды Нинхурсаг создала человека с недержанием мочи, женщину, которая не могла рожать, и существо без половых органов.</P> <P>Творения Энки поначалу были тоже далеки от совершенства: слепой человек с пороком сердца, у которого тряслись руки и почти не действовала печень.</P> <P>Следующие таблички повествуют о двух тотемных существах в племенах африканских туземцев: Хам-мельо и Сим-парзита, хромосомная сущность которых была использована в генных экспериментах богов.</P> <P>Найденная Лайярдом в Ниневии библиотека царя Ашшурбанипала содержит десятки тысяч глиняных табличек с древними пиктографическими текстами шумеров, аккадских народов, вавилонян, большинство из которых не переведены до сих пор.</P> <P>Но процесс перевода идет, даря ежегодно нашей любознательности древнейшую бесценную информацию о младенчестве человечества. Она свидетельствует о генно-мутантном, искусственно сотворенном взрыве на Земле, приведшем к преобразованию эволюционного НОМО ЕFECTUS в современного человека с его основными подвидами: ЧЕЛОВЕК ТВОРЯЩИЙ И ЧЕЛОВЕК ПАРАЗИТИРУЮЩИЙ. В том и другом виде отчетливо проявляются генно-хирургические эксперименты «богов» - высокоразвитой цивилизации с другой планеты.</P> <P>Эта градация (человек-творец и человек-паразит), естественно, не умещается в общепринятые научные рамки, не претендует на академичность и место в политико-социальной классификации. Она сугубо частный плод авторской позиции и его жизненного опыта, которые получили поддержку от древних шумеров и современных научных исследований парапсихологии.</P> <P>Эволюционная теория Дарвина, применительно к человеку, имеет свой логический смысл где-то на временном отрезке в шесть миллионов лет. Позже она теряет его.</P> <P>Ученые всего мира сошлись на том, что отделение примата (с объемом мозга в 700 куб. см) от обезьяны произошло шесть миллионов лет назад, неспешно конструируя серию приматовидных экземпляров: Anamensis, Ramidus, Robustus, Africanus, Australopitehecus и, наконец, Homo habilis.</P> <P>Ноmо егесtus с объемом мозга в 900 куб. см сформировался около 200 тысяч лет назад.</P> <P>Эти сроки подтверждают теорию Дарвина и укладываются в нее: мул эволюции тащится по ухабам бытия весьма и весьма не торопко.</P> <P>Человекообразный примат как биологический вид эволюционировал за эти миллионы лет в полном соответствии и гармонии с остальными биовидами: выживал в конкурентной борьбе, добывал пищу, размножался, т.е. был полностью подчинен диктату собственной плоти, инстинктам и законам природной биосферы.</P> <P>Но вот, судя по письменной констатации из библиотеки Ашшурбанипала, которая подтверждается современными археологами, где-то 35—40 тысяч лет назад — то есть в один планетарный миг, Ноmо егесtus с объемом мозга в 900 куб. см будто анаболиками накачал свой мозг до 1450 куб. см и вмиг обрел комплексные навыки искусного строителя, укротителя и дрессировщика животных, астронома, социолога, торговца, глазного хирурга (древние шумеры удаляли катаракту!), морехода, земледельца, сталевара, воина, кулинара, писца, мифотворца и т.д.</P> <P>Более того, его плоть, незыблемо, в течение миллионов лет заботившаяся лишь о своем животном воспроизводстве, вдруг стала вместилищем Духа и абсолютно несвойственных этому биологическому виду энергий, атавизмы которых (как копчик обезьяньего хвоста) сохранились в современном человеке и загоняют в тупик упертых эволюционистов.</P> <P>Самым простым из необъяснимого в человеке стало ясновидение и телепатия, проявления которых зафиксированы в тысячах случаев.</P> <P>Фома Аквинский (1226—1274) без труда читал мысли окружающих людей.</P> <P>Французский невропатолог П. Жанэ безошибочно управлял действиями детектора-пациента на расстоянии, в другом городе.</P> <P>Российский корифей гипноза, экстрасенс Вольф Мессинг умел читать чужие мысли, обезболивал свое тело, когда в грудь ему забивался гвоздь. Однажды он выполнил мысленный приказ Зигмунда Фрейда, велевшего вырвать из усов Альберта Энштейна три седых волоска, вогнав в транс двух мэтров.</P> <P>Житель Москвы В.В. Лямбе помогает своей матери, живущей в Люберцах, в периоды гипертонических кризов, чувствуя и снимая их.</P> <P>Подобных примеров накоплено человечеством тьма-тьмущая. И это — из простейшего.</P> <P>Более интересен человеческий феномен, позволяющий считывать информацию с любого предмета.</P> <P>Эти случаи фиксировались достаточно жесткой и принципиальной публикой — сугубыми материалистами, учеными, норовящими вывести любого испытуемого (как потенциального шарлатана) на чистую воду. Тем более ценными оказывались их выводы об уникальных человеческих способностях, официально зарегистрированных мировой наукой и попавших в ее каталоги.</P> <P>Вот некоторый перечень.</P> <P>Экстрасенс Паскаль Фортуни в начале тридцатых годов смог нарисовать по вееру в его руках облик владелицы веера Элизы и подробно описать ее смерть. Элиза умерла от асфиксии во время легочного кровотечения.</P> <P>Дочь мексиканского губернатора Мария Рейес описала по бутылке, найденной в море, трагедию торпедированного судна «Луизитания», в точности повторив содержание записки, до этого извлеченной из бутылки. Та же Рейес по куску кожи от фуражки мексиканского генерала Дамингеса дала подробнейший пересказ ночи, когда был убит президент Карранса: генерал находился в этой фуражке около дворца президента.</P> <P>Еще более интересны выбросы внутренней психокеничес-кой энергии и воздействие ее на сугубо материальные вещи.</P> <P>Служащая адвокатского бюро Аннемария Шабель могла заставить трезвонить любой телефонный аппарат, гасить и зажигать лампы и осветительные трубки в присутствии ревизоров электросетей, выводить из строя амперметр, останавливать счетчик электроэнергии.</P> <P>Сорокалетний рабочий Сериоз, глядя в объектив «Пола-роида» и рисуя в памяти образ знакомого здания или пейзаж, переносил видение на фотопленку, которое затем с абсолютной точностью проявлялось на ней.