«Малые войны» : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/50915/145.jpg" width="145" height="113" alt="«Малые войны» "></a> <span class="date"><span>29 октября 2009 08:25</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара) </h3> <h2>«Малые войны» </h2> <STRONG>Река времён<BR>Роман-летопись в четырёх книгах <BR>Книга третья <BR><BR></STRONG>АМШИ БЗИЯ, АПСНЫ!1 ОБРЕТЕНИЕ ГОР <BR>ВАРАЙДА – ВАРÁДА!2 <BR>Мне шёл четырнадцатый год, когда случилось из ряда вон выходящее событие: уступая настойчивым уговорам моего старшего брата Николая, мама, скрепя сердце, решилась отпустить меня на всё лето, не куда-нибудь в Цихис Дзири, а в высокогорную Абхазию. Вместе с небольшим поисковым отрядом геологов, которым предстояло добраться до верховьев реки Улыс3, в надежде обнаружить там залежи барита4.<BR>– Коля, но это же бог знает где! – продолжала сомневаться мама. – Оттуда ни писем не послать, ни в случае чего телеграммы. Я ведь буду находиться в полном неведении.<BR>– Нет, почему же? Отправляя вниз образцы пород, будем посылать и весточки о себе.<BR>– Знаю я эти весточки! Женьке ещё и четырнадцати нет.<BR>– Зато через четыре месяца вернём его тебе, по меньшей мере, шестнадцатилетним!<BR>– Свежо предание… Лучше бы уж в Цихис Дзири…<BR>Возглавлял геологический отряд Георгий Дзоценидзе, Жора, как называли его все, включая и меня. Он был одним из самых талантливых и самых любимых учеников дяди Саши. <BR>Как и мой брат, Жора со студенческих лет принимал участие во всех экспедициях нашего неутомимого дядюшки, который выпестовал несколько поколений геологоразведчиков особой формации. Многие со временем стали крупными учёными, возглавившими собственные школы. В их числе и Дзоценидзе, и мой двоюродный брат Дод, и сам Николай.<BR>А тогда Жоре было всего двадцать семь лет, и он впервые принял, пусть небольшую, но самостоятельную партию. Кроме нас с братом в неё входили ещё два человека: Алексей Горбаченко, шурин другого моего дяди, Николая Авксентьевича Попхадзе, и Володя Канкава, студент-старшекурсник. <BR>В геологических партиях есть незавидная должность коллектора, достающаяся обычно студентам-практикантам. В обязанности его входит очень многое: и отбор проб во время маршрутов, и хозяйственные дела, и отправка образцов пород, да мало ли что ещё!<BR>Был Володя высоким, крепко сбитым парнем, прекрасным спортсменом – альпинистом, боксёром, легкоатлетом, победителем многих городских и республиканских соревнований. Жора определил меня к нему в помощники.<BR>– Володя у нас в роли старшего коллектора, – сказал он, – а ты, Женя, – младшего. Поэтому слушайся его и постигай азы геологии…<BR>Экипирован я был по всей форме: горные ботинки, кожаная полевая сумка военного образца (она мне потом и в армии верно служила), геологический молоток в чехольчике, зубило для высечки проб и фотоаппарат ГОМЗ1.<BR>Громоздкий футляр ГОМЗа, складной штатив к нему и коробки с фотопластинками по идее предназначались Володе, но он доверил набор мне.<BR>– Фотографировать умеешь?.. Нет? Ничего, научу, не хуже, чем Сегокю станешь!2<BR>Но что больше всего прочего обрадовало меня так это новенькое, одноствольное ружьё тульского завода, с патронташем, гильзами, запасом пороха, дроби и пистонов. Охотничье богатство входило в комплект снаряжения Алёши Горбаченко, но и тот милостиво передоверил его мне, предупредив:<BR>– Как надо обращаться, покажу на месте. А пока только носи и всё…<BR>Ружьецо было красивое: с гравировкой, с предохранителем вместо курка, с полированным прикладом из орехового дерева.<BR>– Понтеантекор! – определил Володя, покрутив его в руках. – Мировая марка!<BR>– Тулка! – возразил я. – Шестнадцатого калибра. Вот на стволе написано: Тульский оружейный завод.<BR>– Всё равно – понтеантекор!<BR>Что означало это слово, не знал никто. И Володя тоже. Тем не менее, только так мы и стали называть это, первое в моей жизни, охотничье ружьё.<BR>– Понтеантекор почисть!..<BR>– Дай-ка мне понтеантекор и патроны. На осыпях могут куропатки пастись…<BR>В дополнение к казённому имуществу я приобрёл в магазине «Динамо» замечательный топорик с никелированным лезвием, с топорищем, покрытым лаком и с надписью: «Юный турист».<BR>– Что думаешь делать своим томагавком? – спросил меня Володя.<BR>– Рубить, конечно.<BR>– Только если тесто. Или мамалыгу... – Он потрогал пальцем лезвие. – Пижонский топоришко.<BR>Я не обиделся, просто посчитал, что Володя элементарно завидует моей удачной покупке...<BR>Весь экспедиционный скарб и запасы продуктов: макароны, мясные консервы, сахар, муку – отправили багажом до станции Квезани; там кончалась железнодорожная ветка, идущая от приморского городка Очамчира. Володя выехал вперёд, ему предстояло нанять лошадей и договориться с проводником.<BR>Было самое начало мая. На крутых склонах, покрытых хуаджашарой,1 распускались бледно-фиолетовые соцветия. Я стоял у выбеленного извёсткой станционного здания; сразу за ним уходила ввысь зелёная стена гор, закрывавших небо. Каменистая тропа ныряла в чащу, терялась в ней. Пройдёт какой-нибудь час-другой, и мы ступим на эту тропу. Она уведёт нас в настоящие горы, совсем иные, чем те, которые я знал по походам на Ахалдабу.<BR>Меня ждало ещё одно обретение, сравнимое разве что с обретением моря, обещая неожиданные открытия, посвящения в тайны, встречи с тем, что останется во мне навсегда.<BR><BR>Гул горного потока непрерывный,<BR>Короткий сон у дымного костра,<BR>Из козьих шкур шалаш гостеприимный –<BR>Ночлег случайный… Но уже пора!<BR>Пора на новый штурм вершин Кавказа;<BR>И за лишенья, поиск и за труд,<BR>Награда – в выступах рябого диабаза<BR>Внезапный проблеск долгожданных руд!..2<BR><BR>Володя встретил нас на станции с проводником и тремя лошадьми.<BR>– Можно вьючить! – крикнул он.<BR>До этого дня мне приходилось близко видеть лошадей лишь запряженных в батумские фаэтоны и в телеги с металлическими бочками, в каких по Тбилиси развозили керосин. Подходить к лошадям, а тем более угощать их чем-либо, ни фаэтонщики, ни керосинщики не разрешали.<BR>– Не надо ему твой пешкеш!1 Отойди, ну, укусит!..<BR>А тогда, в Квезани, у багажного пакгауза, мне предстояло принять непосредственное участие в креплении вьючных ящиков и тюков на крупах меланхоличного вида кобыл.<BR>Могли с успехом обойтись и без меня, но Володя решил по-своему:<BR>– Давай, младший коллектор, затягивай ремни под брюхом! Тебе туда сподручней подлезть.<BR>– Не укусит?<BR>– Лошадь не собака, мясо не ест…<BR>Через три года моё общение с лошадьми продолжится. Но уже не с вьючными, а с цирковыми. Более упитанными, чем те абхазские кобылки, холеными и благодушными. Потом, уже во время краткой службы на учебной базе резерва 17-го Кубанского кавкорпуса, будут строевые кони, а позже – такие же строевые коняки, но плохо кормленные, изнурённые среднеазиатской жарой, изверившиеся в людях. И всё равно в моём понимании останется нечто общее, объединяющее этих удивительных созданий.<BR>Лошади и собаки являют собой целый мир, проникнуть в который удаётся не каждому и не сразу. Они сами решают, пустить тебя в него или нет.<BR>Не сказать, что я в полной мере сумел добиться такой благосклонности с их стороны, но и отвергнут не был…<BR>И лошадей, и особенно собак в Абхазии почитают. Без них в условиях высокогорья пастуху ли, охотнику просто не выжить. Больше всего прочего ценится преданность этих животных хозяину.<BR>– Бывает, даже друг предаёт, а конь и собака никогда не изменят. Если погибнет хозяин, его козы или ешак не заметят этого, им всё равно, кто держит в руке посох. Мы говорим: араша и ала2, но знаем – сердце у них такое же, как у людей. Умрёт хозяин, и оно может порваться от горя…<BR>Я услышал эти слова более полувека назад. Сколько раз за прошедшие годы они находили подтверждение! Не так давно в Тольятти, на набережной Автограда поставили памятник собаке, названной Верным. Настоящего её имени никто не знал.<BR>Что-то произошло на этом участие набережной, скорее всего автокатастрофа, в которой погиб хозяин пса. И тот, не сумев осознать безвозвратность потери, остался ждать его возвращения.<BR>Год ждал, другой, третий… Собаку знали сотни горожан, кто-то пытался забрать Верного к себе, но он не давался в руки. Ему регулярно носили еду, соорудили подобие конуры; им восхищались, о нём писали в газетах, а он, никуда не уходя с пятачка набережной, продолжал ждать. И в летний зной, и в осеннюю непогодь, и в зимнюю стужу…<BR>Теперь там стоит памятник ему. От благодарных людей, которым пёс вернул надежду на то, что в нашей, поражённой бессердечием жизни, сохранились всё же любовь и верность до гроба.<BR><BR>…Там, у колёс, где рождается стук,<BR>Извечный мотив путешествий,<BR>Мчался кем-то оставленный друг<BR>Клубком пропылённой шерсти.<BR>По шпалам, по рельсам, мимо опор,<BR>В морду – песок горячий,<BR>Вели с километрами трудный спор<BR>Четыре лапы собачьи.