Культяпый : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/37859/index.shtml'>Сюньков Геннадий</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/51182/145.jpg" width="145" height="113" alt="Культяпый"></a> <span class="date"><span>05 ноября 2009 09:12</span></span> <h3><i>Автор:</i> Геннадий Сюньков (г. Самара)</h3> <h2>Культяпый</h2> Чужой он был в деревне, пришлый. Фамилия у него была громкая, чуть ли не Рукомойников. Но не звал его никто по фамилии. Просто Филька Культяпый, и всё тут. У него на правой руке не было двух пальцев. Как раз тех, которыми стреляют. Ну, его и не взяли в армию. Все мужики на войне, а он по деревне разгуливает. Нетрудоспособный. Морду наел, как у поросенка.<BR>Как-то во хмелю Филька похвалялся, что денег у него куры не клюют. Сам на ноги встал из подпасков, никто не помогал. Случай выручил. Ещё в начале тридцатых мальчишкой занесло его на пустырь, где раньше дома раскулаченных стояли. Так зашел, по нужде. Сидит себе в лебеде, по сторонам посматривает и замечает трещину в каменном фундаменте бывшей пятистенки. Потрогал руками камень, а тот шатается. Вытянул его Филька из кладки, а за ним – тайник, коробка жестяная, всклень золотыми монетами набитая. Здесь когда-то церковный староста жил. Сам-то, скорей всего, умер, а про клад никто не знал. Так и осталось им награбленное в чужих руках.<BR>Филька, хоть и малолетний ещё был, а смекнул, что к чему. Схватил жестянку да бежать. А дома мать распорядилась золотишком по-хозяйски. Ну и поднялись, точно на опаре, Рукомойниковы. Дом купили на стороне и перебрались туда, чтобы не колоть в своей деревне людям глаза неожиданным вознесением из грязи в князи. Так и появился Филька в Дубёнках.<BR>Мать вскоре умерла, но он уже и сам был в состоянии сообразить, как жить дальше. Семнадцать лет стукнуло. В совхоз Филька вступать не стал, а зажил единолично. Из пастухов ушел. Купил себе лошадку и стал поезживать в город, поторговывать всякой всячиной: то огородной овощью, то телячьей кожей, то шерстью, а то мясцом. Дело вел, будто образование получил по бухгалтерской части, а у самого три класса начальной школы. Едва расписаться мог. Впрочем, Филька больше придуривался да простачком прикидывался, чем на самом деле был неразвит. Понял, что так-то оно спокойней. Пусть тебя люди дураком считают. Главное, что ты сам о себе знаешь. С хитрецой был парень. <BR>Он и пальцы-то отхватил себе топором, будто нечаянно. По его рассказам, дело вышло так. Попался Фильке березовый чурбан. И так он его, и этак - не поддается. Крученый какой-то. Вбил в него Филька клин-распорку, правой рукой попридержал, а левой тюкнул по другой пятерне. Сгоряча даже ничего не почувствовал. Только когда на свежие щепки красным закапало, до него дошло: да это же его собственные пальцы в опилках валяются. Как увидел их Филька, вскрикнул и ляпнулся в обморок. Спасибо соседу Митрию, услышал, помог кровь остановить, а то ведь могло и вовсе плохо кончиться. <BR>Филька рассказывал эту историю не раз. И чем чаще рассказывал, тем меньше ему верили. Очень уж аккуратненько были отрублены пальцы - ровно настолько, чтобы избежать надвигающегося призыва в армию. А вскоре и ещё одна болезнь нашлась у Фильки - чахотка. Обследовали его врачи и обнаружили все признаки туберкулеза. И невдомек эскулапам было, что до появления в приемном покое Филька в цигарки вместе с табаком шелковую нить заворачивал. Подымил неделю, и рентген обнаружил в легких темные пятна. Да кашель, мелкий такой, характерный для чахоточных, у него появился: кхе-кхе, кхе-кхе. Словом, по кривой объехал медицину Культяпый.<BR>Дали ему справку о нетрудоспособности. Назначили пенсию, правда, невеликую. А Филька устроился уполномоченным заготконторы потребкооперации. И ему ещё казенную лошадь дали и инвентарь к ней: телегу, сбрую. Выделили место для покоса. И зажил новоиспеченный инвалид - кум королю. Казенную лошадь Культяпый обменял на орловского рысака. Тагайские кузнецы по заказу сработали ему легкий тарантас на хромированных пружинах.