</P> <P>Следующие четыре примера особенно важны в понимании шумерской легенды «Атрахасис» о том, как четырнадцать богинь-акушерок создали «черноголовых» — LU LU — технических помощников богов в строительных делах: туземным аборигенам были имплантированы гены богов и их божественные возможности поднимать предметы на воздух усилием воли, переносить камни на дальние расстояния, укладывать их в стены, тысячекратно усиливая энергию мозга рогатыми шлемами.</P> <P>Инженер Марсель Фогель усилием воли разрезал на две части железный прут, изгибал и скручивал на расстоянии ложки.</P> <P>Карен Гетел умел сгибать трехметровый лазерный луч. Искривление луча по команде фиксировалось четырежды различными приборами, в том числе пятью самописцами.</P> <P>Российский суперэкстрасенс Юрий Геллер может читать мысли, изменять на расстоянии форму металлических колец, останавливать и вновь запускать часы, считывать решение математических задач с затылка математика-реципиента.</P> <P>Н. Кулагина и А. Виноградова психокеническим усилием могут производить ионизацию воздуха в запаянной колбе, перемещать предметы по гладкой поверхности и подвешивать их в воздухе, влиять на стрелку компаса.</P> <P>Всего вышеперечисленного вполне достаточно для вывода: тридцать-сорок тысяч лет назад в наш генофонд была искусственно внесена экспериментальная корректировка более высокоразвитой, пришлой цивилизацией. Отголоски и рецидивы этой корректировки не заглохли в человечестве до сих пор, они — в атавистических выбросах несвойственных нам, как биовиду, энергий и проявлений Духа, в полной мере присущих когда-то нашим залетным прародителям.</P> <P>Эти Божественные качества передаются по наследству и избранных особях из поколения в поколение, записываясь на хромосомах и фибрах Души, которая бессмертна и лишь меняет плотские оболочки.</P> <P>Именно в Российском этносе, рельефнее и красочнее, чем в других, звучит языческая полифония наших древних божеств: Перуна и Хорса, Дожьбога и Стрибога, Мокоши и Велеса, подпитывая нас пассионарной живучестью этих прямых потомков Энки и Нинхурсаг.</P> <P>Мы — иафетиты, индоевропейцы: шумеры («сумеры»), филистимляне, ханаяне, хатгы, хетты, готы, венеды, финикийцы.</P> <P>Мы — первые сыны Хора и Ра, основавшие почти все королевские династии Европы.</P> <P>Мы вошли в историю как великое племя руссов-вандалов, нанесшее свой брезгливый и сокрушающий удар сгнившему в похоти и обжорстве Риму.</P> <P>Мы — иафетиты от сына Ноя Иафета, старшие братья симитов, потомков Сима.</P> <P>Данный роман — это попытка автора художественно осмыслить и проследить, как развивались отношения меж нами на протяжении веков, нередко накаляясь до состояния «заклятый друг», за которым всегда стоял, сторожил, распалял и науськивал БЕЗЫМЯННЫЙ ЗВЕРЬ.</P> <P>Именно эта копытная особь, экстракт из лукавого яда и тьмы, наслала на нас козло-субъекта в начале века, разжигая братоубийственную войну, сея разруху и хаос, расщепляя на атомы и трухлявля нашу пассионарность.</P> <P>Ценою неимоверных жертв нация все же выстояла, построив могучую цивилизацию небывало нового типа. Она вздыбилась на прахе лучших сынов России тяжелой индустрией, мускулисто-целомудренной культурой, сторожевой, бдительностью оборонных церберов, готовых в любой миг, задрав огненные хвосты, «отмстить неразумным СШАзарам».</P> <P>Ныне тлен и пепел от всего былого, рваные зубья развалин, на коих только что пировала, жрала, гадила, цыкая либеральным клыком, все та же меченая Его плетью стая «красных собак» с Шер-ханом и шакалом Табаки, слаженно скаля зубы на славянских Маугли, Багиру, Као, Балу.</P> <P>Цел лишь фундамент развалин — спекшийся монолит из костей и крови проторусов, надстроенный тем же скорбным материалом из Homo soveticus.</P> <P>На нем и возводить новое и единое былое, дай то Бог, уже не разделенное на два яростных, бело-красных цвета.</P> <P>В повествовании романа — несколько параллельно теку-</P> <P>щих сюжетов, разновременных групп персонажей, имеющих</P> <P>своих легендарных вожаков типа Столыпина, роль которого в</P> <P>XX веке еще не оценена и не осмыслена, как того заслуживает</P> <P>этот великан Духа. </P> <P>Остается с глубочайшей признательностью назвать имена исследователей истории, мудрецов, философов, ученых, чья неукротимая Мысль и позиция помогали в создании авторской концепции романа: Закарий Ситчина, Ю. Мизун, Р. Заяц, В. Демин, Иосиф Флавий, Алан Ф. Элфорд, Ю.Д. Петухов, Майк Дэш, Лев Гумилев, А. Дугин, В. Залепукин, Тодор Дичев, Шахид Мотаххари, игумен Марк, митрополит Иоанн Санкт-Петербургский и Ладожский, Л.Н. Кей, Зигмунд Фрейд, Владимир Бегун и многие другие.</P> <P>С Богом, читатель, и прости, если чтиво будет нелегким: оно выломится из категории досугового времяпрепровождения. Его задача — разбудить в нас национальное чувство самосохранения и уяснить непреложность скоротечного земного бытия: каждому воздастся за дела и безделие его.</P> <P><B>Глава 1</B></P> <P>Шел к концу второй акт «Сказки о царе Салтане» и приглашенный из Санкт-Петербурга специально к торжествам в Киеве тенор Фигнер истекал сладенькой кантиленой в арии.</P> <P>Столыпин, сидевший в первом ряду партера рядом с Курловым, прервал на минуту тяжкую сверлящую думу и вернулся в зал. Отметил с мимолетной брезгливостью: врет. Тенор явно не дотягивал до унисона с флейтой и, выпевая грассирующе арию, купаясь в собственных фиоретурах, как воробей в пыли, напрочь не чувствовал образа. Полянская была хороша, как всегда, хоть и беременна. Премьер оторвался от зала, от потной мерцающей позолотой, парчой массы в партере, вновь вернулся к «Протоколам...». Они терзали его мозг вот уже несколько дней. Только что в Свято-Троицкой Сергиевой лавре вышло в свет их второе издание, сметенное в тот же день неведомой командой с прилавков, как и первое, в 1905 году. К вечеру он пригласил к себе Нилуса, журналиста-издателя, и обнадежил субсидией нового, третьего, издания. Уходя, изможденный, серый, будто испепеленный внутренним огнем Нилус опустошенно усмехнулся:</P> <P>— И третье сметут, ваше высокопревосходительство. Я их видел: стаи курчавых картузников. Карманы, разбухшие от кредиток, и пролетки наготове. Увозят тираж в подвалы, закапывают, сжигают на свалках, топят в заливе.