<BR>Завыть бы сейчас:<BR>– Я здесь, человек!..<BR>Но в этой гонке с металлом<BR>Хватало дыхания только на бег,<BR>На голос – уже не хватало.<BR>А он, человек, на своём пути<BR>За первой же папиросой<BR>Забыл, что где-то в лохматой груди<BR>Разрывается сердце пёсье…1<BR><BR>Увы, очень часто любовь и верность до гроба остаются чувствами безответными. Со стороны человека. <BR>Перечитывая стихи моего друга, Владимира Шостко, всегда невольно вспоминаю слова, услышанные когда-то давно, на затерянном в горах Абхазии хуторе Хабаджи:<BR>– Мы называем араша и ала, но знаем – сердце у них такое же, как у людей…<BR>* * * <BR>Можно подниматься в гору час, можно два, но трудно представить себе, что подъем будет длиться весь день! Под монотонное цоканье подков о кремнистую тропу, фырканье перегревшихся лошадей и поскрипывание кожаных перетяг, крепящих вьюки.<BR>Я шёл с полной выкладкой: рюкзаком, полевой сумкой, ружьём и болтающимся на ремешке ГОМЗом. Ремешок без конца сползал с плеча, из-за чего тяжёлый футляр фотоаппарата, словно подгоняя меня, тюкал по ноге.<BR>Мы шагали молча, цепочкой. Впереди – проводник в мягких каламанах1, далее все остальные, и замыкал шествие я. Подъём набирал крутизну; исчезла надежда, что он когда-нибудь закончится. Прямо передо мной маячил поджарый круп лошади. После недолгих колебаний я протянул руку и ухватился за хвост, готовый в любой момент отскочить в сторону, если возмущенная такой бесцеремонностью кобыла попробует лягнуть меня.<BR>Но ничего не произошло. Мы продолжали также размеренно и молча идти в связке: на поводу у Володи – лошадь, а я – на хвосте у неё.<BR>До сих пор верю в то, что она почувствовала насколько мне тяжко пришлось в первый день того бесконечного восхождения на перевал, и помогла осилить путь. Можно сказать: выручила по-лошадиному; а можно – по-человечески пособила, поскольку у араши, как и у алы, в груди бьется благородное сердце.<BR>Мы вышли к перевалу уже в сумерках. Развьючив лошадей, расположились внутри обвалившегося ацангуара2. Рядом росло большое полузасохшее дерево; проводник постучал по нему обухом цалды3.<BR>– Совсем старый акакала4, – сказал он. – Орех уже давать не может. Надо срубить его, доски делать. Хороший доски будут…<BR>Обломав нижние сучья, проводник принялся разводить костёр.<BR>Мне было не до орехов и не до акакалы, которую пора срубить на доски. Я полулежал, опершись онемевшей спиной о вьюк, и вяло жевал хлеб с колбасой, запивая его водой из родника.<BR>– Устал? – спросил меня Жора.<BR>– Не особенно, – бодро соврал я.<BR>– А я, признаться, изрядно. Трудный подъём, даже лошади выдохлись…<BR>«Ну, и вляпался же со своим «не особенно»! – с досадой подумал я. – Лошади вымотались, а мне хоть бы что… Надо было по-честному признаться: ног не чую! И спины тоже. Кабы не хвост, за который уцепился, не сидеть бы сейчас у костра…»<BR>Взяв краюшку хлеба, поплёлся к выручившей меня кобыле. Она деликатно, кончиками губ, взяла подношение. В больших влажных глазах отражались блики костра.<BR>Лошадь узнала меня и наверняка поняла, почему я угощаю хлебом именно её.<BR>Только к концу третьего дня мы добрались до хутора Хабаджи, где предполагалось устроить базу отряда. Все, кроме меня и Володи, были знакомы с хозяином, высоким, худощавым стариком в черкеске.<BR>Николай мне рассказывал о нём ещё до отъезда из дома.<BR>– Про Хабаджу говорят, что ему не то под девяносто, не то за девяносто, хотя на вид и шестидесяти не дашь. Крепок, как самшитовый ствол! Будет здорово, если он согласится повести нас в верховья Улыса – лучшего проводника не сыскать. Вообще Хабаджа уважаемый в округе человек, таких называют: «держащий силу».<BR>– Что это значит?<BR>– Ну, в частности, это тот, кого считают «настоящим стариком» и доверяют почётную миссию: совершать ежегодное моление о дожде и урожае. Абхазцы называют его ацуныхвара. Они хоть и считаются мусульманами, но сохранили верования, очень далёкие от ислама. Тут тебе и отголоски былого христианства, которое абхазцы исповедовали в древности, и языческие боги, всё вперемешку. Есть у них, например, бог лесов, охоты и всех зверей, по имени Ажвейпшаа, есть водяное божество Дзызла и очень почитаемый бог пастухов и стад Айтаа. Не говоря уж об Аире – божестве солнца… Конечно, все они из тьмы веков, что называется, но горцы и сегодня относятся к символам прошлого с великим уважением. Не то, что мы к какому-нибудь там Перуну…<BR>И вот теперь, на хуторе, в большом одноэтажном доме, сработанном из толстых тисовых досок, я с любопытством всматривался в «настоящего старика». Он говорил по-абхазски, не спеша, степенно, время от времени, оглаживая аккуратную седую бородку. Переводил его сын, Тумоша.<BR>«Странное имя, – подумал я. – Непохожее на привычные абхазские имена… И потом, если Хабадже и впрямь за девяносто, во что не так просто поверить, то Тумоша годится ему скорее во внуки, чем в сыновья…» <BR>Впервые за три дня мы ужинали не всухомятку, а уминали за обе щеки, прямо с огня абысту1 с копчёным овечьим сыром, запивая её не водой из родника, а густой очаквой2. В завершение этой восхитительной трапезы женщины принесли деревянное блюдо с нарезанными кусками сот. Мёд оказался очень ароматным и слегка отдавал приятной горчинкой.<BR>– Это мёд диких пчёл, – сказал мне Николай. – Каштановый. Хабаджа, несмотря на возраст, всё ещё сам бортничает.<BR>– Мы стараемся не пускать, – вставил Тумоша. – Высоко на дерево залезать надо. Отец сердится, ругает нас, но мы всё равно одного не пускаем, вместе ходим мёд брать.<BR>– У такого замечательного мёда наверняка должен быть свой бог, – предположил я, облизывая обожженные абыстой кончики пальцев.<BR>– У мёда нет, – рассмеялся Тумоша. – У пчёл есть, женщина-бог, как по-русски будет, не знаю.<BR>– Богиня, – подсказал Жора.<BR>– Бо-гиня? Интересно… Она очень красивое имя имеет: Анана-Гунда.<BR>– Анана-Гунда! – кивнул Хабаджа и добавил ещё что-то по-абхазски.<BR>– Отец говорит, – перевёл Тумоша, – что только чистому сердцем человеку эта… бо-гиня разрешит мёд забрать. А жадного или нечестного пчёлы могут закусать. Может и с дерева свалиться. Потому не каждый за мёдом ходить берётся. Сперва подумает, не виноват ли он в чём перед людьми…<BR>Позже я узнал, что Тумошу вместе с совсем маленькой сестрой в двадцать втором году Хабаджа нашёл на одной из горных дорог, рядом с умирающей матерью. Тогда много было беженцев с охваченного лютым голодом Поволжья. Они пробирались в южные края в надежде найти там работу и обрести кров.<BR>Хабаджа похоронил женщину, а детей забрал с собой, стал им аталыком.3<BR>Мальчика звали Тимофеем, Тимошей.<BR>«Вот оно в чём дело! – подумал я. – Он, оказывается, русский. Потому и светловолосый, и веснушки на носу. Таких абхазцев не бывает…» <BR>И спросил у Николая:<BR>– А как зовут его сестру? <BR>– Агафья. Она живет на хуторе Дуабабста. Недели через три, по пути на Улыс, мы остановимся там…<BR>Всё было в диковинку, хотя брат, возвращаясь по осени из очередной экспедиции, подробно и увлечённо живописал о своих встречах с людьми, совсем непохожими на тех, кто окружал меня в повседневной жизни. Но одно дело слушать рассказы, даже очень красочные, и совсем другое – сидеть вот так, плечом к плечу, за низеньким столиком из отшлифованных досок красного дерева, обжигать анапá1 пышущей жаром абыстой, смаковать сотовый мёд, дарованный самой Ананой-Гунда.<BR>Я воспринимал происходящее, как истинную, не сочинённую никем и не подмалёванную романтику, которой мне остро не хватало в будничной действительности, небогатой на события, способные увлечь, захватить целиком и полностью.<BR>Абхазия... С неё началось моё приобщение к особому миру гор, взыскательному и в то же время исполненному доброжелательности к любому пришельцу, если он не несёт в своём сердце злых умыслов:<BR><BR>Священны горные дубравы –<BR>Самшит и граб, у рек – ольха;<BR>На пне замшелом и корявом<BR>Налёт белесоватый мха.<BR>Крутые, в рытвинах дороги,<BR>Скрипит колёсами арба,<BR>И бык плетётся мелкорогий<BR>С глазами сонного раба.<BR>А под сплошной зелёной аркой,<BR>Где с камня падает ручей,<BR>Приткнулась мельничья хибарка,<BR>Приют и чей-то, и ничей.<BR>Над кукурузным полем шелест<BR>Вспугнёт к закату тишину…<BR>Благослови любой пришелец<BR>Обетованную страну!2<BR><BR>За три с лишним месяца, проведённых в абхазском высокогорье, я научился многому, хотя, в общем-то, ничему определённому специально не учился. Просто каждый прожитый день являлся неким жизненным уроком, который состоял почти целиком из практики. В первую очередь – практики отношений.<BR>Уже упоминалось, что в детстве я гораздо легче сходился с теми, кто был старшего меня, чем со сверстниками. В результате многие из друзей моего брата в последствии стали моими друзьями – возрастная грань с годами стёрлась. Пожалуй, только в отношениях с Алексеем Сергеевичем Горбаченко эту дистанцию не удалось преодолеть. Ни тогда, в Абхазии, ни позже. Он остался единственным из всех, кого я, несмотря на наше свойствó и его дружбу с моим отцом, продолжал называть по имени-отчеству.