Подсолнух (роман) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/23045/index.shtml'>Дмитрий Агалаков</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/50096/145.jpg" width="145" height="113" alt="Подсолнух (роман)"></a> <span class="date"><span>12 октября 2009 09:49</span></span> <h3><i>Автор:</i> Дмитрий Агалаков (г. Самара)</h3> <h2>Подсолнух (роман)</h2> <P><B>Часть седьмая</B></P> <P><B></B> </P> <P><B>Снежный ком</B></P> <P><B>1</B></P> <P>Ночной летний дождь, насыщенный теплотой, свежестью, готов был сбить с ног. Редко случаются среди испепеляющего июля такие дожди. Задрав голову, зажмурив глаза, Савинов подставил лицо водяным струям. Точно Провидение посылает их на землю смягчить людские сердца, утолить жажду, укрыть с головой благословенным потоком и заставить вынырнуть из него новыми, счастливыми, какими были они когда-то – в начале всех времен: в прекрасном, полном света и радости саду. В такую ночь, слушая дождь, хочется любить и быть любимым, жить этой ночью, в чьей власти помочь тебе дотронуться до стоп Бога, может быть, до Его рук. Когда он запросто готов простить тебе все, чем ты когда-то оскорбил его: обманом ли, недоверием, непрощением кого–то – близкого ли, далекого. </P> <P>Вода текла ему за шиворот, уже пробиралась по груди и лопаткам. Летний дождь ночью – благословение. И благословляет он на то, на что сам ты уже вряд ли мог рассчитывать. На искупление и любовь, которые, думал ты, отныне – привилегия других, только не твоя. Давно думал ты, что обделен, и вдруг благодать посылается тебе с Чьей–то ладони, едва различимой среди ночного сумрака и все изменяющей вокруг воды, преломляющей пространство как ей будет угодно, но всегда прекрасно... И оттого Савинов еще больше ненавидел мальчишку, заставившего его бросить в эту ночь любимую женщину; в эту ночь, когда, возможно, могло произойти чудо, осветить его, Дмитрия Савинова, жизнь как-то иначе: другим светом, настоящей теплотой. </P> <P>Пролетев до микрорайона, оставив машину за углом, он двинулся за худощавой фигуркой юноши, обошедшего свой дом. Илья брел наобум, точно ему все равно было куда идти. </P> <P>А в общем, Савинов не сомневался: так оно и происходило на самом деле.</P> <P>Завернувшись в плащ, он шагал крадучись, точно был бродячим котом, голодным, злым, и теперь видевшим только одно – свою добычу. Этой добычей была птица: подбитые крылья, хромая лапка. Но отчаяние в душе у обоих объединяло их. И не важно, знал ли сейчас об этом мальчишка! Главное, об этом знал он, Дмитрий Савинов. Но отчего же отчаяние клокотало в его душе? Мальчишка отвергнут, нелюбим, жалок! И еще более жалок и неприятен для Риты, чем для него.</P> <P>Но как же быть с ним, охотником? Чего боялся все это время он? Что заставляло его страшиться завтрашнего дня? Почему он перестал понимать суть своих шагов? Куда ведут они, – точно ноги его несли сами по себе? И не придется ли следующий шаг на бездну? Будет ли жив он завтра и жив ли сегодня? Может быть, именно теперь, в постели с любимой, отдалявшейся от него с каждым днем, часом, минутой, – чего она и сама пока не замечала, – он смог бы вернуться на круги своя. Хотя где они были, эти круги: в кафе «Ласточка»? на веранде его дачи, когда они были первый раз вдвоем? где–то еще? </P> <P>Неужели все будет так, как уже однажды было когда-то? И чего он боялся пуще смерти. Только виной всему на этот раз выходил мальчишка, тщедушный гений с сивой порослью на подбородке, шагавший сейчас впереди, охваченный дождем, по тротуару. Но только ли этот мальчишка? Не он ли сам разыграл партию иначе, чем хотел когда-то? И вот оказался выброшенным на улицу – ночью, в ливень: ожесточенным, едва ли любившим кого–то, и особенно себя. </P> <P>Все дело было в мальчишке! Не будь его, мир бы крутился иначе, мир, подаренный ему вторично! И чего же он теперь хотел больше: уберечь Инокова или расправиться с ним, отделаться раз и навсегда?.. И вот теперь, бесшумно, по–кошачьи, он крался за ним – след в след: ни одного лишнего движения, ни единого звука. А если что-то и случится, дождь мигом проглотит любой шум, отзвук, смоет его, растворит в себе. </P> <P>Улица сменяла улицу, проходили перекрестки. Редкие машины, вырывая у темноты и дождя светом фар пространства, пролетали мимо.</P> <P>«Куда он идет? – спрашивал Савинов. – Где решил остановиться? И думает ли он вообще останавливаться? Или путь его ведет на край земли? К небу? К утерянным подсолнухам и белым ангелам?» </P> <P>Час назад позвонила мать Ильи и слезно просила приехать. Она сказала, что Илья не в себе, что он кричал на нее так, как никогда раньше. Что он угрожал, плакал, а потом сказал, что уйдет из дома и больше никогда не вернется. Что ни она, ни «их благодетель», – Зинаида Ивановна произнесла эту фразу мягко, но в устах Инокова наверняка она звучала с презрением, ненавистью и еще Бог знает с чем, – могут больше не рассчитывать на его картины. Потому что писать их будет некому. Савинов просил, требовал задержать его. И так торопился, что даже опередил ее сына. Подкараулил, пошел за ним.</P> <P>Где–то рядом – за стеной дождя – загремел трамвай. Еще один край города. Угол. Трамвай гремел за домами, уже за ближайшим домом, готовый вывернуть, надвинуться, разрезать ночное пространство, как масло отточенным ножом.</P> <P>Савинов прибавил шагу, побежал. Потому что бежал и Илья. Все уже было понятно, решено. Свет фар обжег утопающие в дожде рельсы, бурлящую между ними воду; трамвай вылетел из-за дома, гремящий, стал разрастаться...</P> <P>Савинов был уже за спиной Ильи, – тот сделал шаг вперед, протянул к трамваю, точно к Спасителю, обе руки; Дмитрий Павлович схватил его за мокрый шиворот в тот самый момент, когда пальцы Ильи утонули в рыжем свете фар, когда, точно опомнившись, в последний миг, пронзительно, истошно загремел трамвайный звонок. Он рванул его на себя, трамвай, скрежеща рельсами на повороте, пронесся мимо...</P> <P>Савинов повернул художника к себе, тряхнул его что было силы. </P> <P>Илья обмяк. Глаза его были пусты, члены не слушались. Савинову хотелось ударить его, и как следует, отлупить что было силы, но он сдержался... Оставалось поймать машину и доставить художника домой. Он скинул башмаки, плащ и уже собирался пройти в ванную, когда услышал:</P> <P>– Дима, войди, пожалуйста...</P> <P>Савинов подошел к дверям спальни, открыл дверь. И тут же зажмурился от света – Рита включила бра. Кажется, его вид не шокировал ее, она даже не обратила на него внимание, точно ничего другого и не ожидала.</P> <P>– Я была недавно в его мастерской, – с постели сказала Рита.</P> <P>Он стер ладонью с лица воду.</P> <P>– И что же?</P> <P>– Я видела <I>это</I>...</P> <P>Савинов взглянул на руки жены, безжизненно лежавшие вдоль одеяла. Поднял брови:</P> <P>– Что – это?</P> <P>– Ты понимаешь, о чем я. Бог с ним, что там больше нет солнечных цветов и ангелов. Уже написанных, их бы хватило на весь мир. Только они не нужны миру. Это, скорее, проблема самого мира, чем художника. Господи, говорю как искусствовед... Мне страшно от того, что вырывается из его сердца теперь. Ты знаешь, это не маска. Я вначале не поверила тебе. Это он – нынешний. Он с какой-то одержимостью выписывает и множит своих демонов. Помоги ему – отпусти его. </P> <P>Савинов кивнул:</P> <P>– Я подумаю.</P> <P>– Пообещай мне.</P> <P>Он смотрел на плечи и руки Риты, даже в печали – сексуальной, желанной, бесконечно дорогой ему. </P> <P>– За исполнение такой просьбы я потребую, как минимум, твою душу. </P> <P>Рита улыбнулась, не ответила.</P> <P>– Почему же ты не хочешь сказать мне, что твоя душа и так принадлежит мне? Потому что это не так?</P> <P>Она опустила глаза: </P> <P>– Иди в душ, не хватало еще, чтобы ты заболел.</P> <P><B>2</B></P> <P>– Хочешь, уедем куда-нибудь? – спросил он Риту утром, когда они, проснувшись, едва обмолвившись двумя словами, еще лежали в постели. </P> <P>За окном лил дождь, и казалось, от осени, в этом году беспощадно серой, не будет избавления. </P> <P>– Куда? – спросила Рита.</P> <P>– Возьмем карту, закроем глаза, ткнем пальцем.</P> <P>– Кто будет тыкать пальцем?</P> <P>– Хочешь, я.</P> <P>Она села на кровати, сбросила ноги. Как-то слишком быстро она закончила их разговор.</P> <P>– Ты в душ? – спросил он просто так, чтобы что-нибудь спросить.