</P> <P>Премьер давно уже, несколько месяцев, всей кожей ощущал хищно азартную дрожь сановного противоборства Химеры, вросшей в дворцовые лабиринты. Он бил в нее распоряжениями, законопроектами в Думу, докладами царю — она</P> <P>податливо и склизко продавливалась под ударами, захлебываясь газетным, журнальным визгом, воплями возмущения в парламенте, с тем, чтобы тут же обволочь премьерские усилия слизью саботажа. После чего Химера еще больше разбухала, сгущаясь в ядовитый субстрат, отравляя империю все нещаднее. Тавром впечатанные в память высверкнули строки из «Протоколов...»: «...когда мы ввели в государственный организм яд либерализма и Конституцию, вся его политическая комплекция изменилась: государства заболели смертельной болезнью — разложением крови. Остается ждать конца их агонии». Они сумели отравить вождизмом Гапона, и тот, сгрудив рабочие сонмища под Зимним, подтолкнул царя завалить площадь трупами. После чего Витте набросил на разжиженного монарха шипованную узду Конституции. Чем и был запущен механизм распада и самоедства. Гениально сработано.</P> <P>«Конституция, парламент есть ничто иное, как школа раздоров, разлада, споров, несогласия. Трибуна не хуже прессы приготовила правительства к бессилию и тем сделала их лишними».</P> <P>Дума превратилась в индюшатник, где испускают балабольные вопли напыщенные разномастные индюки, тотчас сплачиваясь гузками перед любым законопроектом премьера. Он стал лишним, тонул в этом фарисейском болоте.</P> <P>Но, слава Богу, слава Богу, земельная реформа взматерела и набрала силу. Ее. уже невозможно завернуть вспять, голод подрублен, отбит и преследуем сибирским середняком...</P> <P>Наша власть — в хроническом недоедании и слабости рабочего, потому что всем этим он закрепощается нашей воле. Голод создает права капитала на рабочего...</P> <P>Именно! Голод — их плеть и кнут, их ярмо! И премьер, осмелившийся восстать, вырвать из местечковых лап эту плеть, распилить ярмо на крестьянской шее, он ныне главный враг всемирного Кагала. Восемь покушений... издевательства, науськивание желтой прессы. Искалечены взрывом Адя и Наташа, ледяной сквозняк змеится со двора, где вылеплена немецкими руками снежная баба Аликс при Романовых. Премьер фактически отстранен от премьерства. И все это надвигалось неумолимо, последовательно, железной поступью, впрямую продиктованной «Протоколами...».</P> <P>Чей сатанинский ум запустил в мир этот гибрид гадюки крота и скунса, подгрызающий союз христианских государств золотыми резцами? Договор «Священный союз» был подписан тремя европейскими столпами, тремя самыми последовательными в христианстве монархами: императором Александром I, королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом III и императором Австрии Францем I.</P> <P>«Протоколы...» вынесли свое резюме об опасности Европейских монархий, в центре коих — Романовы:</P> <P>«Русское самодержавие — единственный в мире серьезный враг наш», и их адская машина истребления пришла в действие. Александр I был отравлен медленно действующим ядом «Аква Тофана». Николай I отравлен собственным врачом Мандтом. Александр II был.убит в 1881 году. Династия Романовых зарывалась в склепы. Параллельно истреблялись Гогенцоллеры и Габсбурги, изощренно и последовательно, как и предписывалось «Протоколами...».</P> <P>Кто их создал? Это должен быть нечеловеческий ум и, может быть, не один. Как множество поколений и разумов создавали Евангелие, так здесь сгрудился в стаю синклит антиевангелистов, чтобы сообща вывести универсальную бациллу гниения человечества, а затем царить в этой гнили до скончания веков, виртуозно играя на людской доверчивости, стадности, жадности и просто слабости.</P> <P>Но была ведь нелюдь изначальная, породившая идею. И под нею заухал, заворочался бегущий от света потусторонний интернационал: Ермунганд, Беллер, Дану, мать демонов Вритра, Шива со бхутами и конечно же наша шустро шестерящая парочка: Жидьмак с Тьмагиней — писцы и разносчики людоедского манускрипта.</P> <P>Ныне в мире все по нему, все по параграфам: рушатся устои, вымирают дети, размазывается похабная грязь по душам, плодятся покорные дебилы с вытравленной волей к сопротивлению. И он, один из восставших, обессилен, обессочен. злорадно отлучен от трона и дел. Что далее? Далее — конец, физический, скорый, возможно сегодня же.</P> <P>Этот вывод навалился на него совокупностью фактов, которые начали копиться с момента отъезда из Петербурга в Киев. Убрана охрана, адъютанту Прозорову телеграфировали из Петербурга о выделении премьер-министру на охрану... двух жандармов. Это после девяти покушений. Охранник Столыпина отчего-то посажен далеко в задних рядах. Невнятная, похабная возня Курлова, Спиридовича и Кулябко с местным агентом Богровым, зачем-то допущенным в оперу. Ни полицию, ни жандармерию не велено, пускать в зал генерал-губернатором Гирсом.</P> <P>Факты плотно, без зазора нанизывались на стержень заговора против него. Их холодно и бесстрастно фиксировал ум, тренированный в долгом наблюдении заговорщиков.</P> <P>И что предпринять? Уехать, сбежать?</P> <P>Он медленно растянул губы в усмешке под усами: вот этого они не дождутся.</P> <P>...Сановная, блистающая регалиями толпа выплескивалась в фойе после заключительных аккордов второго акта.