<BR>Суховатость и немногословность этого человека не располагали меня к сближению с ним. Вполне может быть, что в душе Алексей Сергеевич не одобрял появление в отряде Эжена-кадé1, как называла меня его племянница, а моя двоюродная сестра, Нина Попхадзе. Считал подобное нарушение общепринятых норм неким баловством.<BR>Тем не менее, я благодарен ему за то, что он преподал мне основы охотничьего дела: научил набивать патроны, вычищать до зеркального блеска ружьё, соблюдать необходимые меры предосторожности при обращении с ним.<BR>– Запомни: оружие требует уважительного отношения к себе, – не раз повторял мой наставник. – И обязательно накажет того, кто нарушит это безусловное требование…<BR>Понтеантекор я очень уважал, впрочем, как и все остальные ружья, которые прошли через мои руки. Их насчитывается десятка три, и каждое помню, что называется, в «лицо», с каждым связаны те или иные случаи из моих охотничьих похождений.<BR>Сказать, что удача в этом древнем занятии сопутствовала мне с первых же шагов, было бы большим преувеличением. Близ хутора Хабаджи достойной внимания дичи обнаружить не удалось. Летали удоды, ещё какая-то птичья мелюзга, но тетеревá, по уверениям Алексея Сергеевича в изобилии обитавшие в здешних лесах, мне ни разу не попадались. Либо он преувеличивал, либо я не там, где надо искал их.<BR>– Ишь, куда замахнулся! – присвистнул Горбаченко. – Тетерева! Начни с чего попроще. С горных куропаток, к примеру…<BR>Весь день бродил я по каменистым осыпям. Несколько раз из-под самых ног с оглушительным треском вымётывались куропатки и веером разлетались в стороны. Происходило всё столь неожиданно, что мне не только не удавалось выстрелить по ним, но даже ружьё вскинуть. Да и какой смысл вскидывать его, если бить по птице влёт, да ещё из одностволки – это занятие не для начинающего охотника. Вот если по сидячей… Но обнаружить затаившуюся среди гранитных валунов серенькую, под цвет камней, куропатку было мудрено.<BR>– По сидячей дичи одни кори-глаз1 стреляют, – продолжал наставлять меня Алексей Сергеевич. – Что значит «не попаду в летящую»? Конечно, не попадёшь. Зато начнёшь реакцию вырабатывать. Попробуй сперва по бегущим палить. Они на утренних зорях перекликаются и снуют меж камней. Оборудуй скрадку и жди. Охота требует терпенья и выдержки…<BR>Поднявшись до света, я брёл через поддернутый туманом, ещё не проснувшийся лес к ближайшей осыпи. Было жутковато – а вдруг столкнусь в темноте с медведем или с рысью? На этот случай имелся у меня заветный патрон, снаряжённый жаканом2. Я заряжал им понтеантекор, и сразу становилось спокойней на сердце. Хотя и понимал, что вряд ли сумею успешно сразить медведя, если тот вдруг вывалится на меня из зарослей черники. И «динамовский» топорик, с которым не расставался, тоже не повлияет на исход моей схватки с косолапым горцем.<BR>Некоторую уверенность внушало услышанное от Хабаджи:<BR>– Амш3 нет – ала много, – и он показывал на возлежавших по всему двору лохматых овчарок, напоминавших нашего цихисдзирского Урса.<BR>Одна из них, старая, с мудрым взглядом внимательных карих глаз, иногда провожала меня до осыпей, точно чувствовала, что я праздную труса. Неслышно шла впереди, недовольно оборачиваясь, когда я включал фонарик. Ни к чему, мол, и так всё прекрасно видно. Нет никаких медведей, нечего им тут делать…<BR>Выбрав позицию возле мокрого от тумана, холодного валуна, ёжась на предрассветном ветерке, я ждал, когда начнётся перекличка проснувшихся куропаток. Вот, наконец, первая подала голос, приветствуя солнце, только-только тронувшее окоём далёкого хребта. Ей ответили, и началась оживлённая перекличка. Невидимые птицы явно сновали где-то рядом. Я до рези в глазах всматривался в серое однообразие нагромождённых вокруг камней, но ни малейших признаков движения уловить не мог.<BR>И вдруг – о Боже! – в каких-нибудь десяти шагах от меня покатился, семеня ножками, кургузый комочек, словно оживший голыш. А навстречу ему поспешал другой. Забыв наставления Алексея Сергеевича о том, что по неподвижной дичи стреляют одни подслеповатые, я ждал, пока птицы, встретившись, остановятся. Хотя бы на мгновенье. Ну, пусть перекинутся там по-своему парой фраз, и могут бежать дальше. Если, конечно, я промажу по ним.<BR>Я не промазал. Грохот выстрела долго катился по склону, отталкиваясь от валунов. Сизый пороховой дым, смешавшись с лохмотьями редеющего тумана, сползал следом за смолкающим эхом…<BR>Я возвращался на хутор, подвесив к патронташу свои первые в жизни трофеи. Заряжать понтеантекор жаканом не было нужды – лес, полный раннего утреннего солнца, никакой настороженности не вызывал. Да и вообще, что мне теперь медведь, если я только что добыл двух куропаток. Причём одним выстрелом!<BR>– Ты посмотри! – удивился Алексей Сергеевич. – Ну-ка, поведай нам, как дело было.<BR>– Да обыкновенно, – ответил я небрежно. – Только стало светать, гляжу, подлетает одна. Я и срезал её… влёт. Едва успел перезарядить понтеантекор, вторая летит. И её… влёт.<BR>Чистой воды экспромт! Не собирался ведь врать, само собой получилось. Именно в тот момент, когда насочинял про стрельбу по летящим куропаткам, я и стал охотником. А там, у валуна, после выстрела по замешкавшимся птицам, была лишь прелюдия.<BR>Горбаченко с нескрываемым сомнением разглядывал куропаток, дул на перья.<BR>– Кучно врезал. Сблизи бил, что ли?<BR>– Ага.<BR>– Отпускать надо подальше – увеличиваются шансы попадания, за счёт россыпи дроби. А так, считай, повезло тебе, запросто мог промазать.<BR>– Не промазал же, – вставил я, наглея на глазах.<BR>– Странно, что не промазал. Тем паче, подряд два раза, – и он покачал головой.<BR>Похоже, заподозрил что-то, но я решил твёрдо стоять на своём: влёт срезал и всё тут! Коль уж соврал, то не под каким видом не отступай от сказанного. Это золотое правило настоящего охотника.<BR>Догадайся Горбаченко проверить патронташ, в котором была единственная отстрелянная гильза, враньё тут же выплыло наружу. Утверждать, что одним выстрелом сбил влёт сразу двух куропаток, я вряд ли решился бы. Это уж чересчур…<BR>Рабочий день отряда начинался с восходом солнца; мы вставали вместе с богом Аира, таков был распорядок.<BR>С полотенцами на плечах выбегали из отведённого нам, как почётным гостям, акваска1, пересекали заросший муравой двор размером с футбольное поле; овчарки, приподняв массивные головы, неодобрительно поглядывали в нашу сторону – что за несолидная беготня?<BR>– Амши бзия, алы! – кричал я им.<BR>В ответ они не виляли хвостами, как сделали бы это многие их городские собратья. У абхазских собак было совсем иное понимание своей значимости и своего достоинства. Кто знает, может, из поколения в поколение им передаётся память об Алышкентыре2?..<BR>Сходу преодолев перелаз из бревна с глубокими косыми засечками, мы устремлялись к ущелью, по дну которого, рокоча, неслась безымянная речушка. Буковый ствол в два обхвата, переброшенный через него, заменял мост. Использовался он нами не по прямому назначению и назывался «Мостом деревообделочников».<BR>Заранее извинюсь за натуралистические подробности и поясню, откуда взялось такое название. Всё дело в том, что образ жизни геологов прост, порой до первобытности. Приведённое ниже двустишье моего брата внесёт окончательную ясность в мои застенчивые экивоки:<BR><BR>Нет больше красоты,<BR>Как поср… с высоты!<BR><BR>Высота, надо сказать, была впечатляющая – до дна ущелья метров пятнадцать, кабы не больше. Спуск к речушке, крутой и неудобный, мы не использовали, предпочитая умываться у старого ачичхалея3. Зелёный от мха, местами протекающий, он тянулся, от расположенного выше по течению уступа, опираясь на крестовины из жердей, как на костыли.<BR>Ледяная вода обжигала лицо и плечи, поэтому наше утреннее обтирание сопровождалось возгласами, вроде:<BR>– Ух, ч-чертовка! Аж дух перехватывает!..<BR>Хутор встречал нас обычным для раннего утра оживлением: один из многочисленных внуков Хабаджи носил в амхару4 охапки нарубленного хвороста для очага, другой – выгонял за ограду стадо коз, женщины с мотыгами в руках о чём-то судачили, видимо, решали, кому на какое поле идти – лесные полянки вокруг хутора были засеяны кукурузой и просом.<BR>И только Хабаджа, сидя на пороге апацхи1, невозмутимо строгал прутик. Короткий, острее бритвы, нож закручивал витки стружек.<BR>– Что он мастерит? – поинтересовался я у Жоры.<BR>– Да ничего. Думает о чём-то своём и просто так строгает. У мужчин это обычное занятие, особенно у пожилых.<BR>– А у женщин?<BR>Жора рассмеялся.<BR>– Женщинам некогда прутики строгать…<BR>Заметив нас, старик встал, отряхнул стружки с полы черкески, крикнул Тумошу.