</P> <P>Рита встала: загорелая, с двумя молочными ленточками, следами от купальника. Подняв руки, отбросив волосы назад, сказала: </P> <P>– Сейчас, – и пошла босиком в сторону коридора. </P> <P>Он любил и желал ее. Рита исправно занималась с ним каждый день любовью, получая удовольствие от его нежности и силы, но все же что-то было не так. Точно главное ушло из ее отношения к нему. И в этом была виновата не она – он. Что-то происходило с ним, меняло, калечило. Он даже чувствовал физическую боль от этого перерождения. Но, как и прежде, сходил с ума от одной только мысли, что однажды, вдруг, забыв о достатке, к которому давно привыкла, Рита уйдет от него. Отсюда и появляются такие дикие предложения: сесть на любой поезд и уехать! Другого выхода не было. Все катилось куда-то. Он чувствовал, что был не в силах вот так, запросто, выправить их отношения. Все наладить. Вернуть. А Рита если и стремилась к этому, то очень слабо, точно не веря в счастливый исход дела. Апатия с ее стороны приводила его в замешательство, граничившее с паникой. </P> <P>Ванная комната не оживала, не гремела посуда на кухне. </P> <P>Рита вернулась минут через пять – по-прежнему нагая. Но с картой страны. Разложила ее на кровати. Прогнулась, утопив подбородок в ладонях. Он потянулся к ней, провел рукой по загорелой ягодице. Она качнула бедрами, точно кошка, пытающаяся улизнуть от нежеланной ласки.</P> <P>– Давай, – сказала Рита, – где твой хваленый палец?</P> <P>– Ты это серьезно? – спросил он.</P> <P>– А ты – серьезно? – не меняя позы, поднимая на него глаза, ответила она вопросом на вопрос. </P> <P>Савинов пожал плечами, зажмурился и ткнул правым указательным пальцем наугад.</P> <P>– Хорошо, что в карту попал, – с усмешкой сказала Рита.</P> <P>Он открыл глаза, палец его упирался в белый край карты.</P> <P>– Вторая попытка, – объявила Рита.</P> <P>На этот раз он постарался попасть куда-нибудь в европейскую зону страны, дабы не оказаться на Северном полюсе или, что было бы тоже крайне нежелательно, в горячих точках, с щедростью разбросанных по всему Государству Российскому. </P> <P>После второй попытки, ощутив под пальцем мелованное поле, он открывал глаза с опаской: вначале один, потом другой. Палец упирался в северную столицу.</P> <P>– А почему бы и не Петербург? – спросила Рита. – Город хороший, я его люблю. А могла бы, попади иначе, полюбить и Грозный... А ты? </P> <P>– Думаю, нет.</P> <P>– А слабо было бы поехать?</P> <P>Савинов молчал, глядя на ее улыбку.</P> <P>– Со мной? – не отставала Рита.</P> <P>– Не вижу в этом никакого смысла. – Он решил принять дуэль. – Даже с тобой. Тем более с тобой. </P> <P>– Почему же?</P> <P>– Не дело это – подвергать риску жизнь любимой женщины. Недостойно мужчины.</P> <P>– А если она сама того хочет?</P> <P>– Тем более. Как известно, ваши эмоции неподвластны логике. Очень часто и к великому сожалению. И вас порой необходимо оберегать от себя самих. Кому это делать, как не близким людям? </P> <P>– Будем считать, выкрутился.</P> <P>Он отрицательно покачал головой:</P> <P>– Я не выкручивался. Итак, мой палец указал на Петербург. Что дальше?</P> <P>– Собирай чемоданы, любимый.</P> <P>– Значит, ты не шутишь?</P> <P>– Нет, – она отрицательно покачала головой. – Мы едем?</P> <P>– Да, конечно, вот только позвоню Кузину. – Он слез с кровати, набросил халат. – Предупрежу начальника и доброго товарища. Надеюсь, отпустит. Все-таки я работаю. </P> <P>– В твоем голосе слышен упрек, но он напрасен. Не я предложила эту идею. Ты. Но мне она понравилась.</P> <P>Савинов подошел к окну. Он чувствовал, что Рита сейчас не сводит с него глаз... Это куда же годится: в конце октября ветра сорвали уже все листья, обесцветили их, расшвыряли по бесконечным городским лужам. Потопили солнечные корабли... </P> <P>– Поедем первым же рейсом, – из-за его спины сказала Рита.</P> <P>Он взял СВ, и на следующее утро такси доставило путешественников почти к первой платформе, где стоял их поезд. Моросил дождь. Люди бегали ошалело, как всегда это бывает на российских вокзалах, подгоняли друг друга чемоданами и сумками... Мимо него в обе стороны бежали все, кто однажды, лишенный общечеловеческого языка, рассеян был по земле. И он, Дмитрий Савинов, был одним из них. Под зонтом, докуривая сигарету, то и дело останавливая взгляд на невидящих глазах Риты, – казалось, уже готовой повернуть домой, – он улыбнулся: только ему, Дмитрию Савинову, Господь сподобился выделить особый язык, индивидуальный. Потому что он никого ровным счетом не понимал. Даже любимая женщина, стоявшая сейчас рядом с ним, и та, кажется, думала и говорила по–иному… И что же теперь делать ему в этой ситуации? Учить языки, стремиться быть полиглотом? Но стоит себе признаться, у него никогда не было к этому способностей. Однажды он решил выучить один язык, но по-настоящему! Свой, единственный, неповторимый. И наплевать ему было: поймут ли его. Сила и воля могут преодолеть любой языковой барьер. И вот теперь он задает вопрос: что же из этого получилось?</P> <P>– Заходим, заходим, – вежливо проговорила молоденькая проводница, с интересом поглядывая на супружескую пару из богатеньких. </P> <P>У спальных вагонов проводницы вежливы, обходительны, лицом симпатичны, готовы, кто постарше, и поклониться: уважают. И правильно.</P> <P>Рита рассеянно улыбнулась. Он затянулся последний раз, выбросил окурок щелчком – под вагон. Меткости ему не занимать. Пропустив двух других счастливых обладателей СВ, подал руку Рите, рассеянно закрывшей зонт, помог забраться. </P> <P>Потом, когда уже они сидели на местах – напротив друг друга, поезд качнулся, лязгнув замками, медленно потащил их от вокзала. Потекли назад здания, потопали туда же провожающие и уезжающие, укрывающие себя зонтами… </P> <P>Они смотрели в глаза друг друга и ничего не говорили. Иногда слова начинали ворочаться, сплетаться в нелепые фразы, иные – стремительно рваться наружу, но Савинов не давал им выхода, потому что не был уверен, те ли это слова. Нужны ли они Рите. Да и нужны ли они ему? Она тоже хотела что-то сказать, и не говорила. А потом волна, бушевавшая между ними, как между скалами, разбивавшаяся о них, схлынула, утекла. Рита закрыла глаза. А он смотрел в окно – на дождь. Его было много. </P> <P>Скоро поезд выполз из города и набрал скорость. Теперь назад уходил пригород – серый, безмолвный. </P> <P>Дождь закрыл все небо, он проникал в землю. Осенний дождь, монотонный реквием, бессмысленная трата божественных сил. Или все обстоит не так? И дождь этот неспроста, думал Савинов. Может быть, с такой вот беспросветной пелены и начинался Всемирный потоп? Для него, может быть, это был бы выход! Он откинул голову, улыбнулся самому себе: а если их поезд – ковчег? </P> <P>А вдруг? </P> <P>Савинов взглянул на Риту – что же сейчас грезится ей? Но она сидела неподвижно, с закрытыми глазами, и, возможно, дремала. Бледное, несмотря на загар, лицо; ярко подведенный помадой рот, темные ресницы. Джемпер под горло, джинсы, – нога на ногу, – колено вперед, почти касается его ноги. Домашний тапочек повис безжизненно, открывая пятку в теплом носке. И может быть, поезд несет сейчас их двоих на самую высокую и неприступную вершину мира? Куда не дойдет вода? И где смерть не отыщет их?</P> <P>Может быть, это их шанс все начать заново?..</P> <P>Часа через два они пили кофе в своем купе. Приближался полдень. Поставив чашечку на блюдце, Рита встала, полезла в сумку. Села уже с толстым конвертом, похожим на бандероль.</P> <P>– Что это? – спросил Савинов, пытаясь рассмотреть адрес.</P> <P>– Догадайся.</P> <P>– Илья?..</P> <P>– А кто же еще. Вчера получила. Не хотела тебе говорить. Все это настолько лишнее. Я уже стала о нем забывать... не о нем, конечно, – поправилась она, – о его ежедневном присутствии в моей жизни. И вот опять...</P> <P>Савинов покачал головой:</P> <P>– Еще одно признание. Что-то больно объемное.</P> <P>– Я и сама боюсь.</P> <P>– Будешь читать?</P> <P>Она вздохнула:</P> <P>– Страшно.</P> <P>Он понимающе кивнул:</P> <P>– Это верно... Выброси.</P> <P>Рита с сомнением пожала плечами:</P> <P>– Но все-таки это для меня. – Улыбнулась. – А вдруг там стихи, и в одном экземпляре? И вдруг Иноков не только гениальный художник, но и талантливый поэт? И в этом конверте венок сонетов, посвященных мне? И вот сокровище сейчас в моих руках и от моей воли зависит, достанется ли оно миру или нет? </P> <P>Савинов махнул рукой:</P> <P>– Делай, как хочешь. А впрочем, предлагаю такой вариант: ты его вскрываешь и смотришь, если это не стихи и не проза, – в окно, и немедленно; в обратном случае – читаешь.