<BR> Справил себе Филька белый китель, синие диагоналевые галифе и сапоги с высокими голенищами. Приоделся покруче районного начальства. Едет на своем тарантасе по улице, чисто барин какой. Перед ним не то что старушки, а, бывает, иной мужик шапку готов ломать, авось посговорчивей будет на торгах. Но Культяпый, хоть и любил, чтоб перед ним заискивали, не очень-то клевал на неискусную мужицкую лесть. Греб одинаково и с тех, кто перед ним лебезил, и с тех, кто его откровенно ненавидел.<BR>С советской властью Филька в конфликт не вступал. Она его как-то просмотрела в своих заботах и делах, а он и рад был, что ей не до него. Хотя при случае власть не хаял, но и не хвалил. Говорил как-то двусмысленно и кругло. Впрочем, ему и сравнивать-то было не с чем. Родился он уже в послереволюционное время. Дожил так Филька, как сыр в масле катаясь, до самой войны. <BR>Одно было странно, как при его-то доходах Культяпый ни в пьянство, ни в распутство не ударился. Выпивал редко, и меру свою знал. Глядишь, иной мужик дорвется до рюмки, а там уж и контроль над собой теряет. Первая рюмка - колом, вторая - соколом, третья - уж совсем мелкой пташечкой. А Филька по второму стакану никогда не принимал. Нальет себе граненый вровень с краями, опрокинет в рот, утрет губы, посидит молча минуту, а потом закусывать начинает. Тут уж ограничений себе не делает.<BR>С деревенскими девками Филька вел себя сдержанно. Не замечен был в волокитстве. Оно, конечно, и девки обходили его стороной, ведь слава о нем шла как о чахоточном. Ну, а какой девке нездоровый мужик нужен? Чахотки в деревне, как огня, боялись. Предполагали, правда, что у Фильки где-то на стороне краля есть, ведь его заготовительный куст насчитывал десять деревень. И в городе ему частенько бывать доводилось. Тут уж, кажется, будь ты хоть расчахоточный, а всё равно найдешь себе зазнобу. Но это были досужие толки. А уж давно бы пора мужику семьей обзавестись. Но это дело каждый про себя сам решает, когда хомут на шею надевать. <BR>Словом, нагрянула война. Здоровых мужиков на фронт забрали, а Филя, «чахоточный» да культяпый, остался. Тут на него мода пошла, спрос небывалый. Так и норовят бабы к себе в дом затащить. Только непросто это с Филиппом Рукомойниковым. Он губу оттопырит, глянет уничтожающе да ещё словцом поганым наградит. А баба есть баба. Она про себя нехороших речей слышать не хочет, даже если они и к месту пришлись. Нет, не хватало у деревенских баб пороху, чтобы Фильку из равновесия вывести. <BR>Был, правда, случай, когда Варька Солодова в амбаре его застигла. Она и в девках-то бесстыжей была, а тут, как за мужиком побывала, и вовсе ни стыда, ни совести. Видит, мужик в углу дело свое справляет, нет бы уйти или хотя бы отвернуться, а она, отчаюга, сама к нему лезет. Хвать его за шею да на мешки за собой и повалила. Оторопел Филька. Но мотнул бычьей выей и стряхнул с себя Варьку, как букашку. Вскочил с мешков и айда из амбара. А Варька от оскорбления ревела на тех мешках до самого вечера. Такого с ней не случалось. И поклялась она отомстить Культяпому. Да бабьи клятвы забывчивы.<BR>А Филька стал осторожнее. Один на один с бабами старался не оставаться. Но тут привезли в деревню беженцев из Белоруссии. Попал в разнарядку и Культяпый. Дом у него большой, удобный, живет один, так что потеснили малость. Он перечить не посмел. Время военное, чуть что, можно угодить, куда Макар телят не гонял. Ну, и подселили к нему двух беженок сестер Зосю и Фею. У Зоси был ребенок лет трех, а Фея до войны как раз десятилетку закончила.<BR>Перегородил Филька фанерой одну из своих комнат. Получилась маленькая горенка на одно окно для приезжих, зато рядом печка. Тепло. А то у беженцев совсем нечего было одеть. Фея почти босиком ходила. Одно название, что туфли - дыра на дыре. Подошва нитками чуть-чуть притянута. А беженцев направили на рытье окопов, где те с раннего утра до позднего вечера кидали мерзлый грунт. Так что вскоре белые ровные поля оказались изуродованными глубокими ранами окопов и противотанковых рвов. <BR>Раз в день Зося прибегала с поля кормить сына. Она толкла картошку с кипятком и дожидалась, пока тот съест всю. Тогда она кусочком хлеба вытирала тарелку, и на этом её обед кончался. А Фея приходила домой только поздно вечером, усталая, с посиневшим лицом. Она долго стояла, прижавшись к печке, потом падала в постель и мгновенно засыпала. Чем она питается, Филька не видел.