<BR>– Отец спрашивает: сегодня на маршрут пойдёте? – спросил тот, подойдя к Жоре.<BR>– Конечно. Сразу после завтрака и отправимся.<BR>– Один день ходить будете?<BR>– Да, к закату вернёмся.<BR>– Это хорошо. Отец говорит: барана резать надо – у Агаши, сестры моей, мальчик родился! Вечером атубар2 жарить станем, ждём вас…<BR>Маршруты, ох уж эти маршруты! Десятки раз я уходил на них наравне со всеми; нёс анероид3, рюкзак, а в нём зубило, жестяной совок, брезентовые мешочки для проб, котёл и миски с ложками.<BR>Понтеантекор оставался дома – на маршрутах было не до охоты. Что касается так досаждавшего мне ГОМЗа, то его иногда брал с собой Алексей Сергеевич, единственный в отряде, кто хорошо умел фотографировать. Делал он это, как и всё остальное, неторопливо, педантично. Раздвигал штатив, крепил к нему аппарат, выдвигал из его нутра гармошку с объективом, вставлял кассету с пластинкой. Потом долго, дотошно выбирал точку съёмки.<BR>Однажды решил снять семейство Хабаджи. Рассадил всех на веранде акваски, и те, замерев, при полном параде, томились минут двадцать, пока, наконец, не щёлкнул затвор фотоаппарата. Вторично подбить их на такое испытание ему не удалось.<BR>На маршруты брали с собой запас провизии, на день или два, в зависимости от продолжительности нашей вылазки. Тащил его в своём громадном рюкзаке Володя. Самый большой рюкзак, как правило, у коллектора.<BR>С утра и до вечера мы с ним выбивали зубилом глубокие бороздки в обнажениях пород, помеченных Жорой, моим братом, или Алексеем Сергеевичем. Рубил Володя, а на мою долю доставался совок, который следовало держать таким образом, чтобы ни одна крошка не пролетела мимо него. Работа, надо сказать, изрядно нудная, да что поделаешь – коллектор, он и есть коллектор, должность, лишённая особой привлекательности.<BR>Мы пересыпали взятую пробу из совка в мешочек, химическим карандашом писали на нём номер, помечали на карте место, где долбили эту чёртову бороздку, и шли дальше, к следующей отметине.<BR>В те годы в распоряжении поисковиков имелись лишь геологический молоток, которым они простукивали земную твердь, как врач простукивает спину и грудь пациента, компас, анероид да не очень точные карты. Поэтому результат поиска целиком зависел от интуиции, упорства и выносливости охотника за полезными ископаемыми. От его непоколебимой веры в успех, в себя самого, в товарищей по экспедиции, таких же очарованных своей профессией горных бродяг, искателей удачи.<BR>Это уже потом появятся геофизические приборы, прощупывающие землю невидимыми лучами и прочие хитрые технологии, вплоть до космических. С их приходом не то чтобы погаснет, но всё же слегка потускнеет романтичный образ первооткрывателей подземных кладовых. Вне зависимости от того, что там прячется от глаз людских – железная руда, алмазы, золото или скромный минерал под названием тяжелый шпат, он же – барит…<BR>Дело поисковика – найти потаённую кладовую. Подбирать же к ней ключи и грабить клады хозяек медных и прочих гор будут другие – это уже работа разведчиков месторождений и эксплуатационников.<BR>А поисковики отправятся дальше, на встречу новой удаче. Если только Бог пошлёт им её.<BR><BR>…И за лишенья, поиск и за труд,<BR>Награда – в выступах рябого диабаза<BR>Внезапный проблеск долгожданных руд!<BR><BR>На привалах в мои обязанности входило приготовление «харча». Вообще-то, кухарить полагалось по очереди с Володей, но я добровольно взвалил это занятие целиком на себя. Мне нравилось варить на костре макароны, заправлять их тушёнкой или заливать разболтанными яйцами, сдабривать всё аджикой, разогревать на раскалённых голышах сбрызнутые водой сухари.<BR>– Ты призванный кормилец, Кадэ! – хвалил меня Жора.<BR>– Это у него от нашей мамы, – пояснял Николай. – Наследственное.<BR>– Прекрасное наследство! Мне бы такое же… <BR>Конечно, мама славилась своим кулинарным умением, но моя стряпня на костре скорее уходила корнями к Ахалдабе. И когда однажды вместо чая я сварил компот из черники на меду, то даже скептически относящийся ко мне Алексей Сергеевич не удержался:<BR>– Надо же какой деликатес сотворил!<BR>– Из кизила вкуснее получается, – ответил я скромно. – Но нигде почему-то не встречал его тут.<BR>– Слишком высоко для кизила. Ничего, из черники тоже неплохо получилось. А вот поднимемся в альпийскую зону, там и малина есть…<BR>* * * <BR>Настало время готовиться к переходу на хутор Дуабабста, ближе к бассейну Улыса. До этого надо было упаковать в ящики собранные во время маршрутов образцы и пробы пород, отослать их в Тбилиси для камеральной обработки. Два дня отводилось нам с Володей на работу, после чего, навьючив ящики на лошадей, Тумоша со старшим внуком Хабаджи, Чкокой, должны будут спуститься в Квезани и отправить багаж по железной дороге. И письма наши заодно.<BR>– Смотри, не напиши маме чего-нибудь лишнего! – предупредил меня Николай. – Ни о каких там обтираниях ледяной водой и твоих хождениях в одиночку по ночному лесу. О понтеантекоре – тоже ни слова!<BR>– О чём же тогда писать?<BR>– О красотах природы здешней. Можно и о том, как долбишь с Володей земную твердь и лопаешь от пуза каштановый мёд. Это порадует маму. Короче, дашь мне прочитать написанное, а то знаю я тебя, фантазёра…<BR>Мама хранила мои, перлюстрированные братом письма из Абхазии. Жаль, что я, спустя пятнадцать лет, когда уезжал из Тбилиси, не взял их с собой вместе с моими письмами военной поры. После кончины Николая в девяносто третьем году многое затерялось; наступило отвратное для Грузии время, не до семейных архивов было там.<BR>…Растянувшись цепочкой, мы шли по старой, заросшей тропе. Впереди, с посохом и кремнёвкой за спиной, Хабаджа, согласившийся быть проводником, следом – все остальные, с лошадьми, навьюченными экспедиционным имуществом.<BR>– Хуаджашара дурак! – ворчал старик, поясняя жестами, что, дескать, растёт, где не надо, цепляет вьюки; совсем тропа плохая стала. <BR>Слово «дурак» применялось им не в прямом смысле, а обозначало любое проявление несуразности, неразумного поведения или вздорности.<BR>До Дуабабсты можно было добраться и по узкой, в одну арбу, дороге, но такой вариант Хабаджа сразу отмёл, объяснив через Тумошу, что это займёт вдвое больше времени, чем если идти по известной ему тропке, пересекающей горы напрямик.<BR>– Отец говорит: дорога, как змея ползёт, туда-сюда, зигзигами. А тропа их режет, как кинжал. Правда, идти трудно, давно по ней далеко не ходили.<BR>– Зато выиграем время, – сказал Жора. – Прав ваш отец, пойдём по кинжалу, не привыкать!…<BR>Мне кажется, я до сих пор помню каждый поворот той тропы, и приведись опять оказаться на ней, сумел бы дойти до Дуабабсты самостоятельно. Не более чем кажется, конечно.<BR>По мере подъёма, глуше становился лес. Исчезли последние полянки с шумящей на ветру кукурузой. По одной из них лихо прогулялся медведь, изломал стебли, погрыз посаженные в междурядьях тыквы.<BR>– Амш-дурак! – Хабаджа поднял с земли недозрелый початок. – Кушать – мало, ломать – всё! Тьфу!..<BR>Через пенистые речки были перекинуты подобия мостков – две толстые жерди и привязанные поперёк жердины потоньше. Лошади, осторожно переступая ногами, проверяя копытами прочность настила, шли за проводником. Он поочерёдно переводил их с берега на берег; что-то говорил тихим голосом, подбадривая или успокаивая. Это было явно не лишним – внизу, под хлипкими жердинками бесновалась вода. Налетала на валуны, закручивала водовороты, катила по дну камни, плевалась пеной. Запах мокрого мха, прогретого солнцем леса, и едва уловимый аромат самой воды, вернее, водяной пыли, висящей в воздухе, – вот что запомнилось навсегда. То был дух первобытной свободы, полной независимости, безотчётного счастья бытия. Звенит вода, разбрасывая хрустальные осколки, устремляясь неизвестно куда, поскрипывает ветхий мосток, наведённый неизвестно кем и не известно когда, уходит в глубину нехоженного леса забытая людьми тропа, перевитая стальными корнями самшита, и никому неизвестно сколько веков прошло с того дня, когда пробился из земли бледно-зеленый росток, которому суждено было превратиться в великана.<BR>И кто, спустя столетия, вырезал на его неподатливой коре изображения змеи и круторогого тура.<BR>Словно угадав немой вопрос, Хабаджа тронул пальцем полузаплывшие силуэты.<BR>–Убых! – сказал он. – О! Убых… Нет убых, абхаз – мало есть!..<BR>Уже потом мне расскажут об исчезнувшем навсегда народе, родственном абхазцам. Об убыхах. Они разводили скот и пчёл, охотились в этих лесах. Дуб, граб и самшит стали для них священными деревьями, и убыхи вырезали на коре понятные только им символы.