</P> <P>– Выход хорош, согласна.</P> <P>– Стоит только воплотить его в жизнь... Если не хватает смелости, давай мне, я вскрою. – Он протянул руку. – Ну, смелее.</P> <P>Рита, продолжая улыбаться, отвела руку с конвертом назад.</P> <P>– Нет уж, я сама. Я тебя стесняюсь.</P> <P>Она спрятала конверт за спину, точно бы муж стал немедленно бороться за обладание письмом. Глаза ее блестели. Савинов потянулся к ней, протянул руку, и она встала, пересела к нему на колени. </P> <P>Рита обожгла его нечаянно вырвавшимся огнем, он ответил ей тем же... Когда она, раскрасневшаяся, под перебой колес еще обнимала его голыми коленями, и он ловил ее дыхание, становившееся с каждым мгновением тише, спокойнее, Савинов поверил, что поезд на самом деле способен вернуть им счастье, покой. </P> <P>– Пойдем в ресторан? – предложил он, когда Рита нанизала на левую ногу трусики.</P> <P>– Отличная мысль, но я хочу привести себя в порядок. </P> <P>– Я подожду.</P> <P>– Нет, лучше иди. – Она встала, врезав шелковый лоскуток в ягодицы. – Я к тебе присоединюсь минут через двадцать. Закажи к тому времени для меня что-нибудь легкое, какие-нибудь салаты, белое вино. Будем кутить.</P> <P>Он понял, что Рита все-таки хочет остаться одна и посмотреть на письмо. Вот они – женская хитрость и любопытство. </P> <P>– Да, и вот что еще, – она села на свое ложе, протянула ему конверт. – Выброси его по дороге. </P> <P>Надо же, ошибся, а он редко ошибается...</P> <P>– Хорошо... Устроим романтическую встречу в вагоне–ресторане – на зависть всем остальным.</P> <P>Рита кивнула:</P> <P>– Точно.</P> <P>...Когда он, достойно экипировавшись для обеда, шел по коридорам вагонов, уже на подходе к ресторану вспомнил, что забыл конверт на своей кровати. Савинов даже остановился, обернулся. Вернуться? Вот так, за конвертом? За несчастным куском бумаги, присланным от человека, который кажется ему жалким, слабым? Нет, он будет глупо выглядеть. А если найти другой предлог? И заодно забрать конверт? Тоже вряд ли годится. Рита умна, поймет его ход, и он будет выглядеть еще глупее.</P> <P>Заказывая обед, Савинов думал только о конверте, оставленном им в купе. Маленький негодяй сам давно уже спятил и теперь пытается всеми силами потянуть за собой Риту и его самого.</P> <P>Бокал красного вина не нагулял ему аппетита, как он предполагал. Когда он заказал еще один, поезд, замедлив ход, остановился на станции «К». Та же суета на перроне, разве что совсем уж провинциальная, жалкая. Через сутки они окажутся на Московском вокзале. Потом гостиница – какая, выберут по дороге. Потом? Музеи, театры, все что угодно. Только бы отмахнуться от предыдущей жизни, от темной ее стороны... </P> <P>– Сколько мы здесь стоим? – спросил он у проходящей мимо официантки.</P> <P>– Три минуты.</P> <P>Поезд тронулся и медленно пополз вдоль перрона. Прощай, станция «К». Век бы тебя не видеть. Убогое здание вокзала, входящие в него люди. Он сощурил глаза, хотя и видел хорошо. Как-то неприятно екнуло сердце, но лишь на мгновение. Нет, показалось. Как глупо...</P> <P>Прошло полчаса, он встал из-за стола и, предупредив официантку, что скоро вернется, пошел в свой вагон. И с каждым шагом он шел все скорее, на подходе едва не сбив с ног проводницу.</P> <P>Он открыл дверцу купе. Риты не было. Ее вещей тоже. На кровати лежало открытое письмо Ильи Инокова. Стоило заглянуть туда, как с пяти страниц рвануло что-то истеричное, безумное. Давно уже ненавистное ему. Но не письмо было главным. Что значат слова? Пустой звук. Толстым письмо было, конечно, не из-за пяти рукописных страничек. По кровати были разбросаны листы их договора, когда-то вгорячах порванные, а теперь склеенные скотчем. </P> <P>Савинов взял одну из страниц письма. Что ж, теперь ясно: его злодейство подтверждено документально! Угрозы отнять кров и средства к существованию, пустить обездоленного художника и его старую, больную мать по миру становились реальностью. О, кровожадный деляга Савинов Дмитрий! Сколько ты принес горя несчастному живописцу, заставляя под плетью рисовать ангелов и солнечные цветы, от которых теперь самого художника тошнит, которые он ненавидит! О, несчастный мальчик с кистью, омывающий слезами ноги прекрасной возлюбленной, которой сам он нелюбим, хочется вместе с тобой упасть на колени и рыдать. Царапать ногтями лицо, да что там – просто рвать! – и посыпать голову пеплом!..</P> <P>Со злостью, граничившей с яростью, Савинов смахнул с кровати листы договора. Мерзавец! Господи, какой же проходимец этот мальчик, юноша, Илья?! Что же это он, научился хитрить у своего старшего товарища? Увлек в историю его жену, которую хлебом не корми, дай быть сострадательной! Он покачал головой: и надо же было ему забыть об этом письме? Фантастика. И что теперь? Нет, ему не показалось, это ее он увидел из окна вагона–ресторана входящей в здание вокзала. Ее. Итак, Риты нет. Она сошла с поезда.</P> <P>Савинов повалился на ее кровать. И, закрыв глаза, в который уже раз, но только не во сне, увидел ступающего с мокрого тротуара, в ливень, на дорогу Илью Инокова. Увидел разрастающиеся слева фары, грохот трамвая. Нет, шалишь, теперь его рука не схватила бы мальчишку за шиворот, чтобы остановить, но толкнула бы – почти швырнула, с яростью и силой – под стальные колеса. Как это уже было в одном из его снов...</P> <P>Он решил ехать дальше. Пусть в Петербург. Он загуляет там, забудется...</P> <P><B>3</B></P> <P>К вечеру, когда солнце готово было вот-вот зайти, поезд остановился на станции, название которой и разглядеть даже не удалось. Здание вокзала, длинный перрон, скамьи. Минута оцепенения, и потом опять – в путь. Одному лучше лететь на самолете, чтобы поменьше думать о времени. Ему не верилось, что на противоположной полке, всего несколько часов назад, они занимались с Ритой любовью. С этим внезапно охватившим их чувством между ними вновь вспыхнуло что-то важное, главное, давно терзаемое разными обстоятельствами. Все недомолвки отступили. Спрятались перед чем-то ярким, сильным. «Выброси его по дороге», – сказала она о конверте. Всего-то и надо было – взять чертов конверт, порвать и пустить клочки по бескрайним российским просторам – виться хвостом вслед убегающему поезду. Не догнали бы. Но он этого не сделал. Просто забыл!.. </P> <P>Состав дрогнул, второй раз.</P> <P>Когда поезд двигался мимо перрона, так медленно, точно раздумывая, набирать ему скорость или нет, Савинов вышел в коридор и случайно посмотрел в окно. На перроне, у длинной скамьи, весело болтали три дамы, от которых глаз нельзя было оторвать: все в ярких полушубках, в брючках в обтяжку, в необычных шапочках. (Одна из дам так и вообще оказалась чернокожей!) На скамейке возвышался плотный чехол контрабаса, похожий на ядерную бомбу, и другие чехлы – от скрипки, гитары, кларнета, да Бог знает от чего еще. Ансамблю не хватало только рояля за скамейкой! Дам сопровождал элегантный мужчина в длинном рыжем пальто и рыжей шляпе, с конским хвостом смоляных волос за спиной. Он обернулся тотчас, как окно медленно ползущего поезда, - то окно, откуда сейчас на них смотрел Дмитрий Савинов, - поравнялось с ним…</P> <P>- Диксиленд! – усмехнулся кто-то позади Савинова. (Он резко обернулся – это был толстяк в спортивном костюме из соседнего купе.) – А барышни-то какие! Как попугаи или фламинго! – кивнул на окно толстяк. – Одно слово – заграница!</P> <P>Но Савинов не ответил – вновь прилип к стеклу. Инструменты и роскошные дамы – все пронеслось мгновением. Он не мог оторвать глаз от мужчины в рыжем пальто – от его лица: смуглого, язвительного, с глазами навыкат. И с ледяными глазами! </P> <P>Их взгляды пересеклись почти сразу… </P> <P>Да, именно этот человек когда-то пообещал ему, Дмитрию Савинову, золотые горы! И он же вытолкнул его из машины – там, в черной звездной пустыне над землей…</P> <P>- Я в вагон-ресторан, компанию не составите? – спросил позади Дмитрия Павловича все тот же толстяк. – У них котлеты по-киевски – объеденье! Я так успел распробовать, каюсь!..