<BR>Однажды вечером Культяпый сидел у стола перед керосиновой лампой и подсчитывал дневную выручку от бычьих шкур, которые выменял в деревнях на мыло. Кроме самодельного, сваренного из собачьего жира, мыла в деревне не было, и Филька заломил цену. За печатку настоящего требовал по целой шкуре. Стоном стонали бабы, но несли уполномоченному ссохшиеся, как жесть, телячьи шкуры. Целый воз набрал Филька. Привез, сгрузил в подвал и теперь подсчитывал, какой будет иметь барыш. А что там считать, почти задаром достались шкуры! Но всё же он любил в расчетах порядок. <BR>Громкий шепот за перегородкой отвлек его внимание. «Ишь, завозились, - с неудовольствием подумал Филька. - Двужильные, что ли? Наработаются, а никак не угомонятся». Он старался не встречаться со своими постоялицами. Разговаривать ему с ними было не о чем. Только раз он предупредил Зосю, чтобы поменьше жгла дров. Лес далеко, да и не наездишься туда зимой. Она стала подбирать валявшиеся на дороге обломки досок, палки, сломанные черенки лопат и приносила их домой, чтобы как-то возместить хозяину урон. <BR>Делала она это демонстративно, может, надеясь, что хозяину станет стыдно за свою скаредность. Тот и бровью не повел. Подумаешь, какая гордая! Ну и собирай щепки, если хочешь в тепле сидеть. Про себя Филька отметил, что Зося - гордячка. Если дать такой волю, на шею сядет. Вот Фея - тихая, безропотная, за себя постоять не может. Шепот за стеной меж тем прекратился, и в дверь постучали. Филька выждал, когда стук повторится, и поднялся.<BR>- Ну, чего тебе? - спросил он у Зоси, которая стояла перед дверью, кутаясь в старую, с длинными тонкими кистями шаль. <BR>- Извините, Филипп Васильевич, не купите ли у меня бритву? - Зося высвободила из-под шали руку и протянула темно-синий пенал опасной бритвы. Она была явно ненашенская. На ручке и на лезвии было что-то написано буквами, которых Филька не знал. Он сразу решил, что возьмет бритву, но вида не подал. Надо было поломаться, дать себя уговорить, сбить цену.<BR>- Нет, мне не надо, - отстранил он пенал с бритвой. - Старая она у тебя. Видишь, сталь потускнела, а это всё равно, что ржавчина. Предложи кому-нибудь другому, может, возьмет за ведро картошки. <BR>- Всего за ведро? - встрепенулась Зося. - Ну нет. Это прибор моего мужа. Я знаю, как он дорого за него платил. За ведро картофеля я не отдам.<BR>- Дело хозяйское, - равнодушно повернулся спиной к Зосе Филька и тронул на себя дверную ручку. <BR>Сев за стол, он сквозь фанерную перегородку вновь услышал шепот Зоси и Феи. Похоже было даже на ругань, потом донеслись всхлипывания и уговоры. Прямо кино бесплатное с этими бабами. И чего ломается, выжидает? Всё равно как миленькая прибежит со своей бритвой. Но за стенкой всё стихло. <BR>Смотри-ка, размышлял он, устраиваясь в постели, до чего ж строптивая бабенка. Порох прямо. Эта - не Варька Солодова. Сама на мужика не кинется. И от этой мысли у Фильки почему-то защемило сердце. Он полежал, поразмышлял о том, о сём, о предстоящей завтра поездке в райцентр, но мысли то и дело сворачивали к разговору с Зосей. И, засыпая, Филька пытался избавиться от навязчивой думы о своей постоялице, но та не подчинилась и проникла в его сон.<BR>И снилось Фильке, будто мать его, Аграфена Власьевна, идет к нему через горчичное поле, а на голове у неё ромашковый венок. «Филенька, - говорит, - что же ты так долго не идешь ко мне? Заждалась я тебя, в сырой землице лежачи». «Рано мне, маманя», - испуганно отшатнулся Культяпый от протянутых к нему материнских рук. Но в то же мгновение на месте, где только что стояла мать, появилась Зося с бритвой в руке. И стала она этой бритвой в клочья полосовать телячьи шкуры, что лежали на Филькиной телеге. <BR>Хотел он ей помешать, да руки не слушаются. А постоялица распахнула с белыми кистями шаль, а под ней нет ничего, только тело нежное да груди, прикрытые распущенными