<BR>По поверьям этого народа, чтобы попасть в рай, мужчина в течение жизни должен посадить не менее пятидесяти деревьев. Чаще всего сажали фруктовые сады – убыхи славились как непревзойдённые садоводы и огородники. И ещё как бесстрашные воины. <BR>Битвой на реке Гутлих завершилось завоевание Россией черноморского побережья. Убыхи готовы были присягнуть ей на верность при условии, если их оставят в родных местах. С этим не сочли возможным согласиться, и они предпочли уйти в Турцию. И вскоре растворились в ней без следа. Исчез язык, и практически исчезла память о целом народе, самобытном и талантливом. Никто сейчас не сможет с уверенностью объяснить, что стоит за древними названиями: Пицунда, Сочипса, Туапсе. По некоторым сведениям, это убыхские названия.<BR>А что означают вырезанные на коре ритуального самшита силуэты змеи и тура? И чей символ – алаша, священный тополь? Древних абхазов или их былых братьев по крови и по оружию – убыхов?<BR>Не скоро мне станет до конца понятной загадочная фраза Хабаджи:<BR>– Убых – нет! Абхаз – мало есть!..<BR>Три волны махаджирства – исхода абхазцев в Турцию – ополовинили их численность на родине. Самая большая произошла после Лыхневского восстания1. К счастью, они не затерялись в этой стране, умеющей поглощать народы. В отличие от убыхов сохранили свою этническую целостность, традиции, память о родине предков. Сегодня их в Турции больше, чем на первородине. И это одна из составляющих трагедии неповторимо прекрасной Апсны – Страны Души.<BR>Отсюда и сказанное когда-то Хабаджой:<BR>– Абхаз – мало есть!..<BR>Он не мог не помнить о том времени, когда на утлых челнах уходили за море его земляки, покидая родную землю. Скольким из них удалось добраться до турецкого берега, о том не знает никто.<BR>– Ашхия2 – плохо! – Хабаджа качал головой. – Агных помогай…<BR>– Кто это Агных? – спросил я брата.<BR>– Бог моря и моряков, Нептун, в общем. Только на него и оставалась у них надежда…<BR>Прикинув возраст Хабаджи, я подумал, что он вполне мог участвовать в Лыхневском восстании, ему было лет двадцать. По всем меркам – полноценный джигит.<BR>– Мог, конечно, – согласился со мной Николай.<BR>– Эх, расспросить бы!<BR>– Ничего он не расскажет, и пытаться не надо.<BR>– Почему не расскажет?<BR>– Не к лицу старому воину вспоминать о проигранных сражениях…<BR>Теперь я с куда большим почтением разглядывал кремнёвое ружьё, которое Хабаджа нёс за плечами. Гранёный ствол из дамасской стали, откидные сошки, круглый, выточенный из вишнёвого корня, приклад. И тонкая золотая вязь вокруг курка, похожего на голову хищной птицы с зажатой в клюве добычей – полупрозрачным сколом кремня.<BR>Я специально пристраивался за спиной проводника, чтобы получше рассмотреть это непривычное на вид ружьё, рядом с которым понтеантекор выглядел пустяковой безделушкой.<BR>Мне рисовались картины далекого сражения: сшибки всадников, мельканье шашек, похожее на короткие вспышки молний, грохот выстрелов. М-да, соваться в такую переделку с понтеантекором в руках, только людей смешить.<BR>Никак не удавалось представить себе мечущегося в этой свалке молодого Хабаджу; в моём воображении он упорно продолжал оставаться в нынешнем степенном облике «настоящего старика»…<BR>Перед выходом на Дуабабсту в отряде возникли некоторые сомнения, связанные с кулинарными делами.<BR>– А как отнесётся наш уважаемый проводник к жениной стряпне? – спросил Горбаченко. – Нам ведь, по меньшей мере, три дня идти. Не брать же для него в запас мамалыгу.<BR>– И то верно… – Жора призадумался. –Холодная абыста для абхазца не еда, а оскорбление. Придётся заправлять макароны только говяжьей тушёнкой. Смотри, Кадэ, не перепутай её со свининой! – остерёг он меня. – Нельзя!<BR>Наша озабоченность по поводу походного меню позабавила Тумошу. Он сказал что-то Хабадже, и тот, погладив широкой ладонью бороду, спрятал в ней улыбку.<BR>–У нас в семье такого «нельзя» нету, – Тумоша развёл руками. – Зачем нужно? Мы в горах живём, мечеть не ходим, где тут мечеть найдёшь? Мечеть и мулла нету, а Бог везде есть, правильно?.. Осенью я кабана убивал. Большой кабан, хороший, много буковых орешков кушал, вкусный мясо получился у него. До Новый год хватило!..<BR>Вопрос был решён, оставалось одно: так сварить макароны, чтоб Хабадже понравились. И побольше.<BR>Угодить ему удалось. Правда, если я клал одну ложку огнедышащей аджики на весь котёл, то он столько же положил себе в миску.<BR>Одобрительно похлопав меня по плечу, неожиданно рассмеялся.<BR>– Тали – дурак!<BR>Мы поняли, что имел в виду Хабаджа. Тали – младшая его сноха, и когда на второй день по приезду на хутор Володя предложил ей сварить наши традиционные макароны, она поступила с ними, как с кукурузной мукой для абысты – высыпала в кипящую воду и принялась сбивать амхатом1. Получился увесистый, плотно слипшийся ком непроварившихся макарон.<BR>Свекровь и остальные снохи долго потешались над ней, и Тали очень переживала свою неудачу.<BR>После этого случая мы остерегались предлагать непривычные для горцев продукты, за исключением пачек печенья «Ленч» и карамели «Раковые шейки». Но это в основном детям.<BR>Что же до макаронного кома, то он пришёлся по вкусу козам…<BR>С приближением темноты в выбранном Хабаджой месте ставилась одна на всех брезентовая палатка. Сам он предпочитал спать поближе к стреноженным лошадям, завернувшись с головой в мохнатую бурку. Рядом, у ствола дерева стояла заряженная кремнёвка, на случай, если медведь учует лошадиный дух.<BR>– Аарбта2 – нет! – Хабаджа показывал на звездное небо, давая нам понять, что для вольного человека лучшей крыши не сыскать.<BR>В один из вечеров мы разбили бивак возле развалин храма. Стены его давно осыпались, но алтарь сохранился. На сизоватых от плесени, гладких плитах лежали небольшие столбики двугривенников и несколько засохших кукурузных початков.<BR>– Видимо, ещё эллинский, – предположил Жора, пытаясь разглядеть полустёртые буквы надписей. – Подумать только – какая глубина веков! Не понять и каких. Пицундскому храму почти тысяча лет, а этому, надо думать, и все полторы наберётся.<BR>Хабаджа, прикрыв ладонями лицо, прошептал что-то, потом вынул из-за газырника серебряный рубль чеканки двадцатых годов, положил его на алтарь. Мы тоже высыпали горстку монет.<BR>– Какому богу посвящаешь своё подношение? – спросил меня Володя. – Небось, Анане-Гунда, в благодарность за каштановый мёд?<BR>– Нет, Ажвейпшаа.<BR>– Кто это, не припомню что-то?<BR>– Бог охоты и всякого зверья, включая куропаток.<BR>– А-а… Ну, тогда в придачу высыпи из патрона заряд пороха и дроби.<BR>Я так и сделал. Увидев это, Хабаджа с пониманием кивнул и огладил ладонью бороду…<BR>Последняя перед Дуабабстой речка, правый приток Улыса, была шире тех, что встречались нам до этого. Мост через неё оказался поновее, и вела себя речка сдержанней, не швырялась во все стороны пеной, а меж прибрежных валунов и вовсе разливались тихие, прозрачные озёрца. В одном из них спокойно, будто в зоопарковском бассейне, нежилась на солнце здоровенная рыбина неизвестной мне породы. Едва пошевеливая плавниками, она лениво подплывала то к одному береговому валуну, то к другому, не обращая на нас никакого внимания.<BR>– Стойте! – прохрипел я – в горле перехватило от волнения. – Не спугните! Сейчас удочку достану!<BR>Удочка была ещё батумская; метров пять лески и грузильце с крючком на конце. Прихватил так, на всякий случай, сунув в полевую сумку. И вот он – случай! <BR>– Хорошая уха выйдет! – причмокнул Володя. Срезав прут лещины, протянул мне. – Червячка бы найти где.<BR>– Не станет она клевать, не дура ведь, – скептически заметил Алексей Сергеевич. – Вода прозрачная, леску за версту видать.<BR>Как всегда, многоопытный Горбаченко оказался прав. Лёжа животом на настиле моста, я осторожно подводил аппетитного червяка прямо к носу рыбины, но та равнодушно отворачивалась и отплывала в сторону.<BR>– Слушай, Кадэ, эта чудо-юдо и вправду не дура, – Володя распластался рядом со мной на мосту. – А, может, наесться успела? Позавтракала плотно и не хочет пока обедать… Давай лучше попробуем из понтеантекора врезать. Там же мелко, достанет её дробь.<BR>– Или оглушит, – добавил Алексей Сергеевич. – Предложение дельное, уха начинает реально вырисовываться.<BR>Мы с Володей отползли с моста, вытащили из вьюка ружьё, и я зарядил его своим заветным жаканом.<BR>– Нет! – Хабаджа подошёл к нам и, показав на понтеантекор, с сомнением покачал головой. – Это – дурак!<BR>Сняв с плеча кремнёвку, он высыпал на полку щепоть пороха и оттянул тугой курок.<BR>– На!<BR>Я опешил от неожиданности. Мне доверяют такое ружьё! Возможно, оно помнит грохот перестрелки на берегах Гутлиха. Подумать только!..<BR>После понтеантекора кремнёвка показалась неподъёмной; но как здорово было нести её в руках, какая сила и надёжность ощущались в этом великолепно сделанном оружии.<BR>Последние два метра, из-за опасения спугнуть добычу, пришлось ползти по настилу моста, цепляясь животом за его неровности. Рыбина по-прежнему преспокойно подрёмывала в своём озерце-бассейне.<BR>Откинув сошки, я прижался щекой к отполированному за многие годы прикладу; едва разглядев на конце длинного ствола маленькую медную мушку, потянув пальцем точёный шарик, заменявший спусковой крючок.