</P> <P>Перрон уже медленно полз назад. Нажав на замки, Савинов рванул окно вниз, но оно не поддалось. Рванул второй раз, третий – впустую! </P> <P>- Принц! – прохрипел он. – Принц… </P> <P>Элегантный мужчина в рыжем пальто тоже провожал его взглядом. Одна из дам что-то щебетала ему на ухо, две другие вторили смехом, но франт не слушал и не слышал ее. Уперев в пассажира поезда острый, как клинок, взгляд, он, кажется повторял одну только фразу: «Вы все напутали, уважаемый Дмитрий Павлович! Все напутали. И узел этот вам уже не развязать!..»</P> <P>- Вы меня слышите, уважаемый сосед? – вновь спросили его за плечом. – И коньячок к котлетам. Так будем?</P> <P>- Идите к черту! – обернулся Савинов. </P> <P>Лицо его по всей видимости было искажено так, что разговорчивый толстяк отшатнулся и, слово не сказав, только побледнев, засеменил по коридору. </P> <P>– Принц, – хрипло повторил Савинов.</P> <P>Решив не лениться, поезд уже набирал ход, оставляя квартет далеко позади, а Дмитрий Павлович, едва не вывихнув себе шею, все еще смотрел назад...</P> <P>Он вошел в свое купе, заперся там, повалился на кровать. В первые минуты глаза Принца не отпускали Савинова, и когда взгляд «музыканта» в его воображении становился предельно точным, сердце Дмитрия Павловича бешено колотилось. Но прошел час, другой, и Савинову понемногу стало казаться, что все это – галлюцинация. Что тот «диксиленд» не имел никакого отношения ни к Принцу, ни к трем его любовницам. И он бы убедил себя в этом, если бы не бегство Риты! Все трещало по швам, ломалось, шло вспять. И с этого дня – семимильными шагами. Господи, Рита! Рита… Савинову становилось нестерпимо больно, что ее нет рядом. Ему хотелось плакать. </P> <P>Наконец пришла ночь. Он больше не выходил из своего купе. И редко выглядывал в окно. Просто лежал и, забросив руки за голову, смотрел в потолок. Иногда встречные поезда, набрасываясь, ярким светом рвали полумрак и его сердце на части. И так же быстро исчезали. И он опять ощущал себя в своем купе. Несущимся куда–то.</P> <P>А потом Савинов заснул... </P> <P>Как и когда-то, он шагал по дороге, объятой туманом. Сырой асфальт. Едва виднеющиеся справа и слева кроны деревьев. И нарастающие шаги – легкие, нерешительные. И вновь, как и когда-то, он обернулся. Но шаги приближались не из-за спины. Никто не догонял его. Кто-то шел к нему навстречу... Из липкого тумана, в котором трудно было дышать, к нему приближался мальчик. И опять он подумал, что это – Иноков. Илья. Злой гений, изуродовавший его жизнь. Но это был не Илья. </P> <P>Как и в первый раз, мальчик остановился в десяти шагах от него. И тогда он понял, кто перед ним. </P> <P>Это был его сын. Его не родившийся сын от Марины, так и не ставшей в этой жизни его женой. Мальчишка, о котором он и думать забыл. Маленький человечек, которого, однажды решив переиграть все заново, он так легко лишил жизни...</P> <P>В Петербург он приехал вечером. Поужинав в ресторане, поймал такси и поехал в аэропорт. Рейса в его город ждать нужно было всю ночь. Еще несколько мучительных часов ожидания. Впрочем, ему было не привыкать. </P> <P><B>4</B></P> <P>Савинов вернулся домой на рассвете. Риты не было. Он сел в машину и поехал к ее родителям.</P> <P>Пушкинская, сто десять, второй подъезд, третий этаж, квартира восемь...</P> <P>На пороге, заспанный, Василий Федорович развел руками, тяжело вздохнул. Он сочувствовал брошенному мужу.</P> <P>– Рита оставила меня в поезде, – зачем–то сказал Савинов. – Даже не объяснила, почему.</P> <P>Отец кивнул: семья уже была в курсе.</P> <P>– Иди к ней, – сказал Василий Федорович. – Ритка не дело придумала. Мать совсем испереживалась. Весь корвалол выдула. Ладно, иди к ней.</P> <P>Савинов открыл дверь в комнату жены.</P> <P>– Можно, я войду?</P> <P>– Уже вошел, – откликнулась Рита.</P> <P>Он вошел, закрыл за собой дверь. Не снимая пальто, сел на стул.</P> <P>– Что случилось?</P> <P>– Ничего.</P> <P>– Понимаешь, чтобы бросить меня одного в поезде, должна была быть веская причина. </P> <P>– Ты знаешь ее не хуже меня.</P> <P>– Письмо Инокова к тебе... Хорошая причина для того, чтобы жена бросала мужа как дворнягу, от которой необходимо избавиться. Или не так?</P> <P>– Я заезжала к нему, Дима. Он рассказал мне, что ты угрожал им тюрьмой. Угрожал выгнать на улицу его с матерью, не оставив им крыши над головой. Угрожал отбирать силком все его работы ближайшие десять лет.</P> <P>Савинов усмехнулся:</P> <P>– Маленький болтун. Нельзя же верить всему, милая? Мне необходимо было припугнуть его. </P> <P>– Таким способом?</P> <P>– А у тебя есть какой-то более разумный способ? – Савинов неожиданно для себя взорвался. – Ответь мне – есть?! Он же вконец распоясался! Он думает, что мир крутится только вокруг его желаний! – Савинов почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, что состояние его недалеко от удара. – Он точно ребенок в песочнице, а люди вокруг него – игрушки! </P> <P>– Он художник, гений, тонкий и ранимый человек! Он живет в своем мире, вот его беда. Главная беда! Разве ты этого не понимаешь?</P> <P>– Представь себе – нет! Он плюет на меня и на тебя. Он плюет на закон, для которого все равны: рабочие и крестьяне, бизнесмены и гении! А я деловой человек и привык, чтобы все договоры, заключенные со мной, выполнялись! </P> <P>– Наверное, ты абсолютно безгрешен, если говоришь так.</P> <P>– Вот что, я небезгрешен. Банкир в наше время не может быть безгрешен. Скорее, он будет подонком, чем праведником. Но ведь и ты, любимая, пользовалась плодами всех моих предприятий. Или нет? У тебя дорогая машина, три шубы, гора платьев от всевозможных знаменитых кутюрье. Квартира, дом в пригороде, две дачи. Что там еще? Кстати, собственный счет. Это не студенческие сбережения, – он развел руками, – увы... Наверное, я что-то забыл. Мелочь: поездки за рубеж, обеды и ужины в дорогих ресторанах, тренажерные залы и т.д. Но это уже не в счет. </P> <P>Рита села на кровати, привалилась к стене; уперев локти в колени, закрыла лицо руками. Потом отняла их, покачала головой:</P> <P>– Я видела эту бумагу – в двадцать четыре листа. Она была в конверте. Потрясающий документ! Ты превратил его в раба на десять лет. В игрушку, в домашнее животное, которое можно погладить, а можно дать и шлепка. Или привязать к хвосту консервную банку потехи ради. </P> <P>Савинов усмехнулся:</P> <P>– Я не собираюсь привязывать к его хвосту консервные банки. Мне только нужно, чтобы он выполнил свои обязательства передо мной. Не менее пятидесяти картин в год. И самого хорошего качества. </P> <P>– Это вместо того, чтобы учиться в академии? Любить?</P> <P>– Он выйдет из этой кабалы чуть старше тридцати лет. Выйдет настоящим мастером! Потому что будет не напиваться среди богемы, наркоманов и прочей швали, а работать не покладая рук. Он еще мне спасибо скажет.</P> <P>Рита негромко засмеялась:</P> <P>– Ты сам–то хоть веришь в то, что говоришь? Или это маленький концерт для меня? Но ты ведь знаешь, Дима, я не люблю халтуры и самодеятельности. Меня этим не возьмешь. Тем более, дерьмовой драматургией. </P> <P>Он тоже улыбнулся, встал. Прошелся по комнате.</P> <P>– Как он себя чувствует?</P> <P>– Плохо. </P> <P>– Надо же!</P> <P>– А как он должен еще себя чувствовать? Под твоей пятой и без моей любви. Мы оба, пусть по разным причинам, делаем его несчастными. Превращаем его в ничто. Как ни больно об этом говорить. Только я-то не могу поступить иначе, а вот ты – можешь. </P> <P>Он встретил ее взгляд. Она точно издевалась над ним. Она это умела. Что ж, почему бы и ему не ответить ей тем же. Как-никак, а год подходит к концу. И еще несколько месяцев, и отчаявшийся Илья Иноков, оставшийся в своей комнате, заберется повыше, снимет люстру, обвяжет крюк, на которой она висела, веревкой и отпихнет от себя заляпанный краской табурет. Похрипит минуты полторы и отдаст Богу душу. Она, Рита, так печется о своем художнике, – надо же, сподобилась! – так печется, что даже собственный муж, человек, который дал ей все – положение в обществе, жизнь принцессы крови, – из-за деловой жесткости становится врагом? Подумать только! Но ведь в ее руках многое. Она даже сама того не знает. Ну очень многое! Спасение ее драгоценного художника, ее – не любимого дамами – гения. Ну так что, детка, дерзай! </P> <P>– Он не умрет, если будет работать на меня, – оборачиваясь к жене, вкрадчиво сказал Савинов. Пусть даже двадцать лет. Будет жить и радоваться. Он умрет, если ты не полюбишь его. </P> <P>– Говори точнее, любимый.</P> <P>– Точнее уже некуда. – Он, рассмеялся, глядя в пол. Подошел к окну. Обернулся: – А если тебе переспать с ним?</P> <P>– Вот теперь «точнее некуда».