</P> <P>Столыпин — один, окутанный душным коконом отторжения, шел к ложе правительства в партере, волоча за собой паутину взглядов: липких, жгущих злорадством.</P> <P>Мы противопоставим друг другу личные расчеты гоев, религиозные и племенные ненависти, взращенные нами в их сердцах в продолжение двадцати веков. </P> <P>«А вот здесь врете — это не ваше: кишка тонка и ум короток. Это своровано у римлян: «РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ».</P> <P>Эти толпы с наслаждением бросятся проливать кровь тех, кому они завидуют.</P> <P>Толпа, все та же толпа, орущая пока про себя: «Распни его!» И разница невелика: та была одета в рубище, эта — в парчу.</P> <P>Премьер шел к министерской ложе, чтобы оттеплиться душой, поврачевать надрыв близ Кривошеина. Пожалуй, лишь он, министр земледелия да Коковцев не предали, не отшатнулись.</P> <P>Вход в ложу загородил серо-ливрейным туловом камердинер.</P> <P>—Не велено-с без пропуска.</P> <P>В глазах тупое торжество.</P> <P>—Прочь с дороги, хам! — в ложе взвился, прянул со стула Кривошеин, лицо крылось бурыми пятнами. — Не узнал премьер-министра?!</P> <P>С хищной силой скрутилась спираль жадного внимания, облепляя Столыпина: премьера велено не пущать в премьерскую ложу! Кем?! САМИМ?!</P> <P>—Ты слышал? Уйди с дороги Его Превосходительства!</P> <P>— Не велено-с, без пропуска, — с чудовищной, явно дозволенной наглостью загораживал дорогу лакей.</P> <P>—Оставьте, Семен Власович, — брезгливо поморщился Столыпин, — Фредерикс с Курловым, не выписав пропуск в ложу, переделывают публичное зрелище в дешевый фарс.</P> <P>—Мерзость! — Кривошеин выбрался из ложи.</P> <P>Они вышли в фойе, двинулись по малому кругу близ колонн. Столыпин глянул искоса, уронил со слабой улыбкой:</P> <P>—Рискуете, Семен Власович, на мне, прокаженном, уже поставлен крест двором с молчаливого согласия Государя. Но вам еще служить России, нашему делу...</P> <P>—Петр Аркадьевич! — струнно натянутый Кривошеин глянул беспомощно, страдающе. У него дрожали губы. — Я, кажется, не давал повода так... так... оскорблять меня!</P> <P>—Ну полно, полно, голубчик, — повинился Столыпин, — простите, ради Бога, сам не ведаю, что несу.</P> <P>—Какая мерзость! — возвращаясь к инциденту у ложи не мог успокоиться Кривошеин. — Наш хам — самый хамовитый в мире.</P> <P>—Видите ли, на уровне Фредерикса и Курлова недопуск сановника в ложу лакеем предполагает немедленное харакири от публичного позора. Но не доставлять же всем такого удовольствия. Да и кинжал дома оставлен.</P> <P>Они завершали первый круг, когда из толпы вычленилась тучная пара, опасливо сближая свою траекторию с двумя от-торженцами. Она наводила «дуло лорнета» на грудь Столыпина долго и обстоятельно. Наведя, наконец, спросила с сокрушительным акцентом:</P> <P>—Косподин Столыпин, какое знашение имеет крест на фаша грудь?</P> <P>Согласно, отечески закивал головой ее спутник:</P> <P>—Я-я. Крест ошшень походит как над могила.</P> <P>—Стыдитесь, сударь! — резко одернув дворцовых опоссумов, шагнул вперед Кривошеин.</P> <P>—Он не сударь. — Вязкая ярость вздымалась в груди Столыпина, поднималась к горлу, судя по акценту, его статус-кво. «Негг». А она, следовательно, херрова фрау.</P> <P>Он говорил, не повышая голоса. Но сталь, звеневшая в нем, легко пронизывала душный блеск фойе, его слепящее безмолвие, вонзаясь рублеными клинками в плотоядно затаенную толпу.</P> <P>—Итак, фрау, утоляя вашу любознательность, отвечаю: сей крест получен мною от управления «Красного Креста» во время русско-японской войны за пожертвования медикаментов для тяжело раненных. Принимая во внимание опус вашего «Ьегга»: «ошшень походит как над могила», — желаю вам удостоиться столь же могильных крестов во время, не приведи Бог, русско-германской войны.</P> <P>Он жил на своей земле, обильно политой кровью проторуссов, на коей взросли кровные обычаи, нравы, выпестовался великий сказочный русский язык. И он не намерен был терпеть в этом языке плебейски наглого акцента от не гостей, самозванных вторженцев.</P> <P>Отстраняясь от пары, перекипавшей в удушливо растерянной злобе, трубно, уже не сдерживая командорской, все еще принадлежавшей ему власти, послал Столыпин жесткий оклик-запрос через весь зал к генерал-губернатору:</P> <P>—Господин Гирс!</P> <P>—Я вас слушаю, — помимо воли подтянул чрево генерал.</P> <P>—Вчера, во время освящения памятника государю Александру II, евреям учащимся запрещено было идти с крестным ходом. Из чьей головы вылупился сей многомудрый приказ?</P> <P>—Приказ попечителя учебного округа Зилова, — нервно пожал плечами, вытирая лоб платком, Гирc.</P> <P>—И вы знали об этом заранее?</P> <P>—В общих чертах, ваше превосходительство.</P> <P>—Знать в общих чертах о распоряжении Зилова — все равно, что быть «немножко беременной». Как вы могли допустить такую низость, этот зоологический антисемитизм к отрокам и отроковицам?</P> <P>«Их антисемитизм нам нужен для управления нашими меньшими братьями».</P> <P>Вновь ослепила вспышка из «Протоколов...».</P> <P>—Я не намерен разговаривать и отчитываться в таком тоне! — сорвался на постыдный фальцет губернатор, бегая пухлыми перстами по атласным лацканам фрака.</P> <P>—Вы будете отчитываться, — брезгливо обрубил истерику Столыпин, — но уже не премьер-министру, а следующей революции.</P> <P>Они развернулись и пошли в зал. Тяжкая остывающая лава всклень заполняла плоть премьера. Она выжгла все шлаки, всю второстепенность бытия, оставив лишь не поддающуюся переплавке тоску.</P> <P>—Петр Аркадьевич, — взял Столыпина за локоть Кривошеин. Всматриваясь страдающими глазами, предложил: </P> <P>—А не трахнуть ли нам по рюмашке коньячку? До звонка еще немало времени. </P> <P>—У вас бесценный талант, Семен Власович, ловить фортуну за хвост в надлежащий момент. Трахнем. И не по одной.</P> <P>Но сначала главное, то, что бередит душу. Вы только что из Сибирей. Как там наши протэжэ Старобардовцы? Что староста Прохоров?