<BR>Прогремел не ружейный, а скорее, пушечный выстрел. Пороховой заряд в кремнёвке был куда как больше, чем в патронах понтеантекора. Дымом заволокло всё вокруг – и прибрежные валуны, и озерцо меж ними. Я тщетно пытался отыскать взглядом рыбину, но в густых чёрных клубах ничего не удавалось разглядеть.<BR>– Есть! – вдруг закричал Володя. – Вон она! Её подхватило течение! Сейчас река унесёт к чёртовой бабушке нашу уху! – и, добежав до края моста, сиганул вниз.<BR>Вода доходила ему до пояса. Держась рукой за жердины настила, Володя успел ухватить проплывавшую мимо, брюхом вверх, рыбу.<BR>– Держи уху, Кадэ!<BR>Нежданный трофей смачно шлёпнулся мне под ноги.<BR>– Красота-то какая! – Жора приподнял пальцем розоватый плавник. – Алёша, ты наверняка должен знать имя нашей жертвы.<BR>– Кто её разберёт? То ли жерех, то ли очень большой голавль. Но здесь им, вроде, не место водиться.<BR>– Ухарыбакласс! – весело отозвался Володя, выкручивая воду из брюк. – Вульгарис1, причём.<BR>– Ага. Из семейства понтеантекоровых…<BR>А я стоял, как на часах, держа у ноги кремнёвку, и потирал ушибленное отдачей плечо.<BR>На хуторе Дуабабста было людно и шумно. Муж Агафьи, Дауф, ставил новую акваску, и на кяраз2 съехались соседи. Столбики из дикого камня были уже обвязаны балками, подведён под крышу каркас из обтёсанных еловых стволов. Начали обшивать его, штабели досок высились подле ручной пилорамы.<BR>Тумоша с Чкокой привезли на двух арбах листы шифера.<BR>– В Квезани купили, когда сдавали ваш багаж. Случайно! Знакомый железнодорожник сказал: «Себе буду крышу из жести делать. Если хочешь, могу уступить шифер, не нужен мне теперь». Почему не хочу?! – Тумоша даже руками всплеснул. – Конечно, хочу! Родственник в Квезани лошадей дал, ещё наши были. Перевезли шифер к отцу на хутор, потом сюда, две арбы хватило. Агаша обрадовалась! Шифер ни у кого здесь нету…<BR>Его племянник Чкока был года на два моложе меня; он учился в Очамчире, в абхазской школе, но по-русски говорил бегло. Считал себя человеком вполне городским, по сему был не в восторге от того, что на летние каникулы его всякий раз отправляют к строгому деду, который бездельников не терпел.<BR>Посильное участие в кяразе Чкоку больше устраивало, чем заготовка дров на хуторе Хабаджи или возня со строптивым козьим стадом.<BR>– Совсем глупые эти козы! – говорил он мне. – Хорошо, у Дауфа девчонок много, пусть сами пасут их.<BR>Агашин муж с раннего утра и до вечера не выходил из кузницы. Под его руками обрезки железных прутьев на глазах превращались в скобы и в навесы для дверей. Мне не приходилось до этого видеть горн и наковальню и, главное, живого кузнеца. Громадного роста, как и полагается быть представителям такой мужественной профессии, с белозубой улыбкой, в фартуке из толстой кожи. Он ловко подхватывал щипцами заготовки, переносил к наковальне, ворочал их с боку на бок, дробно стуча небольшим молотом.<BR>Чтобы не быть праздным ротозеем, я вызвался качать меха.<BR>– Эту аныху, – Дауф постучал по наковальне, – ещё мой дед привозил сюда, когда молодым был. Отца учил, а отец – меня. Хорошая работа!<BR>Он сказал что-то Чкоке, и тот с видимым удовольствием передал мне ремень, привязанный к рукоятке мехов, и тут же исчез из прокопчённый насквозь амхары.<BR>– Давай! – весело блеснул зубами Дауф. – Это для мужчины работа.<BR>Впервые меня назвали мужчиной; по горским понятиям четырнадцать лет это уже не возраст мальчика.<BR>Я проработал весь день, так как Чкока и не думал возвращаться в кузню.<BR>Этот малец отличался от остальных внуков Хабаджи редким прохиндейством. Таскал с чердака недосушенные листья табака и тайком покуривал.<BR>– Хочис? –он протянул мне самокрутку из газеты.<BR>Вспомнив свои батумские опыты с табакокурением, я отрицательно мотнул головой.<BR>– Не хочется что-то…<BR>– Тбилис большой город? – без всякой связи с предыдущим вопросом спросил Чкока.<BR>– Очень. Раз в сто больше, чем Очамчира.<BR>Юный курильщик недоверчиво глянул на меня.<BR>– Сто? Наверное, меньше… – видать, обиделся за свою Очамчиру. <BR>Выпустив из ноздрей тонкие струйки дыма, сменил тему.<BR>– У тебя девочка есть?<BR>Вопрос был совершенно неожиданным, и я помедлил с ответом. Но чтобы не ударить лицом в грязь, небрежно кивнул.<BR>– Есть.<BR>– Как зовут?<BR>«Чёрт бы побрал этого Чкоку! Всё-то ему надо знать…»<BR>– Майя… – видя, что тот не понял, объяснил: – Ну, имя такое: Майя.<BR>– Первы мая, да? – Чкока хохотнул. – Русская?<BR>– Наполовину. Отец у неё грузин.<BR>– Лучше абхаз был бы. Как у Агашиных дочек, – он прищурился. – Красивая эта «первы мая»? Ты её целовал?<BR>Меня подмывало угостить его шелбаном по бритой башке. Кстати, голову Чкоке брил Хабаджа, несмотря на робкие протесты внука, которому ужасно жаль было расставаться с красивыми кудрями. Поражало, что вместо привычной бритвы Хабаджа орудовал цалдой, но Чкока при этом даже не морщился.<BR>– Да она острее любой бритвы! – сказал мне Володя. – Будь у меня такая цалда, стал бы я бриться своей безопасной кожедралкой…<BR>– Хочис завтра утром пойдём девочек смотреть? – предложил мне Чкока.<BR>– Каких ещё девочек?!<BR>– Красивых очень. Совсем голые будут! Внизу, где речка, ачичхалей есть, там купаются. Знаю место, откуда смотреть можно. Всё видно!..<BR>Ну, Чкока! От горшка два вершка, а туда же, за купальщицами подглядывать!<BR>Неловко признаваться, но уж коль скоро я решил написать правдивую книгу, нельзя отступать и в малом. Подбил-таки меня начинающий эротоман на постыдный подгляд! Что было, то было.<BR>– Бинокля у начальника попроси, – заикнулся было вконец обнаглевший Чкока.<BR>– А телескоп тебе не нужен?..<BR>Так состоялось моё первое визуальное знакомство с волнующей красотой обнажённого женского тела. Несмотря на некоторые угрызения совести, бо-ольшое удовольствие получил. Если б ещё не этот Чкока с его бесцеремонной настырностью.<BR>– Твой «первы мая» лучше, да?..<BR>Надо всё же было разок стукнуть этого искусителя по загривку. Что касается заданного им вопроса, то, к сожалению, мне не дано было на него ответить. Но, полагаю, что не хуже…<BR>* * * <BR>Перед первым выходом на Улыс Жора собрал всех, развернул на столе карту и принялся размечать предстоящие маршруты.<BR>– Пойдём вверх по течению, – говорил он. – Хабаджа утверждает, что там много мелких притоков, с обеих сторон. Изучим делювиальные1 выносы. Должен быть там барит, должен!<BR>Его карандаш скользил по карте вслед за изгибами реки. Она тянулась волосяной линией, едва заметной меж тёмно-коричневых и зелёных разводов, обозначавших лесистую горную теснину, сжимающую Улыс.<BR>– Наверняка врёт карта! – с сомнением покачал головой Горбаченко. – Старик упомянул притоки, а где они на ней? Масштаб-то достаточно крупный.<BR>– По дореволюционным съёмкам, небось, состряпана, – согласился с ним Николай. – Как и большинство карт глухоманного высокогорья. С уточнениями на глазок. Вот и плутай теперь!<BR>– Ладно вам ворчать, – Жора бросил на стол карандаш. – Сойдёт и такая, как приложение к Хабадже.<BR>Тот молча стоял рядом со всеми, с любопытством разглядывая карту.<BR>– Ахсала!..2 Там Улс?<BR>– Да, – Жора показал на крошечный чёрный кружок. – Вот это – Дуабабста. А тут – Улыс!<BR>– Дуабабста?! – в голосе Хабаджи, неизменно ровном и невозмутимом, проскользнула нотка изумления. Он долго не отрывал глаз от кружка на карте. – Ахсала – хорош!..<BR>На следующее утро мы уходили с хутора. Нас ждал Улыс.<BR>Эта река, на мой взгляд, самая впечатляющая из всех виденных мною в Абхазии. А их было немало: и Галидзга – Аалдза, как называли её в стародавние времена, и Моква, и Чхалта, и Бзыбь, и Гумиста. Реки моего далёкого прошлого. Грохочущие, гремящие, звенящие хрусталём потоки, с ускользающими из-под ног подвесными мостами, которые в Имеретии называют бонди, а как в Абхазии, не припомню уже. Два каната, связанные поперечными дощечками, и ещё два вместо поручней. А внизу, под ногами, ватными от вынужденной эквилибристики, несётся, хохочет и вскрикивает бешеная вода. И буруны по ней, точно свора сорвавшихся с цепи белых собак…<BR>На Улысе не было и намёка на мосты. Кто бы их там наводил? Мы перебирались вброд, выбирая место потише. Забрасывали на противоположный берег верёвку с крюком на конце и шли, держась за неё. Успевали промёрзнуть до костей в ледяной воде и долго потом отогревались и сушились, лёжа на горячих от солнца валунах.<BR>Ближе к верховьям Улыс, разбившись на два рукава, становился ỳ же, и нам удавалось сооружать из древесных стволов некое подобие перелазов.<BR>В отложениях реки и в устьях её притоков всё чаще попадались обломки барита. Белесоватые, будто налитые свинцом, камни. Это говорило о том, что где-то выше обязательно должно находиться месторождение тяжёлого шпата.