</P> <P>– Ты сама говорила: он гений. Мир может потерять его. Вот так, запросто. – На этот раз Савинов приземлился в кресло у телевизора. Взял программу и тут же отложил ее. Взглянул на жену: – А вдруг в твоих силах изменить ход жизни? Мира? Ты не думала об этом?</P> <P>– Знаешь, Дима, – она откинула волосы, тон ее стал жестче, увереннее, – я иногда присматривалась к нему, не так уж он и плох. В его чертах есть определенная, если не красота, то какое–то подобие ее. Только нужно всмотреться. И если бы он записался в спортзал, подкачался бы, одевался со вкусом, следил за прической, что-нибудь сделал с зубами, он был бы очень и очень неплох. В общем, все в его руках. Да и без этого его можно полюбить уже за один дар художника. А вот тут Господь наделил его сполна. Правда, тебе этого не понять. </P> <P>– Так переспи с ним, Рита, осчастливь убогого. Ночь с такой роскошной женщиной, как ты, его богиней, мечтой, он запомнит на всю жизнь. И будет жив этим днем. Этой ночью. И слава Богу, опять пойдут ангелы, полетят над землей, и расцветут зерновые культуры!.. Переспи.</P> <P>– А если я так и сделаю?</P> <P>– Сделай. Не думаешь же ты, что я буду ревновать к нему? – Савинов рассмеялся. – Глупенькая, что даром говорить: пойди и сделай. И все будут довольны: ты – тем, что превзойдешь по милосердию мать Терезу, по крайней мере поднимешься до ее уровня; Иноков – об этом мы уже говорили; что до вашего покорного слуги – я вновь обрету свой бизнес: гарантированное будущее в области изобразительного искусства. И все–то это стоит привычной порывистости, пары часов вдохновляющей болтовни и вздохов! А для нашего донжуана хватит и четверти часа. Почти как сказать «пуф!»</P> <P>Рита смотрела перед собой – на губах ее была неопределенная улыбка. Он не сводил с нее глаз. Обоим было слышно, как тикали ходики.</P> <P>– А может быть, я ошибалась, Дима? – все так же прижимаясь к стене, покачав головой, спросила она. – Может быть, ты вовсе не тот, за кого себя выдавал? Может быть, ты даже сам этого не знаешь? А вдруг ты демон-искуситель, один из целой армии себе подобных, пришел в наш мир и теперь хозяйничаешь здесь на свое усмотрение, а? Кого–то раздавишь, кому–то протянешь руку, и все для того, чтобы завтра, выдавив все соки, утопить... </P> <P>– Это тебе Иноков наговорил? </P> <P>– Нет, я сама до этого дошла. Дохожу.</P> <P>– Хм, а то очень похоже на нашего художника. Его патетика. И чего он однажды мне не наговорил у себя дома... Да, – Савинов хлопнул себя по коленям, – будем считать, поговорили. Я еду домой, – поедешь?</P> <P>– Нет.</P> <P>– Только сегодня или вообще?</P> <P>– Пока не знаю.</P> <P>– Хорошо, думай. Ты знаешь, я всегда буду ждать тебя.</P> <P>Она не ответила.</P> <P> </P> <P><B>5</B></P> <P>Он лежал дома на кровати – один. Рита так и не пришла. Первое утро декабря было серым, снег растаял накануне. Невозможно было понять: зима сейчас или поздняя осень. </P> <P>Савинов вышел за хлебом, на обратном пути, проверяя почтовый ящик, обнаружил открытку. Посылка. Обратный адрес – его же город. Догадываясь, от кого послание, он поспешил на почту. Там ожидало его то, что он надеялся получить последние два или три месяца. Это была упаковка работ.</P> <P>Дома, в коридоре, кухонным ножом он распорол путы и, не разуваясь, втащил приобретение в гостиную.</P> <P>Под ногами расплывались лужи. Наплевать. Он стал аккуратно расставлять работы. Их было шесть. Пять из них оказались предсказуемыми. Каждая говорила о том, что художник давно переселился из рая в ад. Как же легко мальчишке удалось превратить себя из певца солнечных цветов и белых ангелов в певца чудовищ!</P> <P>Но шестая работа оказалась особенной – да, там был Ангел! Один из тех, кто раньше так часто являлся на полотнах Инокова! </P> <P>Но каким он был!.. </P> <P>Этот Ангел оказался повешен – он висел на фоне бездны. Ангел с переломленной шеей белым пером висел в тугой петеле. Это было полотно, написанное человеком, обрекшим себя на смерть. И никто другой не смог бы понять этого, кроме него, Дмитрия Павловича Савинова, которому однажды была вручена карта истории прямо в руки. Бери, пользуйся... И тогда он понял, что ждал окончания этого года, ждал трепетно, как непорочный жених ждет явления непорочной его невесты. Он ждал таинства – ждал и не хотел ему препятствовать! А зачем? Разве не должно было случиться все так, как было предначертано заранее?.. </P> <P>Белый Ангел в черной петле...</P> <P>Савинов закрыл глаза. Он сразу вспомнил все из того, прочь ушедшего мира. Вспомнил так, как это должно было случиться: Рождественская ночь, веселье, китайская пиротехника разрывает ночное российское небо. Песни, неуклюжие пляски на площади. </P> <P>В доме на улице Фабричной, как и в окнах всего города, горит свет. Но это особый свет. Лампочка накалилась до предела, вот–вот взорвется. Человек встает на стол, люстра опускается вниз. Крюк свободен. Остается только накинуть петлю...</P> <P>Рождество!.. Смена эпох, смена времен.</P> <P><B>6</B></P> <P>Рита вернулась к нему через неделю. Едва она переступила порог, он понял: жена хочет мира. И всячески будет стараться во всем угодить ему. Он почти простил ее. Почти. Но, вспоминая о том, как она оставила его в поезде, он загорался, только не подавал вида. Впрочем, он тоже хорош. Нечего было выдавать ей все то, что он, вернувшись, наговорил у нее дома. Ладно, поживут и забудут. Только поскорее бы...</P> <P>За день до праздника Рита сказала:</P> <P>– Пусть, что вы разошлись, это неважно. Тебе нужно проведать его. Я и сама волнуюсь за Илью. Ни одного письма, ни звонка. Он больше не встречает меня на улице, не идет за мной по пятам, как это было раньше. Мне кажется, я готова простить его. Хотя прощать мне его не за что. Дима, будь милосердным, пожалуйста, ради меня... Хочешь, я поеду вместе с тобой? </P> <P>– Нет, – ответил он, – не хочу.</P> <P>– Мужская гордость?</P> <P>– Возможно.</P> <P>– Тогда прошу тебя: обязательно съезди к нему. Это необходимо... несмотря на все то, что случилось между нами. </P> <P>– Между кем – нами? Тобой и мной? Тобой и художником Иноковым? Между мной и моим неблагодарным подопечным? </P> <P>– Господи, да какая разница – между кем! Между нами тремя...</P> <P>– Черт возьми, звучит эротично.</P> <P>Она пожала плечами и вышла из комнаты. </P> <P>«Конечно, – подумал он, – я обязательно туда съезжу. А как же иначе. Такой день приближается – Рождество...»</P> <P>Он вошел в кухню, обнял Риту за плечи. </P> <P>– А если я уеду на час, но в самое торжество?</P> <P>– Что это значит – в самое торжество?</P> <P>– В полночь.</P> <P>– Ты поздравишь его?</P> <P>– Да.</P> <P>– Я буду вдвойне благодарна тебе. Только не забудь о своем обещании.</P> <P>– Нет, – многозначительно протянул он, – не забуду. Этого я не забуду. Я поздравлю его от нас двоих.</P> <P><B>7</B></P> <P>Никогда еще он не видел такого мягкого и ровного снега, как в эту ночь. Рождественскую ночь. Вот и пятиэтажный дом, три комнаты в котором занимала квартира Иноковых. И одна из которых была его мастерской. Первый этаж. Как и на станции Барятинской. </P> <P>Савинов посмотрел на часы: пятнадцать минут первого. Сердце его неожиданно бешено заколотилось. Ворваться в дом к этому мальчишке, который и не мальчишка больше, а молодой уже человек, с худосочной светлой бородкой, с ввалившимися глазами? Как говорят в России, не от мира сего. Связать его? Что он знал об этом человеке? Да ничего! Он выследил его, как охотник выслеживает птицу или слабого зверя, навел прицел. Бац! И с первого выстрела положил в снег. Он присвоил его тело, душу, его мир. Он решил сделать так, – ему хотелось этого! – но по своей ли воле? Может быть, и по своей. Но была наводка. И какая! Точная – выверенная до мгновения во времени и миллиметра в пространстве. Только протяни руку и возьми. Но почему же это владение, эта победа причиняет ему столько душевной боли?! Откуда она – эта боль? Ведь все было продумано, обозначено. И все, что окружало его с того момента, как он вывалился из черного пространства на каменную плиту, было спектаклем... Или нет? Что же, всегда и везде его окружали люди? Живые люди? Такие же, как и он сам? Как было в этом разобраться сейчас, через четверть часа после Рождества? И в каком он был нынче времени – прошлом, будущем, настоящем? Что происходило вокруг него? Спектакль, где он был режиссером, или жизнь? Где он был пешкой, как и все остальные? А режиссером был кто-то другой, куда более могущественный, чем он, Дмитрий Савинов, с налипшим на зимние сапоги снегом, в запорошенном белой манной пальто, стоящий у фонаря и дожидающийся...