</P> <P>—Нет слов для описания, Петр Аркадьевич. Немереная ширь, роскошь свободного труда. Тайга кишит зверем и... гнусом. Затеряться бы там на месячишко с берданом и накомарником — полжизни не жалко. А Прохоров — Орел! На диво цепкая, корневая натура, предприимчивый, стальной характер.</P> <P>Истинный вожак-оратай. Его сыну Никитке всего-то двенадцать годков, однако мужскую работу вровень с отцом тянет: У них ныне отменная школа, свой синематограф, телеграф, коим без робостей телеграфируют в Британию и прочие Европы на предмет торговли хлебом, маслом, соболями, кедровым орехом.</P> <P>Богато, широко живут, сеют почти без пахоты — плоскорезным диском по целине.</P> <P>—Никиток у Прохорова в отпрысках наследных... чудно!</P> <P>Отрадная весть для меня... да что там: для всей России хлеборобной.</P> <P>—Так я жду в буфете, Петр Аркадьевич.</P> <P>—Идите. Вскорости догоню. Вот только несколько слов Коковцеву. (Увидел Столыпин своего вероятного преемника через распахнутые двери в зале.)</P> <P>Он вошел в зал. Неторопливо, со слабой улыбкой приблизился к Коковцеву, взял под локоть:</P> <P>—Вы уезжаете, граф?</P> <P>Тотчас заскользили к ним, придвигаясь, две кометы, с фееричными хвостами сплетен и слухов, — Фредерикc и член Госсовета Немешаев. Коковцев развел руками:</P> <P>—Сожалею, Петр Аркадьевич, но вынужден, дела неотвязны и неотложны.</P> <P>— Боже, как я вам завидую.</P> <P>—Что так?</P> <P>Коковцева поразила выплеснувшаяся в голосе премьера немеряно черная тоска.</P> <P>—Впрочем, пустое. Одолевает в последнее время некая никчемность бытия: премьер, уже взнуздавший себя, вновь был застегнут на все сановные пуговицы.</P> <P>—Вам ли это говорить, Петр Аркадьевич, сделавшему для</P> <P>России...</P> <P>—Оставим, граф. Вы же все видите и понимаете. По всем признакам дело реформ переходит к вам. Я подошел выразить мое полнейшее удовлетворение оным поворотом. Я признателен за ваше честное мужество, коим вы руководимы в нынешнем крысином шабаше при дворе. Ради Бога, не дайте им прогрызть хребет реформ!</P> <P>—Петр Аркадьевич, помилуйте, может, вместе отбудем? Сочту за честь предложить место в моем купе. — Коковцев с острой жалостью вглядывался в каменно любезного Столыпина, ронявшего напутственные фразы, более схожие с эпитафией.</P> <P>—Прощайте, граф. Храни вас Бог в пути.</P> <P>—До встречи, Петр Аркадьевич, в Петербурге.</P> <P>Столыпин не ответил, с застывшей улыбкой подталкивая</P> <P>Коковцева к выходу.</P> <P>Долго смотрел ему в спину. Пронизало сожаление о своем отказе уехать: ах, прочь отсюда, прочь! Однако... к жизни, к смраду ее пора.</P> <P>Развернувшись, вышел в широкий срединный проход зала. Остановился напротив Фредерикса, заложив руки за спину. И министр двора, притянутый гипнотической силой ледяного, препарирующего взгляда, который ввинчивался ему где-то между бровями, двинулся к Столыпину, на ходу опрастываясь пахучими кругляшками слов:</P> <P>—Ваше высокопревосходительство, господин Столыпин... мне доложили об инциденте у правительственной ложи... тупой малоросский бедлам с пропуском возмутителен! Я настоятелъно распорядился учинить следствие, разобраться с Кулябко… Фредерикс осекся.</P> <P>Столыпин смотрел мимо, куда-то за плечо министра двора. Фредерикс оглянулся. По проходу мелким торопливым шажком приближался чернявый молодой человек с редькообразным вытянутым лицом, в засаленном, осыпанном перхотью сюртучке. Согнутая в локте правая рука его нелепо и куце торчала, прикрытая над кистью театральной программкой. ВОТ ОНО! .</P> <P>Столыпин неотрывно глядел на приближающийся фатум. В какую местечково ничтожную оболочку вырядилась его судьба, испускавшая вожделенный ужас сквозь провалы рас- ширенных зрачков.</P> <P>Сознание, встрепенувшееся было в поиске штабс-капитана Прозорова, маячившего где-то у входа, было одернуто и призвано к порядку волей премьера. Теперь оно виновато умащивалось в гнездовье души, начиная итожить прожитое, набухая с каждым мигом значимостью происходящего: ему дано было время осознать все и подготовиться.</P> <P>Столыпин смотрел на Богрова. Все стало на свои места. Хаос и сумбур сегодняшнего дня выстраивался в четкий логический ряд: отобранная с санкции двора охрана, оттеснение на задние ряды Прозорова и охранника Есаулова, недопуск в зал полиции и жандармерии, клейкое, путаное вранье докладов</P> <P>Веригина, Кулябко, Спиридовича о террористах Николае Яковлевиче и Нине Александровне, об Аленском-Богрове.</P> <P>...Богров подошел и остановился в двух шагах, выставив прикрытой программкой браунинг.</P> <P>ИТАК, ВОТ ОНО!</P> <P>Столыпин смотрел на Богрова, и свинцово-тяжкая брезгливость его взгляда сковала филера-хамелеона. За этим взглядом державно клубилась магия столыпинского имени, властно проросшего во всех европейских дворах в последние годы. Это имя олицетворяло имперский хребет России, ее взматеревшую мощь и грозную силу. Российская империя, заквашенная столыпинской реформой, взбухала на планете необъятной хлебно-духовитой квашней, заполняя все геополитические пазухи и щели хлебом, маслом, золотом, мехами, рудой, прокатом, выдавливая из этих щелей все европейские худосочные притязания.</P> <P>И это неостановимое заполнение в конце концов поменяло местами исторически закостеневшую иерархию: имя премьера теперь ставилось в Европах впереди имени монарха.</P> <P>Свершившаяся перестановка и мощь России, порождая ненависть двора Романовых и иудейско-банкирского кагала, вызвали преждевременные роды имперского чрева.</P> <P>Чрево уронило в мир мокрого, богрового выродка-недоноска — с браунингом, тараканьими усиками, с трухлявой душонкой, изъеденной страхом разоблачения и маниакальным рефлексом Герострата.</P> <P>...