волосами. Кинулся Культяпый к беженке, схватил её за руки, к себе прижал... Тут и проснулся. Наделал дел его сон. И уже до утра не сомкнул Филька глаз. Смотрел в невидимый потолок, размышлял о своем житье-бытье. И какая-то странная растерянность появилась в его мыслях. <BR>А для чего всё это? Этот дом? Для чего вообще живет Филипп Васильевич Рукомойников? Раньше всё было ясно. Отец до конца жизни нищенствовал, а в двадцать первом его скосил тиф. Сыну подфартило - выбился из голодранства. Вон как складно да ладно в жизни вышло. Люди на фронте гибнут, а он тут - некоронованный король. Кому война, а ему - мать родна. Всё ясно, так оно и быть должно. <BR>Что он, из-за угла пыльным мешком напуганный, что ли, голову свою класть ни за что, ни про что? Пусть себе колхознички воюют, свой коллективный рай защищая, а он этой власти ничем не обязан. Всё, что у него есть, золотая погремушка дала. Остальное сам своим умом да горбом заработал. Нет, Филипп Рукомойников ни от кого зависимым быть не желает. Кому не нравится, как ему живется, пожалуйста, можете иметь на сей счет собственное мнение. Только ему на это плевать. Приедут тут всякие, голь перекатная, а ты подстраивайся под них. Не на того напали. И бритвы ихних мужей нам ни к чему! <BR>Филька не дождался рассвета. Запряг коня, погрузил шкуры и поехал по выпавшему за ночь снежку в райцентр. До Тагая было семнадцать верст, и дорогой волей-неволей мысли Культяпого опять набрели на тему, которую он старательно избегал. Вновь вспомнилась Зося, её презрительный взгляд, плотно сжатые в брезгливой усмешке губы. И он решил: «Выгоню! Пусть идут, куда хотят. Не было печали, так привалило. Ещё не хватало, чтобы какая-то...» Но тут в поток раздумий с ходу, как заноза в мягкое место, врезалась дерзкая и непослушная мысль: «А какая она? Ты знаешь?»<BR>В райцентре Филька, по обыкновению, пошел прямо к Курепову, заместителю председателя исполкома. Не раздеваясь, в тулупе, со снежным сугробом на шапке он вошел в кабинет, хлопнул по столу мокрыми рукавицами и сказал: <BR>- Обижаете меня, Иван Сергеевич. Лопатинскому заготовителю какие льготы супротив моих обеспечили. Мыло он ящиками получает, а я каждый брусок подсчитываю. А кто больше хромовых кож сдает? Он или я?<BR>- Ну, ты прямо Чингисхан! - пробурчал Курепов. - Тебе всё отдай, ты скажешь: мало. Что, у нас мыла-то вагоны, по-твоему? Сами раз в неделю с мылом умываемся. Тебе, Филипп Васильевич, война, как комариный укус. Все вконец замучились, а ты как был до войны рвачом, так им и остался.<BR>Филька не ждал от Курепова такой отповеди. Тот всегда выделял его за оборотистость и ставил в пример другим. Да и товар помогал получить в первую очередь. А тут! Смекнув, что у Курепова какие-то личные неприятности, Культяпый поспешил удалиться. И только на выходе, спросив у курьерши, что это сегодня заместитель такой смурной, услышал: «Похоронку на сына получил».<BR>Филька отвез кожи на приемный пункт. Заглянул в лавку, выпросил у продавщицы коробок спичек и с тем поехал обратно в Дубёнки. День был испорчен окончательно. Вдобавок подул ветер, поднялась метель, и конь, проваливаясь по грудь в снег, еле тащил сани. В другой раз Филька вылез бы, чтобы помочь коню, но сегодня его душила злость. Он сидел, с каким-то непонятным удовлетворением наблюдая, как, отфыркивая из горячих ноздрей колкие снежинки, конь буравит себе тропу на переметенной сугробами дороге.<BR>Когда сани выезжали из тагайского леса и внизу, в лощине, показались соломенные крыши Грязного, Филька увидел, как вздрогнул конь и, вытянув шею, закосил глазом назад, убыстряя шаг. Культяпый обернулся и обмер. Серым дымом стелясь над сугробами, от опушки наперерез коню надвигались волки. Филька дрожащей рукой нашарил в соломе ружье, сбросил тулуп прямо в колею, оставленную санями, взвел курки и прицелился в ближнего. «Нет, не успеть! - пронеслось в мозгу. - Этого уложу, а другие накинутся. Сожрут, черти!»