<BR>Челноком, с берега на берег, отряд пробирался вверх по долине реки. Крутые уступы террас неумолимо сжимали её.<BR>Оттуда, из-за этих мрачных нагромождений, как-то незаметно, исподтишка, выполз и накрыл нас грозовой фронт. Лавины воды обрушились с неба. Казалось, что это Улыс вскинулся на дыбы, соединившись с тучами, изорванными вспышками молний. Тучи ползли по террасам, грузно наваливаясь на них, и не было им конца.<BR>Мы оказались между двух рукавов реки, на узкой галечной полосе. Вода продолжала стремительно подниматься, и было ясно, что ещё немного, и оба протока соединятся.<BR>– Надо уходить на левый берег, – спокойно, словно ничего особенного не происходит, сказал Жора. – Там повыше.<BR>Скользя по мокрой гальке, все устремились к ближайшему перелазу. Но река успела унести деревья, переброшенные нами в узине с одного берегового валуна на другой.<BR>– Улс – совсем дурак! – сердито проворчал Хабаджа. Он снял с плеча кремнёвку, протянул её Жоре. – Его бросай, всё – бросай, я – ловить.<BR>Легко, вроде и не касаясь валуна подошвами каламан, он разбежался и не перепрыгнул, а перелетел через мутный поток. Полы черкески взметнулись, как крылья большой птицы.<BR>– Для его лет – это мировой рекорд! – восхитился Володя.<BR>Принялись перекидывать на другой берег рюкзаки и прочие пожитки. У самых ног неслась свитая в жгуты рыжая вода, ещё совсем недавно такая прозрачная и беспечно весёлая. Глядя на неё, я не испытывал ни страха, ни даже волнения. Коль перепрыгнул Хабаджа, которому столько лет, то мне и подавно удастся сделать это. Иначе я никакой не мужчина, а холодная мамалыга.<BR>– Кадэ может не допрыгнуть, – поколебал мой оптимизм Володя. – Я сигану с ним на плечах, а вы подстрахуете нас на том берегу.<BR>– На плечах?.. – нерешительно переспросил Горбаченко, и мне показалось, что он сейчас добавит недовольным тоном: «Как видите, не безосновательным было моё недовольство по поводу появления в отряде малолетних коллекторов. Несерьёзно это…»<BR>Но Алексей Сергеевич ничего больше не сказал, тем более после слов Володи:<BR>– Я же мастер спорта, прыгать умею. Почти как Хабаджа.<BR>Мои попытки доказать, что смогу прыгнуть и без посторонней помощи, пресёк Николай:<BR>– Не встревай!..<BR>Чувствовалось – после володиного предложения у него камень с души свалился. Сколько б я не хорохорился, а ведь и впрямь мог не допрыгнуть.<BR>Володя снял ботинки, остался в шерстяных носках.<BR>– Так надежнее получится, – подмигнул он мне и, присев на корточки, скомандовал: – Ну, хватайся покрепче за мои плечи! Сейчас немного полетаем.<BR>Володя был собран и сжат, словно стальная пружина. Я даже не заметил того момента, когда его ноги оторвались от валуна. Лишь мелькнула под нами грозно рокочущая вода, и в следующий миг до моего сознания донеслось задорное:<BR>– Хоп! Приземлились на обе точки!<BR>– Ну, Вовка! – с облегчением выдохнул Николай. – Ты не просто мастер спорта, а гроссмастер!…<BR>* * * <BR>Мы стояли на высоком, недоступном разъярённому Улысу, берегу. Дождь продолжал лить, давно соединились оба рукава реки, и мощный поток несся неудержимо, перемахивая через валуны, волоча на бурой спине вырванные с корнями деревья.<BR>До палатки, поставленной нами в начале маршрута, было километров десять. Там остался володин рюкзак с запасом продуктов, упрятанный в развилке раскидистого бука. По его толстому стволу с гладкой корой медведь не сумел бы забраться наверх, чтоб поживиться за наш счёт. С собой мы взяли только сухари да по банке тушёнки на брата.<BR>– Перекусим, как придётся, – сказал Жора. – Тут нам от дождя не укрыться. А уж на месте разведём костёр, обсушимся и горячего похлебаем…<BR>Предстоял долгий переход по заваленному камнями и буреломом берегу Улыса. Ливень то стихал немного, то вновь обрушивался стеной, одежда насквозь промокла, в ботинках хлюпала вода.<BR>– Это Дзызла на нас Улыс натравила, – засмеялся Жора. – Всё из-за Володи с Кадэ.<BR>– Какая ещё Дзызла, и причём мы, безответные коллекторы?<BR>– Дзызла, о! – вставил Хабаджа.<BR>– Вот видишь, – продолжал Жора. – Это водяное божество, ведает всеми реками и ручьями. Что прикажет им, то они и сотворят.<BR>– Мы-то с Кадэ причём? – повторил Володя.<BR>– А кто из ухарыбакласс семейства понтеантекоровых уху сварил? Не подумали наперёд, что она могла оказаться наместницей Дзызлы в той речке. Потому-то и вела себя независимо по отношению к вам. Вы же воспользовались этим – и бух! Из кремнёвки по ней. Теперь вот мокнем.<BR>– Ничего! – в тон ему ответил Володя. – Не сахарные, не растаем. Зато уха мировая получилась, царская!..<BR>Так, за разговорами, прошли с полкилометра, и тут Хабаджа, по обыкновению идущий впереди, неожиданно остановился и, осмотревшись, сказал:<BR>– Аарбта – нет! Туда – да, – он ткнул посохом в сторону верхнего яруса речной террасы.<BR>– С чего это вдруг не хочет идти к палатке? – недовольным тоном спросил Жору Горбаченко. – Сахарные не сахарные, а без неё нам не обойтись; дождь, похоже, до утра зарядил.<BR>– Положимся, Алёша, на человека с посохом, – ответил Жора. – Это особые люди, в отличие от тех, которые с клюкой. Вот увидишь, он нашёл более целесообразное решение.<BR>– Ну-ну, поглядим…<BR>Вскарабкавшись по склону, мы вышли на полукруглую поляну. У дальнего её края возвышались странные сооружения: два громадных, вертикально стоящих камня были перекрыты массивной, тоже каменной плитой.<BR>– Дольмен! – воскликнул Жора. – Надо же!<BR>– А за ним, ближе к лесу, ещё один, – Николай толкнул Горбаченко в плечо. – Вот те и аарбта! До палатки мы и к вечеру не добрались бы.<BR>– Да будет тебе!..<BR>О дольменах написано много. И научных трудов, и просто россказней. Мне нечего добавить к уже известному. Вернее будет сказать, к неизвестному, потому что так до конца и непонятно, кто, когда и зачем воздвиг в безлюдных горах эти таинственные то ли памятники, то ли капища, то ли ещё что-то. Каким образом умудрились в доисторические времена выполнить такую титаническую работу – ведь каждый из камней весил десятки тонн!<BR>Впрочем, в тот момент нас меньше всего занимала история дольменов. Главное, что внутри них было сухо и достаточно просторно. Мы развели большие костры, горячий воздух устремился под каменные своды. Какое блаженство! Теперь можно раздеться, развесить для просушки одежду и обувь, закопать в золу жестянки с тушёнкой, прикоптить на углях раскисшие сухари.<BR>Хабаджа разделся до пояса, снял каламаны, вытряхнул из них намокшую подстилку из травы.<BR>– Классная обувь! – прищёлкнул языком Володя. – Не то что наши брахи-брухи на кожемитовой подмётке. Вернёмся на Дуабабсту, заимею себе каламаны. Дауф отличные мастерит, из буйволиной кожи…<BR>Я где-то читал, что во внутреннем пространстве дольменов возникает некая аура, способствующая медитации. Не знаю, может так и есть – мне никогда больше не пришлось ночевать в дольмене. Но тогда, притулившись к теплым камням, я спал, что называется, без задних ног. И снились мне невероятные сны. Содержание их не запомнилось, но что оно было совершенно невероятным, это точно. Видимо, сказывалось влияние той самой ауры, вызывающей медитацию во сне и наяву.<BR>А ещё запомнились шрамы на теле Хабаджи. Правую его лопатку чертили две длинные сизоватые полоски и одна покороче.<BR>– Амш, – немного смущённо улыбнулся старик.<BR>«Дурак был?», – хотел добавить я, но воздержался.<BR>О других шрамах он умолчал, мы же сделали вид, что не заметили их.<BR>Совсем не по-стариковски крутое плечо Хабаджи рассекал идущий до середины груди рубец, оставшийся, скорее всего, от давнишнего сабельного удара; а ближе к боку темнела лунка – след пули.<BR>«В память о каких сражениях остались ему эти отметины? – думал я, засыпая под мерный шум стихающего дождя. – Связаны они или нет с Лыхневским восстанием?.. А может, Хабаджа вовсе в нём и не участвовал, это лишь всё мои выдумки. Были просто стычки с обидчиками, с теми, кто задел его честь словом или делом, нарушил закон, по которому испокон веков живут в этих горах люди Апсны…»<BR>Утром меня разбудила песня дрозда. Солнце золотило покрытые лишайниками камни дольмена.<BR>Вдоль террасы тянулась узкая долина Улыса. Он снова разделился на два рукава; вода в них, прозрачная и беспечно весёлая, вела себя вполне пристойно, ничего не напоминало о её вчерашнем безудержном буйстве.<BR>Летящий с верховьев реки ветерок строгал белые стружки облаков – погожий, солнечный день ждал нас.<BR>По всему было видно, что водяное божество по имени Дзызла посчитало инцидент с погубленной рыбой исчерпанным и милостиво отпустило нам грех чревоугодия.<BR>На обратном пути к Дуабабсте тропу, по которой мы шли, медленно переползла большая тёмно-бурая змея. Увидев нас, свернулась в тугое кольцо и угрожающе зашипела. Копьевидная голова со слюдинками глаз застыла на приподнятой шее, как настороженный злой перископ.<BR>Шедший впереди Хабаджа ударом посоха рассёк змею пополам и отбросил в заросли.