Он стоял, скованный взглядом премьера, оцепенело, отсчитывая отпущенные ему и бесполезно утекавшие секунды. Крупная дрожь, сотрясавшая руку, сбросила программку, и браунинг в грязно-белой кисти теперь суетливо ерзал дулом перед широкой, увешанной регалиями грудью. Все тот же оцепенелый кроличий ужас — как и вчера в Купеческом саду — не давал филеру нажать на курок.</P> <P>Столыпин доламывал обмякший, разжиженный взгляд убийцы, высясь каменным командором. Он готовился для шага вперед, чтобы выхватить из бескостной руки оружие (такое уже было с Розенблюмом в<B> </B>спаленной усадьбе Тотлебенов), когда рядом, в<B> </B>оркестровой яме, резко и<B> </B>гулко хрястнул о пол пюпитр. Скрипач Берглер, вернувшийся в<B> </B>оркестр первым к концу антракта, зацепил его ногой.</P> <P>Столыпин на миг метнулся зрачками на звук, и Богров, обморочно изнемогавший под гнетом премьерской воли, ощутил тычок освобождения. Будто лопнула струна, все туже врезавшаяся в<B> </B>череп. Жадно хватнув воздух, он дважды нажал на курок. Развернувшись, ринулся вихляющей рысцой к выходу. Через несколько шагов неодолимо любопытным позывом развернуло его голову. Премьер стоял!!</P> <P>Левая рука его широко, замедленно крестила императорскую ложу.</P> <P>Столыпин ставил крест на династии Романовых, переживших преданного Столыпина на шесть лет.</P> <P><B>Глава 2</B></P> <P>Житель станицы Наурской Ставропольской губернии, он же председатель колхоза «Красный пахарь» Никита Васильевич Прохоров был врагом всех пахарей на планете. Всеми фибрами души, совершившей уже восемнадцатое кочевье (инкарнацию) из Второй ноосферы в бренные тела земных младенцев, Прохоров ненавидел этих вспарывателей-убийц живого тела Земли. Верхний слой почвы, предназначенный Создателем для прокорма злаками человечества, выворачивался наизнанку этим самым человечеством. С диким бездумьем плодородный слой опрокидывался с ног на голову, когда корни, будучи опорой и кормильцем любого злака, задирались бесстыдно над головой.</P> <P>Ко времени избрания, а точнее назначения, Прохорова председателем, плуг, именуемый Сталинским и влекомый «фордзоном» и ЧТЗ, вспорол в СССР уже около половины зернового клина.</P> <P>Биосфера и ноосфера, запрограммированные на оптимум развития земной биомассы и на изобилие корма для двуногих, наказывали их за лихую дурь по-своему, как могли: насылали на хищный пахотный размах эрозию, пыльные смерчи и наводнения, смывали талой водой плодородный слой, из года в год понижали урожаи пахарей.</P> <P>Именно поэтому Прохоров, будучи сильным в убеждении своем, вследствие восемнадцатой инкарнации души своей, был врагом пахарей активным. А председатель Губпродкома и приспособленец по спинному рефлексу Гордон Борис Спартакович, владея по статусу своему проблемами эрозии, тоже числил себя противником пахарей. Но тайно пассивным.</P> <P>Таким образом, под Гордоном и Прохоровым колыхалась, хоть и зыбко, единая платформа безотвальной обработки почвы.</P> <P>Что и предрешило выдачу Гордоном ссуды Прохорову на добивание пашни как таковой в СССРовском масштабе.</P> <P>А было все так. Председатель Прохоров, матершинник и герой Гражданской войны, любимчик Губкома, пришел к Гордону при полном наградном параде на гимнастерке и попросил час беседы наедине. За этот час он раскрыл Гордону итог пятилетней своей мозговой работы. А именно: сконструированный и вычерченный собственноручно, хоть и коряво, некий Агрегат Универсальный Посевной под названием АУП, влекомый в поле как буржуазным «фордзоном», так и простой советской кобылой. Именно последний фактор обострил внимание Гордона, ибо к тридцать седьмому году табуны простых советских кобыл с жеребцами, заслуженно отдохнувшие после кавалерийских атак Гражданской, успешно перековались под руководством товарища Сталина в таскателей уже не сохи, но отвального плуга.</P> <P>Прохоровский АУП представлял из себя железную рогатину с держаками для рук, между которыми на уровне прохо-ровского, надорванного войной пупка зависли две воронки с краниками внизу.</P> <P>Рогатина устойчиво покоилась на трех растопыреных ногах. Задние две ноги заканчивались двумя колесами. Передняя, или третья, являла из себя два спаренных сошничка, позади которых приклепаны были опять-таки две воронки (раз в пять поменее верхних), в узкое нутро коих вставлялись треугольной формы рассевки. В раструб каждой нижней воронки спускался рукавчик-шланг из брезентухи, тянущийся от верхней воронки, где содержалось зерно.</P> <P>Вся посевная работа творилась, по захлебному рассказу Прохорова, так. Сеятель дергал вожжи и отдавал отставной кобыле, впряженой в АУП, боевой приказ:</P> <P>— Но-о, задохлая, трогай!</P> <P>Кобыла трогала, и водитель ее подавал ручки рогатины вперед, отчего сошнички врезались слаженно в землю, подпарывая пронизанный прошлогодними корнями дерн на глубину двух ладоней.</P> <P>В это самое время сеятель открывал краники у двух верхних воронок, заполненных пудом зерна, и оно падало жидкой струйкой по брезентовым рукавчикам в нижние воронки сошников. Струйки ударялись о рассевки и равномерно разбрызгивались на отдельные зерна. Их тут же накрывало услужливо приподнятым дерном.</P> <P>Тут Прохоров, растолковывавший Гордону в неистовом азарте всю эту премудрость, хватанул из графина на Гордонов-ском столе пару глотков воды и, приблизив лицо, раздувая побелевшие ноздри, понизил голос до жаркого полушепота:</P> <P>— А теперь, дорогой товарищ Гордон, я тебе про самое главное доложу. А самое главное в моем АУПе — это рассевки, что в нижних воронках. Вот эти хреновники, — ткнул он пальцем в чертеж. — Я их обличие, ну то-ись, тельце, туды их растуды, считай, три года обмозговывал да прикидывал, из деревяшки строгал, из глины лепил до озверения в отсиженных яйцах, пока не стали рассевки зерновую струю как надо рассекать! </P> <P>-Как надо? - крайне заинтересованно воткнулся в прохоровский шепоток Гордон.</P> <P>—А надо, чтоб меж кажным зернышком был промежуток для вольготного произрастания не менее четырех пальцев.