чего?</P> <P>Смерти другого человека?</P> <P>Савинов бросился к окну Иноковых. Вот она – мастерская. Он встал на цыпочки, прижался лицом к стеклу, но из комнаты едва пробивался свет, – какой-то светильник, может быть, свеча? Да, свеча!</P> <P>За его спиной с шумом прокатилась компания с баяном, кто-то крикнул:</P> <P>– Смотри, следит! За женой, точно!</P> <P>– Если любишь, отпусти! – взвизгнул пьяненький женский голос. И дальше понеслось: – Ээ–эх, мороз, моро–оооз!!. </P> <P>Он оглянулся, рассеянно и понимающе улыбнулся чужим людям. Но о нем уже забыли. Компания покатилась дальше. Савинов взглянул на часы, – было ровно половина первого, – прильнул к окну... И в тот же момент увидел там, в мутном освещении, ступни в неряшливых носках. Ступни висели над опрокинутой табуреткой и подрагивали так, точно через человека пропустили большой силы ток...</P> <P>Он отошел от дома, пошатываясь, – со стороны наверняка напоминая полупьяного, – оглянулся; прошел метров пятьдесят. И только потом, забыв, что оставил машину недалеко от дома Иноковых, бросился бежать...</P> <P><B>8</B></P> <P>Посмертная выставка художника Ильи Инокова состоялась в марте – в салоне «У Анны». Хозяйка выглядела растроганной, но держалась молодцом. </P> <P>– Знаешь, Дмитрий, – сказала она Савинову за неделю до открытия, – он был странным. Мне казалось, что все так и должно было случиться. – Глубоко вздохнув, трогательно вздымая бюст, она печально улыбнулась. – Такие люди, как Иноков, не живут долго. И слава таким людям как ты, которые могу увидеть их, найти, разглядеть при жизни. Царство ему небесное...</P> <P>На выставку Инокова Савинов вызвал искусствоведа Ковальского. Его мнение очень ценил покойный Билл Андерс, в свою очередь Ковальский боготворил американского коллекционера. Но последнего более не существовало. Инокова тоже. Он, Дмитрий Савинов, был один на один более чем с тысячью полотен, рисунков, эскизов...</P> <P>В день выставки Савинов лично приехал за Ковальским в аэропорт, встретил его как мэтра. Как-никак, а впереди брезжила солнечным светом – светом подсолнухов – выставка в Манеже. Столица должна была сказать заключительное слово, прежде чем Инокова узнает весь мир. </P> <P>– Видите ли, уважаемый господин Савинов, – вечером, пригубив шампанское, проговорил седой человек с серебристыми усиками и бакенбардами, – ваш Иноков, безусловно, талантлив, не спорю. Но о той его гениальности, на которой настаиваете вы, знаете ли... – Он пожал плечами, изобразив на лице детское недоумение. – Вряд ли... </P> <P>Савинову захотелось схватить старика-сноба за шиворот, тряхнуть его как следует и заорать в лицо: «Сукин ты сын! Да вспомни же, наконец, что говорил раньше! Вспомни все дифирамбы, которые пел Инокову в присутствии Билла Андерса! Тогда, раньше!..»</P> <P>– Простите, господин Ковальский, – тихо проговорил он, – а не кажется ли вам, что за этим художником будущее современного искусства? Не бездушного, бесформенного, которым сейчас наводнен западный рынок, но глубокого, духовного, способного изменить мир, изменить его так, как это способно сделать только дыхание Создателя? </P> <P>«Это же твои слова, – глядя в глаза Ковальскому, лихорадочно думал Савинов, он-то их помнил наизусть! Но на лице искусствоведа уже все яснее проступала улыбка снисхождения. – Вспомни, ну же!..»</P> <P>– Ах, господин Савинов, – не скрывая улыбки, искусствовед покачал головой. – Я вас понимаю, вы поверили в этого художника, приобрели его картины, убедив себя в гениальности Инокова, но все обстоит немного иначе. Повторяю, он безусловно хорош, – Ковальский скользнул по картинам равнодушным взглядом, – но иногда ему не хватает техники, иногда колорита. Как живописец он, безусловно, лучше рисовальщика. Так же как идеи его полотен интереснее пресловутого мастерства. Хотя и сами идеи однообразны: эти бесконечные ангелы, подсолнухи. Поздние его работы гораздо интереснее. Эти демоны, тени, предчувствие беды. В них появляется страсть, которой не было раньше. И это понятно – художник взрослел, терял иллюзии. Если бы он не погиб, продолжал работать, то безусловно нашел бы себя в искусстве, а так... – Ковальский вновь развел руками. – Ваш Иноков остался на начальном творческом этапе, точно цветок, еще не раскрывшийся, не распустивший лепестки. Нам так никогда и не узнать, каким бы стал этот цветок, и сколько бы красоты он сумел привнести в мир. Увы, господин Савинов. Илья Иноков скорее всего так и останется маленькой провинциальной звездочкой. Но очень хорошо, поверьте, что у его искусства нашелся такой вот почитатель, человек, способный собрать его работы, не дать им бесследно исчезнуть... </P> <P>Ковальский продолжал говорить, но Савинов уже не слышал его. Он почувствовал резкий приступ тошноты. Шум в голове становился все сильнее, гулко отдавался в ушах. Что-то словно должно было вырваться наружу, и это что-то росло и приносило ему все более тяжелые мучения. А потом в глазах его помутнело, и темнота стала заволакивать все: Ковальского, его ползающие по лицу губы, лениво приплясывающие седые усики, груды работ в рамах... И Ангела в петле, вдруг вынырнувшего из моря работ, засветившегося, зазвучавшего так, как он, Дмитрий Савинов, никогда не слышал его раньше. </P> <P><B>9</B></P> <P>Он очнулся и сразу понял где: в больничной палате. В кресле, у стены, сидела Рита и смотрела невидящими глазами перед собой. </P> <P>– Рита, – тихо позвал он ее.</P> <P>Она быстро встала, подошла к нему, коснулась ладонью его лба.</P> <P>– Не волнуйся, милый, все будет хорошо.</P> <P>– Что со мной? Что это было?</P> <P>– Ничего страшного...</P> <P>– Так все же – что?</P> <P>– Микроинсульт... Все уже позади.</P> <P>– Сколько я был без сознания?</P> <P>– Сутки.</P> <P>Ватной рукой он взял ее пальцы:</P> <P>– Ты не уйдешь от меня?.. Я говорю о жизни... Обо всей жизни...</P> <P>Он чувствовал, что она медлит с ответом. А потом, точно спохватившись, Рита улыбнулась:</P> <P>– Не уйду.</P> <P>– Ты забыла сказать – «любимый».</P> <P>Оставила она его только вечером, была с ним ласкова, но он чувствовал, что Рита ждет его выздоровления. А потом... потом их отношения повиснут на волоске, и не важно, каким он будет. Добрым и великодушным, или отпетым негодяем. Возможно, второе даже остановит ее, потому что вызовет жалость и желание помочь пропадающему человеку. Но не надолго. Рита перестала верить ему, и вернуть ее, прежнюю, доверившую ему все – жизнь, любовь, честь, – он уже вряд ли сможет.</P> <P><B>10</B></P> <P>За день до выписки к нему пришел Кузин. Он заходил и раньше, и каждый раз выглядел серым, как мышь. Точь-в-точь как на старых комсомольских собраниях, когда получал нагоняй от старших коллег по партии. Наверное, случившееся с ровесником поразило его. Может быть, тронуло. Заставило задуматься о себе. На вопрос Савинова: «Как у нас дела?», – отвечал: «Плывем по течению, Дима». </P> <P>Теперь же он выглядел по-другому. </P> <P>Глаза Кузина лихорадочно блестели, точно прибыл он с бегов, тот час же после гигантского выигрыша. Савинов не удивился бы, если его шеф и приятель достал из кармана пиджака, на который был наброшен белый халат, бутылку шампанского.</P> <P>– Привет, – сказал Кузин, – как ты?</P> <P>– Привет, – ответил Савинов, – нормально.</P> <P>– С Марго все наладилось? Я слышал, у тебя с ней какие-то конфликты?</P> <P>– «Не твоего ума дело, боров», – подумал Савинов, но вслух, улыбнувшись, сказал: </P> <P>– Все хорошо... Так кто у нас главный сплетник?</P> <P>– Все тебе расскажи. Ты ведь у нас в городе фигура заметная. Не просто банкир, а меценат, понимаешь. Тобой и телевидение интересуется, и радио, и пресса.</P> <P>Кузин пододвинул стул, сел рядом с кроватью Савинова.</P> <P>– Дима, послушай меня, – Кузин взял его за руку, – послушай меня, Дима...</P> <P>– Выкладывай.</P> <P>– Не хочу тебя расстраивать, но тут такое дело...</P> <P>– Что еще? – он произнес это почти равнодушно, тем самым, может быть, успокоив приятеля и шефа. </P> <P>– Рудаков требует у нас денег.</P> <P>– Ну так дай ему эти деньги. В первый раз что ли?</P> <P>– Нет, ты не понял. Он требует у нас все свои деньги.