<BR>– Дурак!..<BR>Я был удивлён его поступком. Неделю назад такую же зловещую змеюку, заползшую в дом, он на моих глазах осторожно отловил и отнёс за ограду двора.<BR>– Но та ведь в акваску заползла, – объяснил мне Жора.<BR>– А чем это лучше, чем ползать по тропе?<BR>– Всё дело в древнем абхазском поверье. Если змея приползла в жилище, значит, вместе с ней придёт к его хозяину удача и достаток. Такую гостью следует уважительно выпроводить. В любом другом месте с ней поступят, как с опасным врагом.<BR>Древние поверья… Чего в них больше – мудрости, дани давним народным традициям или наивной простоты? Мне вспомнилась бабка Софико с меклэ – ритуальным новогодним столиком, украшенным дарами неизвестно каким богам. Она носила его по всему дому, призывая под свой кров благодать, покой и милость судьбы…<BR>Но это всё к слову. Основное же заключалось в том, что после истории с прыжками через вздувшийся поток, на Улыс меня больше не брали.<BR>– Бережённого Бог бережёт, – сказал Николай. – Сиди на хуторе, принимай посильное участие в кяразе, тоже нужное дело. Или упаковывай пробы. Так мне спокойнее будет. Выпросил я тебя у мамы на свою голову.<BR>– Понтеантекор хоть оставьте!<BR>– Ладно. В качестве утешения.<BR>Я попытался ухватиться за последнюю соломинку:<BR>– А как же харч? Кто будет готовить его?<BR>– Придётся временно перейти на холодную мамалыгу…<BR>Мне не раз ещё выпадала удача побывать в горах Абхазии. И до войны, и после её окончания.<BR>Со времени последнего нашего свидания минуло уже полвека. Конечно, многое должно было измениться за эти годы, многого я не узнал бы, случись вдруг сегодня попасть в знакомые места.<BR>Но уверен, что там, высоко в горах, неизменным осталось главное – их душа. И неподвластная коррозии душа маленького народа, живущего по своим древним, романтичным канонам. Независимого по характеру и самодостаточному.<BR>Не случайно же абхазцы назвали когда-то свою страну – Апсны. Никто в мире не додумался до такого названия. Возвышенного и точного по смыслу.<BR>Страна Души! Громадной души, потому что все, кто приходил в этот горный край с открытым сердцем, уходя, обязательно оставляли тут кусочек своей души.<BR>Как оставили его Жора Дзоценидзе, мой брат Николай, Алексей Горбаченко и Володя Канкава.<BR>И я, конечно…1<BR><BR>Кто в первый раз в горах запел:<BR>«Варайда-варáда»?<BR>Так пел, что вечный лёд кипел<BR>И с гор ручьями падал.<BR>Кто в первый раз в горах запел<BR>“ Варайда-варáда”?<BR>Кому принадлежала честь<BR>Мужскую песню эту<BR>В горах абхазских первым спеть,<BR>Пустив гулять по свету?<BR>Есть в песне боль и радость есть,<BR>Лишь робости в ней нету!..<BR>Я с неба сумерки сдирал,<BR>Я рвал туманы в клочья,<BR>Начало песни я искал<BR>Повсюду днём и ночью…<BR>Лишь тот, в чьём жалком сердце лёд,<BR>Ту песню не оценит.<BR>Гора и та её поймёт,<BR>И к облакам возденет,<BR>И эхом об землю швырнёт,<BR>Но слов в ней не изменит!<BR>Я слышу, как звучит в горах:<BR>“ Варайда-варáда!”<BR>Для всех, кому неведом страх,<BR>Та песня как отрада.<BR>Я тоже побратался с ней,<BR>С её суровой правдой.<BR>Дай Бог мне спеть на склоне дней:<BR>“Варайда-Варáда!”1<BR><BR>…Вечерний сумрак опустился на хутор Дуабабста. Чёрная стена леса замерла у самой ограды двора, словно воспользовавшись темнотой, незаметно придвинулась поближе. И слушает, как поют сидящие в апацхе люди.<BR>Тихо потрескивают дрова; острые языки огня воровато пробуют на вкус копчёное днище котла.<BR>Шедягекау2 в руках Агаши рассказывает о чём-то неведомом мне. В его звуках – дух неприступных абхазских гор. Они – как детство человечества. Беззлобное, наивное, весёлое детство, с зелёными глазами нетронутых лесов, со звонкими погремушками рек, романтическое начало, сопровождающее сидящих вокруг очага3 людей до самого последнего дня их жизни.<BR>Чуть хрипловатый голос Дауфа неожиданно обрывается на высокой ноте, и все хором подхватывают припев:<BR>– Варайда-варáда!..<BR>И я повторяю эти слова, как клятву верности Апсны. И как пароль на будущее:<BR>Варайда-варáда!<BR>Варайда-варáда!..<BR><BR>(Продолжение следует)<BR><BR>1 Здравствуй, Страна Души (абх.).<BR>2 Припев абхазской песни.<BR>3 Иначе – Улс.<BR>4 Барит или тяжёлый шпат – минерал, бариевая соль серной кислоты. Используется в бумажной и резиновой промышленности, в производстве белил, а также в качестве утяжелителя при бурении.<BR>1 Государственный оптико-механический завод.<BR>2 Аббревиатура известного в Тбилиси фотографа, составленная из первых слогов его имени, отчества и фамилии. Он ставил её на всех своих снимках, в правом нижнем углу.<BR>1 Абхазское название рододендрона, кустарника из семейства вересковых.<BR>2 Н.Астахов «В горах Абхазии». Отрывок, 1936 год.<BR>1 Подарок, подачка (азерб.).<BR>2 Лошадь, собака (абх.).<BR>1 В. Шостко. «О любви к собаке». 1963 год.<BR>1 Кожаные лапти.<BR>2 Замкнутая ограда из ломаных камней, сложенных на сухую.<BR>3 Топор с серповидным лезвием.<BR>4 Дерево грецкого ореха.<BR>1 Мамалыга (абх.).<BR>2 Особым способом заквашенное молоко (абх.).<BR>3 Воспитателем (абх.). В данном случае – приёмным отцом.<BR>1 Подушечки пальцев (абх.). Именно ими подхватывают кусочки лежащей на столешнице мамалыги; без привычки, разумеется, обжигаясь.<BR>2 Н. Астахов. «Избранное». Из стихов о Западном Кавказе.<BR>1 Евгений-младший (фр.).<BR>1 Подслеповатые (груз.).<BR>2 Разрывная пуля для охотничьих ружей.<BR>3 Медведь (абх.).<BR>1 Жилой деревянный дом, чаще приподнятый над землёй, с открытой верандой.<BR>2 В древнем языческом капище находились вырезанные из камня барельефы двух обожествлённых собак (кентыр по абхазски – бог). Позже на этом месте возвели Лашкендарский храм, сохранив барельефы Алышкентыра.<BR>3 Желоб, выдолбленный из ствола дерева, деривационный водовод, который подводят обычно к мельничным колёсам или к колодам на водопоях (абх.).<BR>4 Постройка с плетенными из прутьев стенами и конусообразной крышей. Чаще всего используется, как кухня или подсобное хозяйственное помещение (абх.).<BR>1 Летний дом с плетенными из прутьев стенами и крышей из дранок (абх.).<BR>2 Шашлык (абх.).<BR>3 Прибор, используемый для определения высоты местности над уровнем моря по величине давления.<BR>1 Село Лыхны – древняя резиденция абхазских князей. На Лыхнашта – лыхнинской поляне многолюдный сход решал судьбу главных событий в истории абхазского народа. Именно на Лыхнаште и вспыхнул факел восстания 1866 года. У него не было экономических или религиозных предпосылок, только личностные, эмоциональные. Абхазцы, в отличие от грузин никогда не знавшие крепостной зависимости, отстаивали своё право на равные отношения с Российской империей. Чиновники, как то всегда происходит, не поняли психологической тонкости конфликта и довели дело до кровопролития.<BR> В 1866 году тупость продемонстрировали российские чиновники, а спустя полтора века – грузинские. И снова пролилась кровь. К концу девятнадцатого века обескровленная тремя этапами махаджирства Абхазия утратила моноэтническое начало, став страной многонациональной. Если в 1866 году абхазцы составляли более 80 % населения, то к 1926, менее века спустя, всего лишь четверть.<BR> Соответственно, в 1866 году грузин в Абхазии насчитывалось 6 %, а к середине следующего столетия их было уже без малого половина. Это в основном явилось прямым следствием проводимой в советские годы целенаправленной ассимиляции коренного народа республики, превращения его в национальное меньшинство. По указанию Берии из Западной Грузии переселяли в Абхазию целые деревни. Зачастую не испросив на то согласия у жителей этих деревень. Обучение в школах переводилось на грузинский язык; исчезали исконно абхазские фамилии, всё чаще вместо привычного слога «ба» в их окончании появлялось мингрельское «ия».<BR>Искра Лыхневского восстания продолжала тлеть, пока не вспыхнула пожаром после силовых попыток Грузии вернуть Абхазию в своё «суверенное лоно».<BR>2 Лодка (абх.).<BR>1 Деревянная лопаточка для сбивания мамалыги (абх.).<BR>2 Балаган (абх.). В данном случае имелась ввиду палатка. <BR>1 Обыкновенная (лат.)<BR>2 Аналогичное русскому «помочи» (абх.).<BR>1 Делювий – отложения горных склонов.<BR>2 Географическая карта (абх.)<BR>1 Приведённые в этой главе события послужили мне в своё время основой для написания второй книги дилогии «Зелёный луч удачи» (Куйбышевское книжное издательство, 1966, 1977, 1985 годы и «Собрание избранной прозы», том 1, 1992 год).<BR>1 К.Симонов «Абхазская песня».<BR>2 Трехструнный абхазский музыкальный инструмент (абх.).<BR>3 Домашний очаг – святое место для абхазцев. Неслучайно одним из самых страшных проклятий у них считается фраза: «Да погаснет твой огонь!»<BR>(Продолжение следует) <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?50915'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=50915'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]