</P> <P>—Это почему?</P> <P> — Да потому, как этим самым промежутком я законы природы блюду и уважаю, — победно откинулся на спинку стула Прохоров. — Ты в России на Волге бывал?</P> <P>— Ну? .</P> <P>—Видал, какой из себя там березовый подрост в чащобе?</P> <P>Хилый он и замученный своей невозможной теснотой. И ежели из него береза к жизни проберется, то акромя тощедраного ствола в ней, считай, ничего и нет, листьев-то наверху, как волосьев у евнуха на жопе.</P> <P> Ни евнуха, ни его голого зада Гордону видеть не приходилось. Но российскую березовую кучность с хилыми кронешками он припомнил с беспощадной четкостью.</P> <P>— Так и пашаничка с рожью, — продолжил Прохоров, — в тесноте да в обиде они у нас растут, а когда стебель из теснины с натугой вылезет, то на колос у него сил остается с гулькин нос. Кроме того, я ж зернышко своим АУПом под самый дерн аккуратно укладываю в плодородный слой, а поверху его, как шубой, этим дерном прикрываю. Дождичек сыпанул — шуба его под себя к зернышку запустит без возражения, а назад — хрен в зубы, дюже жадная она, как пес-цепняк, на отдачу этой водички, в отличие от пашни. А пашаничке да ржице эта жадность позарез нужна, они, родимые, от такой заботы, как девка под грузином распускаются, и не один, а два либо три стебля с колосьями рожают.</P> <P>Теперь давай итог подбивать, дорогой товарищ Губпродкома.</P> <P>Своим редким рассевком посевное зерно я Советской власти берегу — это раз.</P> <P>Короткий срок посева за счет отбрасывания пахоты я АУПом обеспечиваю — это два.</P> <P>Землю нашу Советскую от хищной заразы — эрозии - я обороняю — это три. И урожай полуторный, по сравнению с пахотой, я обеспечиваю, — возопил под конец Прохоров, — так что, не скупись, товарищ Гордон, и выдели под изготовление штук пяти таких АУПов «Красному пахарю» триста рублей ссуды. А с урожая я их тебе сполна верну зерном, вместе со славою самого мозговитого начальника Губпродкома на всем могучем размахе нашего се-се-ера.</P> <P>Закончил Прохоров. И стерев на лбу волнительную испарину от долгой и азартной своей речи, стал ждать результата от нее.</P> <P>Между тем, нешуточно и эйфорийно завороженый нарисованной Прохоровым картиной, наглядно подтвержденной чертежом, при слове «ссуда» разом заскучал Гордон. Поскольку в могучем эс-эс-эсере, стиснутом в ежовых и бериевских рукавицах, разбухали стройки социализма. Беломор-балт, Днепрогэс и прочая индустрия неудержимо всасывала в себя со всех уголков страны обмишулившийся постатейно народ.</P> <P>Повинность народа усугублялась день ото дня и базировалась, как правило, на трех статьях: халатность, хищение колосков либо гайки с завода и, само собой, измена Советской власти, если не Родине.</P> <P>И ощущавший всей кожей эту прожорливую постатейность, Гордон сказал главе «Красного пахаря», не поднимая глаз и вертя карандаш в руках: </P> <P>— Значит, так, Никита Василич, все, что ты тут нарисовал, картина показательно красивая, даже, может, и достойная одобрения с моей стороны, как трезвого сторонника безотвальной обработки по методу агронома Овсинского. Только как бы не в обиду тебе... это все пока так гладко в азартной твоей голове, да на простой и неучтенной бумаге. Но триста рублей, которые ты просишь под твое изобретение, вещь грубо осязаемая и учтенная в бухгалтерии. И если мы с тобой шарахнем эти сотни на горячий азарт, но не получим результата...</P> <P>Тут донельзя удивленный Гордон поднял наконец глаза, поскольку от Прохорова донесся жутко нечеловечий звук: то ли жеребячий фырк, то ли поросячий хрюк.</P> <P>Сидел председатель перед ним и бесовски ухмылялся, закинув ногу на ногу.</P> <P>— А я все ждал: когда ж ты наш вопрос в эту плоскость развернешь. Ну, то исть одно дело моя красивая цидулька, а другое, как говорится, коровье говно на подошве.</P> <P>На это я тебя попрошу, товарищ Гордон: не будь бюрократом. Давай сядем на мою линейку и рванем ко мне в колхоз на полдня. У меня там одна штуковина наглядно вылупилась. И чтоб я сдох, такой ты не видел отродясь, поскольку ее еще не сварганил ни один агрономический котелок, набитый отвальной пахотой.</P> <P>Встал Прохоров и зашагал к двери, неукротимо побрякивая наградным иконостасом. Гордон вздохнул, но двинулся вслед.</P> <P>* * *</P> <P>Привез Прохоров Гордона к шестой, самой дальней, делянке колхоза с озимой пшеницей, когда нещадно палившее солнце перевалило за полуденный зенит.</P> <P>Засуха давила Ставропольскую губернию свирепо и нещадно с самого мая, не послав посевам ни одного толкового дождя за все лето. Озимые чахли на всех пропашных полях, из последних сил наливая чахоточной конституции колоски — на уровне людского колена.</P> <P>Кочетом соскочив с линейки, зашагал Прохоров в глубь поля, почти не круша пшеничных стеблей парусиновой туфлей, ибо истощенно редок был их изнемогающий строй.</P> <P>Он шагал к выделявшемуся островку в центре посева, где долговязо и нахально, по пояс, выпер над коленным уровнем непонятный злак.</P> <P>Добравшись до него и подождав Гордона, склонился над буйной зеленью Прохоров, погрузил в нее ладони и любовно-замороженно выдохнул:</P> <P>—Гляди-кось!</P> <P>С некоторой оторопью обошел Предгубпродкома малый, в три шага, круг переростка, победно и вольготно торчавшего из прошлогодней, буро-черной стерни. Это была пшеница того же, Мироновского, сорта, рассеянного вокруг. Но колос этой, круговой, был в два, а то и в три раза мощнее, стебли толще, и, самое непонятное, лез этот стебель из земли кустами в три-четыре трубки! Будто наведывалась сюда, в центр делянки, несколько раз за лето своя, персональная, тучка и прицельно опрастывалась дождем над кругом.</P> <P>—Да-а... — завороженно выдохнул Гордон, — ну, докладывай, в чем фокус? Поливал, что ль, втихаря?