</P> <P>Савинов, в первую минуту точно не расслышав, оторвал голову от подушки: </P> <P>– Что?</P> <P>– Ты не ослышался. Он требует свою долю. У Петра Макаровича в Москве большие проблемы. Очень большие. На него самого наехали. Он звонил мне. Костя и Валя уже отправляют папочке крупные суммы. Теперь дело за нами.</P> <P>– Но ведь без этих денег банк будет на грани банкротства?</P> <P>– Да, Дима, будет. Но это еще не все...</P> <P>– И что же еще?</P> <P>– Я боюсь тебе говорить. У тебя недавно был удар. </P> <P>– Говори, Женя, говори.</P> <P>– Я тут связался с некоторым предпринимателем, Долговым...</P> <P>– Кто это?</P> <P>– Я же говорю – предприниматель.</P> <P>– Это один из тех, кто приходил к тебе последнее время?</P> <P>– В самую точку.</P> <P>– И что же?</P> <P>– Он тоже требует свои деньги.</P> <P>– Какие деньги? </P> <P>– Он кое-что давал мне под проценты...</P> <P>– Зачем тебе это было нужно?</P> <P>– Я хотел стать богаче, Дима. Втайне ото всех, конечно.</P> <P>Савинов вновь приподнялся на локтях:</P> <P>– Как тебе пришло это в голову? В обход меня, других? Или кто-то знал об этом еще?.. </P> <P>– Главбух, Людка Самоцветова. – Кузин хлопнул по коленям, подскочил со стула. – Ты во всем виноват, Дима, ты!</P> <P>– Я?!</P> <P>– Да, это случилось благодаря твоим вывертам. Прости меня, конечно, не стоило мне этого делать, ой как не стоило!.. Господи!..</P> <P>Он закрыл лицо руками. Несмотря на всю невероятность открывшегося, чреватого последствиями самыми драматическими, Савинов не смог скрыть нервной улыбки: Кузин, стоявший у окна с заломленными руками, бледный, располневший, женоподобный, и оттого какой-то неловкий, если не сказать – нелепый, походил на трагедийного древнегреческого актера, изображавшего образ сокрушающейся героини. Даже маски было не нужно.</P> <P>Кузин потряс пальцем:</P> <P>– Нет, это ты виноват! Когда ты, Дима, затеял всю эту канитель с картинами твоего художника, этого, – как его? – Инокова, да–да, Инокова, – когда ты вбухал в него кучу денег, я подумал, что, может быть, ты открыл какую-то золотую жилу – для себя одного? Что, может быть, ты играешь в очень выгодную игру, в которую не посвятил меня? Откуда я знал, что все это – твоя блажь, которая не способна принести и гроша? Ты всегда был умным, может быть, умнее меня. Не хитрее, конечно, не ловчее. Просто умнее. Вот я и подумал, что у тебя есть план, проект, способный превратить тебя во что-то большее, чем ты был. Может быть, кресла первого зама в банке тебе мало? – Кузин пожал плечами и заходил по комнате. – Но я-то знал: ты не станешь подсиживать меня, потому что ты, Дима, приличный человек. Это известно всем. Но разве ты не имеешь права на свой бизнес? Картины! А почему бы и нет? Открыть нового гения, вложить в него кучу бобов, и вот тебе параллельный бизнес. Как раз для тебя, интеллектуала! А когда ты решил отправить картины на запад, все стало ясно как белый день. И тогда я тоже захотел параллельный бизнес! Да, Дима, захотел! Имею право как председатель правления и хозяин! – Из другого конца палаты, неожиданно багровея, он вновь затряс пальцем. – И ты не имеешь права отрицать этого!.. </P> <P>В палату заглянула медсестра, увидев перекошенное, отчасти несчастное лицо посетителя, изумленно захлопала глазами:</P> <P>– Что вы так шумите? – Она быстро вошла в палату и, закрыв за собой дверь, посмотрела на Савинова. – Больному нужен покой, я сейчас же позову лечащего врача...</P> <P>– Выйдите, девушка, прошу вас, – Кузин наступал на нее, – и никого сюда не зовите, ясно?.. – И вдруг, брызнув слюной, не выдержал:.. Пошла вон, дура! </P> <P>Медсестра выскочила пулей в коридор; там, уже затихая, стучали ее каблучки. </P> <P>– Зачем девчонку обидел? – усмехнулся с постели Савинов. – Машенька – прелесть...</P> <P>– Заткнись. Так вот, Дима, я не интеллектуал, как ты, и плохо разбираюсь в искусстве. Но я могу сделать другой бизнес. Взять у людей денег и прокрутить их, как мне того захочется. Так я и сделал. На одном из банкетов около года назад, пока ты, как зомби, занимался своим художником и ничего вокруг не замечал, познакомился с хорошими ребятами, мне их порекомендовали, Долгов у них был главный, встретился, взял хорошую сумму...</P> <P>– Сколько?</P> <P>– Какая теперь разница... </P> <P>– Так сколько же?</P> <P>– Пятьсот тысяч баксов. Потом еще столько же. И еще. Вложил их туда, сюда. Были предложения по вложению, еще раньше были. С хорошей отдачей, Дима. Вот ко мне денежки и потекли. До тех самых пор, пока господин Рудаков, наш московский гений, не сел задом в лужу. Мало ему было своего города, поехал к цековским братьям строить капитализм в свою пользу. Приватизация газа и нефти, куда больше! И вот теперь – бац!</P> <P>– А если твоего предпринимателя, Долгова, уговорить подождать?</P> <P>Кузин отрицательно покачал головой:</P> <P>– Не получится.</P> <P>– Почему?</P> <P>– Вчера ко мне приезжал эмиссар от одного важного человека. Долгов оказался пустышкой. Подсадной уткой. Деньги не его, а этого человека.</P> <P>– И кто же он, этот твой черный человек?</P> <P>– Марат Садко.</P> <P>– Знакомая фамилия, – Савинов нахмурился, и вдруг лицо его разгладилось, стало изумленным, точно он был ребенком, первый раз увидевшим солнце. – Садко?!</P> <P>– Да, чемпион мира по восточным единоборствам, каким – я и слова этого не выговорю. Марат Садко по прозвищу Стрелок. Наш земеля, живущий в Москве и Вене, Париже и Нью-Йорке – в своих замечательных домах. Владелец заводов, газет, пароходов. Отец массового рэкета в нашем славном городе, половина заказных убийств в котором также на совести чемпиона. А может быть, и больше половины. Вот так вот, Дима... – Он вернулся на свой стул у кровати больного. – Веселая история?</P> <P>– Очень... </P> <P>– А что те люди, которым ты суживал деньги Долгова?</P> <P>– Обещают. Раньше давали хорошо, быстро. Вот у меня слюнки и потекли. И те, кому я дал больше других, первые как-то заартачились. Прятаться стали от меня, скрываться. – Он приблизился к Савинову, точно решил запечатлеть на его лбу трогательный поцелуй, но дотянулся только до его уха. – И видишь, Дима, в чем дело: они точно сговорились все. Те, кто предлагал мне хороший оборот, и кредиторы в лице эмиссаров Садко.</P> <P>– Как же ты думаешь выпутываться из этого?</P> <P>– Не знаю, – распрямился Кузин, – пришел вот к тебе за советом.</P> <P>– А ты застрелись, Женя.</P> <P>– Вот еще, это и без меня могут сделать. – Он опять поднялся со стула, не сиделось ему, но на этот раз уже спокойно, без рывков, подошел к тому же окну. – И потом, Дима, – обернулся он, – не будет меня, они ведь к тебе придут. Ты мой зам. Да еще к Людке Самоцветовой. Но в первую очередь – к тебе. Все придут: и Рудаков, которому я часть денег уже отдал, они его кровные, партийные, и люди Стрелка, и дорогие наши граждане, если только поймут, услышат, что бегут крысы из «Нового регионального банка». </P> <P>– А крысы – это кто?</P> <P>Кузин многозначительно пожал плечами:</P> <P>– Да Бог его знает. Поживем – увидим.</P> <P>Савинов молчал, глядя в белый потолок. Мир благоденствия, защищенный со всех сторон, эта великая крепость на горе, до которой не мог дотянуться ни один злой и хищный варвар, рассыпалась на глазах. В одно мгновение. Но отчего–то не темнело в его глазах, как тогда, у картин Инокова с искусствоведом, будь он неладен. Просто было какое-то отупение, оцепенение в членах, точно собирался он, смертельно уставший и объятый тревогой, вот-вот погрузиться в сон. </P> <P>Кузин стоял у окна, смотрел на спокойный больничный дворик, укрытый снегом.</P> <P>– Да, – сказал он, – все так хорошо шло... Но почему?.. </P> <P>Он не договорил. В палату открылась дверь, вошли двое: врач Савинова и охранник. Кузин оглянулся, понимая, что посещение подходит к концу.</P> <P>– Покиньте, пожалуйста, помещение, – сказал врач. – Ваше поведение...</P> <P>Кузин с улыбкой посмотрел на обоих и, точно сдаваясь, высоко поднял руки:</P> <P>– Как скажете, господа... </P> <P>– Прошу вас, подождите, – Савинов обратился к вошедшим. – Одну только минуту...</P> <P>Он взял со столика трубку сотового телефона, набрал номер.</P> <P>– Алло, Вера? Да, Дмитрий Павлович. Будь любезна, позови, пожалуйста, Константина Петровича... Только Валентин Петрович? Хорошо, давай его... Валя, здравствуй, да, Дима. Ничего, выживу. У меня сейчас Женя, скажи мне, это правда? Я о твоем отце, о его просьбе... Даже не просьба, приказ, вот как... Значит, правда, понятно... Хорошо, будь здоров, спасибо, и я буду, пока.