<BR>Передний волк рванул зубами рукав распластанного в снегу тулупа, но, уже почувствовав близко добычу, огромными прыжками настигал сани. Филька на миг опустил ружье и - глаза в глаза - столкнулся с победно-азартным взглядом серого зверя. «Ну нет, тебя-то я уложу. Даже и своей культяпкой». Приложившись щекой к прикладу, он почти в упор выстрелил сразу из обоих стволов. Волк сгоряча сделал ещё два прыжка и вдруг упал мордой на подогнувшиеся лапы, орошая их кровавым веером. <BR>Наблюдая за ним, Филька упустил момент, когда три других волка обошли сани с боков. Он это понял, когда конь жалобно ржанул и резко отпрыгнул в сторону от бросившегося на него волка. Патрон, который Филька держал в своей культяпой руке, чиркнул в снег. С хрустом лопнула веревочная петля оглобли, и сани, перевернувшись, погребли его в сугробе. По днищу дробью протопали мощные лапы гнавшихся за конем волков. И уже метрах в ста от опрокинутого воза было слышно, как стая его настигла. Предсмертный хрип оледенил душу Культяпого.<BR>«Всё, - не то с тоской, не то с радостью подумал Филька, - конец. Теперь меня не тронут». Он отсиживался под санями, пока последний волк, чертя окровавленной мордой по сугробам, не скрылся в темной стене леса. Филька подошел к истерзанному коню. Мертвый холодный глаз смотрел на него без укоризны. Хозяин не виноват. Его спас случай. Филька нагнулся, погладил забрызганное кровью ухо коня и не спеша побрел за тулупом. Рукав был располоснут волчьим зубом. «Как бритвой, - подумал он, и ему вспомнилась вчерашняя сцена с Зосей. - У, чёрт, привязалась!»<BR>Подбежали из Грязного старики, бабы и мальчишки, перевернули сани, загомонили, засочувствовали. Филька их не слушал. Он поднял из сугроба ружье, вытряхнул снег из стволов и зарядил два патрона. Почти не целясь, грохнул дуплетом в серую тушу уложенного им с первого выстрела волка. <BR> - Так он же убитый! - воскликнул стоящий рядом мальчишка. <BR>Культяпый снова нашарил в кармане два патрона, но выстрелить ему не дали. Только поздно вечером он прибрел домой. Вошел, стараясь не шуметь, поставил у стенки ружье и сел на пол, прислонясь спиной к недавно протопленной печи. Его бил озноб. Лоб горел, тяжело стучала в висках взбудораженная кровь. «Подохну! Так мне и надо! Так и надо!»<BR>- Что с вами, Филипп Васильевич? - услышал он испуганный голос Зоси. Отстранился, стараясь не выдать своей слабости, но обессилено обмяк и потерял сознание.<BR>Болел Филька долго и тяжело. На миг прояснялось сознание, и он над собой видел тревожное Зосино лицо. Хотел сказать, чтобы не мучилась она с ним, чтобы брала картошки, сколько понадобится, и дров чтобы не жалела, но губы не подчинялись. А однажды утром, открыв глаза, вместо привычного лица Филька вдруг увидел сморщенный лик своей соседки Климентьевны. Дернулся, думая, что это бред, галлюцинация, но старушка кивнула ему сухонькой головкой: <BR>- Лежи, милок, лежи!<BR>- Зося где?<BR>- Уехали они. Муж у неё нашелся. В госпитале лежит. Вот она к нему с сыночком и поехала. И Феюшку с собой увезла. Ты и не слышал, болезный, как уехали они. <BR>Фильку бросило в жар. Он спешно нашарил под периной прохладный металл кровати и судорожно вцепился в него беспалой рукой. «Уехала! Увезла!» - закружились в его ещё непроясненном сознании горькие слова.<BR>- Зо-о-о-ся-а-а! - простонал, впадая в забытье, Филька. - Зося...<BR>- Нет, не жилец, видно, - сокрушенно качнула сухонькой головкой Климентьевна. - А ведь какой мужик был! Словно столб воротный. Гляди-кось, как его перевернуло. А всё баяли, будто бесчувственный он. Нет, видно, не чурка с глазами. Какая-никакая, а всё же человеческая душа. Вот и болит сердечушко по чужой, по мужней жене. Наказанье Господне, не иначе...<BR>Климентьевна обмахнулась крестным знамением по направлению к тому углу, где висела икона Николы-угодника. В слабом, колеблющемся свете керосиновой лампы, казалось, святой угодник медленно шевелит уголками скорбных губ. Рука его была чуть приподнята вверх. И он будто бы грозил поверженному земной бедой Фильке аскетичными пальцами. Как раз теми, которых у Культяпого не было. <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?51182'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=51182'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]