</P> <P>—Ага. Из ширинки, после чае горячих, — гоготнул Прохоров. — А фокус в том. Борис Спартакович, что велел я осенью, в посевную, оставить мне посреди поля незасеянным вот этот круг. А под самую ночь в одиночку засеял его по-сво-</P> <P>ему, на карачках.</P> <P>—Это как?</P> <P>—В точности, как засеял бы мой АУП. Ежели точнее: снял я с этого круга дерн со стерней на четвертную глубину, сложил рядком. Встал в крестьянскую позу и утыкал круг по зернышку, с промежутком в четыре пальца меж ними. Прикрыл обратно дерном. Все! Любуйся на результат. Тот же сорт. На той же землице. И, чтоб я сдох, ни разу за лето не полил, чтоб маялся посев мой в равенстве с остальными. Хотя и тянуло спрыснуть водицей до невозможности.</P> <P>—Да за счет чего она раскустилась?! — ошарашено щупал литые колосья Гордон.</P> <P>—Я ж втолковывал тебе: непаханый дерн притягивал и держал влагу. Даже росы с туманом! А редкий рассев, когда корням вольготно, дал куст. Потом перед самым колошением один дождичек бздюшный прыснул, помнишь? И он свое дело</P> <P>в моем круге сделал, хотя для остальных посевов этот прыск,</P> <P>что муха для волка тощалого. Ну, так как, товарищ Гордон Борис Спартакович? Ежели постараться, ко дню рождения товарища Сталина поспеем. Есть у меня в колхозе кузнец Мирон — золотые руки. Я его втихаря в это дело запрягу, так что, ни одна собака не унюхает, в том числе и наш уполномоченный участковый Гусякин, пока мы результата с тобой не получим. Само собой, под монастырь подводить друг дружку нам никак нельзя. И на этот счет имеется одно соображение.</P> <P>Через три дня получил «Красный пахарь» ссуду из Губпродкома, но не деньгами, а диковинной, замурованной наглухо в ящики утварью. После чего кузнец Мирон, ремонтировавший днем жатки, лобогрейки и плуги, стал железно барабанить по наковальне и по ночам при запертой кузне.</P> <P>Схваченный этой трудогольной чертовщиной, колхозный народ тайком наведывался к тусклому квадрату кузнечного оконца. Однако разочарованно отпадал вследствие его вековой закопченности изнутри. Народ ринулся вналет на Миронову жинку. Но оная, попеременно играя очами и бедрами, ошалев в центре всеобщего внимания, на расспросные провокации не поддавалась. Дневные посетители кузницы Мирона, принося заказы, жадно обшаривали глазами все кузнечные углы. Но, кроме железного хлама в паутине, в коем сам черт ногу сломит, ничего интересного там не просматривалось. Так длилось до тех пор, пока в недра населения не занесло сквозняком «утку»: мастерит Мирон по заказу Губпродкома какую-то небывалой красоты и сложности железную розу ко дню рождения товарища Сталина.</P> <P>Обмозговав всем понятное теперь ночное действо, казаки с казачками, коллективно сплюнув, враз утихомирились: так сразу про подарок вождю и сказали бы и не хрена было нам голову по ночам бессонной долбежкой засирать.</P> <P>...К весне закончил работу Мирон. Вывезли они с Прохоровым в одну полночь готовый агрегат в лес, на облюбованную заранее поляну. Давно отыскал ее Прохоров, уютную проплешину в тридцать с небольшим шагов, наглухо отсеченную со всех сторон ежевичной да шиповниковой стеной. А когда вовсю пригрело посевное солнце, засеял ее председатель на пару с битюгом той же посевной Мироновской.</P> <P>Лето взъярилось сухотой и каленым солнцем уже в мае. Да так и не сжалилось над колхозными посевами дождем, истощив их силы к жатве. Второй год подряд вымороченный и дохленький прорезался колос на шестой делянке, застопорившись к июлю пшеничным подколенным недоростком.</P> <P>Прохоровская же поляна в ежевичных кустах, в какой-то сотне шагов, шетинилась буйно тугими кустами пшеницы в три-четыре стебля, предвещая отменный для засухи урожай. Вот где во всей небывалой мощи и красоте проявился щедрый дар Создателя, пославшего на землю для прокорма человечества споры злака, именуемого первобытным двуногим полбой или однозернянкой. Нет на земле равного ему по выживанию как в сорокаградусной стуже, так и в пятидесятиградусном египетском пекле. На трехметровую и более глубину шлет свои корни в поисках влаги хилый пшеничный стебелек, если высеян с умом и заботой, в не изуродованную пахотой почву.</P> <P>Насладившись всласть зрелищем, вернулся Прохоров в станицу и попросил связать его с Гордоном. Дождавшись ответа, сказал, смиряя звенящий ликованием голос:</P> <P>—Здорово, Борис Спартакович. Прохоров на проводе. Ну, готово у меня. Жду завтра. Зови всех, кого сможешь, без опаски.</P> <P>— Под монастырь не подведешь? — далеко и хрипло озаботилась трубка.</P> <P>—Под фанфары подведу, как сулил. Только что оттуда, — напористо ревнул Прохоров, сдерживая прущий наружу восторг, замешанный отчего-то на сосущем страхе (заходилось в предчувствии беды сердце в последнее время).</P> <P>—Ну-ну. Приедем, — ухнул в яму решения Предгубпродкома.</P> <P>После чего вновь нацелился Прохоров на потайное свое Куликово поле, прихватив с собой ружье. Поскольку заметил вчера неподалеку от делянки кабаньи следы.</P> <P>А еще заметил, как спешно ринулся запрягать в бедарку вороного жеребца на своем подворье участковый Гусякин, давно еще, с ночных Мироновских перестуков, прилипший к председателю тяжким своим любопытством. А может, и не с перестуков, а раньше, когда сын сибирского кулака Прохоров, геройски пластавший шашкой беляков на Гражданской в звании комэска, был назначен с подачи Губпродкома на должность председателя.</P> <P>...Хлестнув председательскую пару, гикнул Прохоров и рванул линейку к притеречному леску, в коем, пронизанном десятками проселков, ищи-свищи его товарищ-вражина Гусякин, придурошно и остервенело рвущий подпругу на своем жеребце.</P> <P>Издательство «Вече», Москва, 2003</P> <P> </P> <P>(Продолжение следует)</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?49789'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=49789'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]