</P> <P>Савинов достал из стола два листа бумаги, что-то быстро написал на обоих, поставил подпись. «А если все это блеф?» – думал он, разглядывая похожие друг на друга, как близнецы, листы и короткие, лаконичные тексты на них. И блефуют все: Женя, Костя, Валя, а позвони другим – то же проделают и они? И все-таки что-то подсказывало ему, что он поступает правильно.</P> <P>Савинов протянул оба листа Кузину.</P> <P>– Подпишись.</P> <P>– Все равно у меня нет печати, – даже не заглядывая в написанное, подходя к нему, проговорил Кузин. </P> <P>– Поставь свою подпись, Женя.</P> <P>Росчерк пера господина Кузина, и дело сделано.</P> <P>– До свиданья, Дима, – уже в дверях сказал он, – выздоравливай. </P> <P>Провожая взглядом Евгения Платоновича, Савинов еще не знал, что видит своего приятеля в последний раз... </P> <P><B>11</B></P> <P>В следующие несколько дней события, о которых мельком упомянул в палате Савинова Кузин, развивались со стремительной быстротой. Снежный ком, да и только! В новостях прозвучало сообщение – одно из многих, подобных этому, – что в центре Москвы была взорвана машина Петра Макаровича Рудакова, бывшего партийного босса из провинции, нынче же крупного бизнесмена в нефтяном и газовом бизнесе. Шофер погиб сразу, сам Рудаков скончался в больнице. По местному телевидению, – этот сюжет Савинов смотрел уже дома после выписки из больницы, – показали загородный охотничий домик и баньку на Владимировых островах, вотчине Рудаковых. В снегу, в луже крови, валялись два голых разъевшихся человека – уже трупы. Костя и Валя Рудаковы, опохмелявшиеся в банном пару после девятидневных поминок отца. Была ли гибель Петра Рудакова и его сыновей связана с Маратом Садко или более крупными фигурами в российском бизнесе, Савинову приходилось только догадываться. За день до гибели Кости и Вали исчез Кузин. Он испарился, растаял однажды вечером в морозном эфире ночного города. Были предположения, что, опасаясь слежки, он взял билет на одну электричку, но сел на другую, оказался в заштатном городишке, через который проходил один из центральных маршрутов и где поезда останавливаются на полминуты, зачем, никому не ясно, – видимо, для таких вот беглецов, – и был таков. Чуть позже Савинов узнал, что жена Кузина и его дочка за месяц до начавшей набирать обороты истории уехали отдыхать куда-то за границу, а вернуться так и не подумали. В один день с Кузиным пропала и Люся Самоцветова, Людмила Михайловна, главбух «Нового регионального банка». Но уехали Кузин и Самоцветова не пустыми. Вместе с ними исчезла половина всех банковских сбережений. Каким уж они образом решили все это переправить, была их забота. В один из этих же дней Юлиан Ганецкий наконец-то решился последовать за своей семьей на родину предков.</P> <P>Банк встретил Савинова опустевшим. В столе Кузина он обнаружил свое заявление на увольнение с печатью. Хорошо, что хоть так.</P> <P>Савинов рассказал обо всем Рите, она проявила стойкость, не испугалась. Он предложил ей уехать, бежать, но она отказалась. Сказала, что будет с ним. Да и он сам, несмотря на страх быть растоптанным, обрадовался этому. Он не мог оставить картины Инокова. В них, и только в них, была его надежда. Они должны были выручить его, вытянуть за уши из любой передряги. Однажды чудо должно был случиться. Пусть произошел один сбой, другой, но рано или поздно все должно было встать на свои места. </P> <P>Со дня на день Савинов ждал гостей, даже несмотря на то, что не был больше заместителем председателя правления, но являлся лицом частным. И ждал он кого угодно, – любых уголовников, работавших на Садко, – но только не Павла Дынина, начальника валютного отдела банка, и Вадима Трошина, начальника охраны. </P> <P>Они вошли, разулыбались ему, выложили на стол фрукты, поставили бутылку коньяка.</P> <P>А потом представили ему все документы, целую папку, содержание которой подтвердило Савинову все, что не так давно выплеснул на него в больнице Женя Кузин. Вадим Трошин был молчалив, говорил Паша. И говорил он о важных для хозяина дома вещах. Например, о том, что теперь он, Дмитрий Павлович Савинов, отвечает за все. Даже несмотря на то, что уволен. Не перед гражданами отвечает, у нас в стране перед ними никто не отвечает, пусть об этом не заботится. И не перед покойным Рудаковым, которому банк остался что-то должен: возвращать уже некому. Детки у них малые, жены глупые. Непосвященные. Это можно и обойти. А вот что касается господина Долгова, тут другое дело. Господину Долгову деньги необходимо отдать все. Они, Вадик и Паша, – сошки. Наворовать Кузин им не дал, Люся, старая и хитрая «б» их шефа, и его, между прочим, Дмитрия Павловича Савинова, тоже, следила во все глаза; кто они, – солдаты банка. Когда армия сдается, в плен берут начальников и требуют за них выкуп. А солдат – на выбор: могут простить, а могут и на службу взять. Такова жизнь. Предав своих, командир армии и его богатая «б» исчезли, – ничего, рука завоевателя дотянется до них и будет безжалостна, – но генерал остался. Им, солдатам, доставались куски в форме хорошей зарплаты, но генерал участвовал в дележе. Часть денег, принадлежавшая банку, осталась у него в кармане. И теперь, если он хочет выжить, да попросту – купить свою жизнь, он должен отдать эту часть. Они, его гости, не бандиты, но просто эмиссары, которые хотят по–доброму предложить этот обмен. Чтобы не вышло недоразумений, тем более – жертв. Упаси Господи! Они ведь его коллеги и, не постыдятся сказать, – друзья. Все что ему нужно – это выложить такую–то и такую сумму.</P> <P>Савинов, сидевший в кресле и куривший, не проронив за время Пашиного монолога ни слова, сразу понял: такой суммы ему не найти. Все его сбережения – только половина этих денег.</P> <P>И точно догадываясь, о чем он сейчас думает, Паша продолжал:</P> <P>– Мы подсчитали, Дима, если ты продашь две квартиры – эту и московскую, три своих дачи, «Мерседес» и два других автомобиля, кое-чего еще, сумма будет более или менее подходящей.</P> <P>– Ну и сволочи же вы, ребята, – сказала незаметно вошедшая в гостиную и стоявшая у косяка Рита. – Просто удивляюсь я вам.</P> <P>Вадик нахмурился, Паша улыбнулся:</P> <P>– Посвящать в финансовые дела жен – дело неблагодарное. И разрешать им влезать в деловые разговоры – тем более. Но мы не обижаемся.</P> <P>Чтобы не заставлять мужа заступаться за нее, браниться с новоиспеченными рэкетирами, Рита вышла из комнаты.</P> <P>– Садко оставляет тебе двухкомнатную квартиру твоей матери – хрущовку, должен же ты где–то жить, и все картины твоего гения Инокова. – Вадик не смог сдержать улыбки, сверкнув золотыми коронками. – Этого достаточно. Ты – талантливый банкир, сумеешь что-нибудь придумать, работку найдешь, выкрутишься. И потом, у тебя столько гениальных полотен! – Еще одна золотозубая улыбка Трошина. – Соглашайся, Дима. Мой тебе совет. Пока все так благополучно идет. Не зли его, честное слово, тебе хуже будет. Пока есть еще что терять, соглашайся. – Паша оглянулся на коридор, где скрылась Рита. – Я знаю, что говорю. И не обижайся на нас. Мы и впрямь – мелкие сошки. И не считай нас подлецами. Конечно, мы не ангелы. И все же. Если бы не мы пришли к тебе, то пришли бы другие. Сегодня же. И говорили бы они с тобой по-другому. И возможно, назначили бы другую сумму. Мы–то приблизительно знали, чего ты стоишь. А ведь они могли подумать иначе. И не в меньшую сторону... Соглашайся. </P> <P>Савинов смотрел на своих гостей и не видел их. Ему предлагали сказать «пас». Но при этом оставляли конуру и картины. Картины Инокова! Бесценные полотна, о которых тупоголовый Садко и знать не знал. А если бы ему предложили отдать картины, но оставить все остальное? Тогда бы зубами он вцепился в глотку валютчика Дынина. А так... Конура и тень Инокова – яркая, играющая виртуозно, как утреннее солнце на реке! Но как же Рита, останется ли она с ним после того, как он будет нищим? Была бы она рядом, он смог бы родиться заново. Из пепла. Этого чертова пепла! Начать все сначала... Господи, но в который уже раз? </P> <P>(Продолжение следует)</P> <P> </P> <P> </P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?50096'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=50096'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]