Река времён (Роман-летопись в четырёх книгах) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/51756/1451.jpg" width="145" height="113" alt="Река времён (Роман-летопись в четырёх книгах)"></a> <span class="date"><span>17 ноября 2009 08:41</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара) </h3> <h2>Река времён (Роман-летопись в четырёх книгах)</h2> <P><STRONG>Книга третья</STRONG> </P> <P>«Малые» войны. Начало и конец <BR><STRONG>Конец «малых войн». Канун великой войны<BR></STRONG>Вернувшись из Абхазии, я долго ещё находился под впечатлением первого свидания с этой страной, которая, как показало время, навсегда осталась в моём сердце.<BR>Постепенно втягивался в обыденную, будничную череду дней с бесконечными передрягами в школе, стычками с Иваном и его активистами, с более чем скромными успехами по всем предметам, кроме литературы и зоологии.<BR>В доме на Цхакаевской ждали горькие переживания. Из Цихис Дзири привезли уже безнадёжно больную тётю Нисю. Дни её были сочтены. Даже самые совершенные по тем временам лекарства не могли замедлить неумолимый ход смертельной болезни. Разве что только сделать его менее мучительным.<BR>Однажды, когда какого-то эффективно действующего препарата не оказалось даже в Лечкомиссии1, дядя Саша обратился с просьбой к Бройде. На следующий день тот принёс коробку с ампулами.<BR>– Сколько я должен вам, Ефим Исаакович?<BR>– О чём разговор, профессор? Мы же соседи, и у вас такое горе. Какие могут быть деньги? Я достал это лекарство в знак моего уважения и сочувствия…<BR>Видя, как переживает мама и все остальные, я всё равно не мог осознать неизбежную близость развязки нашей семейной драмы. Впервые столкнулся с пугающей мыслью о том, что вскоре потеряю любимого человека, с которым были неразрывно связаны все годы моего цихисдзирского детства. Это никак не укладывалось в голове – событие смерти продолжало оставаться вне реального понимания и представлялось нелепой несправедливостью. Почему совсем ещё не старая тётя Нися должна уйти, исчезнуть навсегда?! Не останется ни её тихого голоса, ни застенчивой улыбки, ни слегка осуждающего моё поведение взгляда через стёкла лорнета в черепаховой оправе.<BR>Мама старалась не подавать вида, держалась стойко, делала всё, чтобы хоть чем-то облегчить страдания умирающей. И лишь однажды я застал её в нашей «щели» всю в слезах. Не видя меня, она стояла у стенной ниши и беззвучно молилась, глядя на потемневшую икону в серебряном окладе старинной работы, рядом с которой горела свечечка.<BR>– Зачем молиться вслух? – часто повторяла мама. – Не надо окружающим знать, о чём вы просите Бога. Он и так услышит немой голос вашей души…<BR>Я тихо, чтобы она не заметила меня, попятился и вышел на террасу.<BR>В те мрачные годы причин молиться было много. И у верующих, и у атеистов. Однако возносить молитвы в память о казнённых и во спасение страждущих в концлагерях, церковь запрещала. Запрет исходил от подавшегося в услужение к советской власти митрополита Сергия1. Понятно, что никто, кроме самих священников, этому неправедному установлению не следовал. Да и сами они наверняка тайком молили Всевышнего, дабы обошла их страшная участь сотен тысяч священнослужителей всех конфессий, расстрелянных или замордованных в ГУЛАГе…<BR>Тётя Нися обрела вечный покой на кладбище в Вакэ. Эта могила со временем так же, как и цихисдзирская, станет семейной – в её ограде похоронят мою маму, позже Софью Александровну. А потом и Устинию Алексеевну Нагорную – так распорядится дядя Саша.<BR>– Многие годы она была очень близким нашей семье человеком, – сказал он. – К тому же, кроме нас у неё никого не осталось…<BR>Сколько помню тётю Нисю, у неё всегда на груди висели круглые золотые часики с монограммой на лицевой крышке, подарок Тимофея Варламовича. Такие же точно были и у моей мамы, да в голодные годы уплыли в чужие руки.<BR>Выполненные в виде медальона, они являли собой в первую очередь творение высокого ювелирного искусства, хотя и прямые свои функции эти часы безупречно выполняют уже более ста лет.<BR>На их внутренней крышке выведена курсивом традиционная фирменная надпись:<BR>«Поставщикъ двора Его Императорского Величества Павелъ Буре».<BR>И ниже – номер часов.<BR>Едва слышимое мелодичное тикание, подтверждающее, что механизм в полном порядке и готов служить дальше, как живая, звучащая память о тёте Нисе…<BR>В детстве я любил слушать их голосок, словно подгоняющий бегущую по эмалевому кругу циферблата секундную стрелку.<BR>– Они могут остановиться? – спрашивал я.<BR>– Только если перестану заводить…<BR>Старинные часы, связанные с историей нашего семейства, неизменно вызывают во мне почти магическое ощущение непрекращающейся связи со всем, что давно ушло, но не исчезло. И не должно исчезнуть. Часы не просто отсчитывают время, они хранят его в себе. Моё время, и время тех, кто был до меня. И тех, кто придёт вслед за мной.<BR>Главное, чтобы часы не остановились. Чтобы не оборвалась тончайшая нить, на которой они держатся в зыбком пространстве генетического бессмертия…<BR>До самого последнего дня на столике возле кровати болеющей тёти Ниси стояли фотографии Прасковьи Тимофеевны и Антона Ивановича, а рядом – каретные часы с репетиром, принадлежавшие когда-то Тимофею Варламовичу. Бой у них особенный, бархатистый, долго не гаснущий; я не спутаю его звук ни с каким другим, потому что это голос цихисдзирской поры моего детства.<BR>Боковые и задняя стенки часов, обрамлённые точёным медным каркасом, сделаны из стекла – весь механизм на виду. Кстати, тоже медный, что поражает – часы ведь ровесники давно исчезнувших карет.<BR>Вставленные в толстый кожаный футляр, они сопровождали моего прадеда в дальних поездках, отбивая получасы и часы, проведенные в дороге. А при необходимости, в нужное время будили, выбивая молоточком дробь. Не назойливую, как у обычных будильников, а благозвучно-деликатную.<BR>В конце восемнадцатого года Прасковья Тимофеевна привезла эти часы в Цихис Дзири.<BR>Зная мою шкодливость, мама не разрешала трогать их. Но мне очень хотелось, и я, как всегда в таких случаях, апеллировал к тёте Нисе:<BR>– Можно нажать на кнопочку повтора?<BR>Та отрывалась от чтения, кивала головой.<BR>– Только аккуратно…<BR>Надавив пальцем на репетир, я слушал голос часов, повторяющих предыдущий свой отсчёт.<BR>– Ты вернул целый час своего прошлого, – улыбалась тётушка.<BR>Тогда до меня не доходил смысл сказанного ею; я зачарованно смотрел, как за стеклянной дверцей круглая голова молоточка, венчающая его длинную изогнутую шею, методично бьет лбом по свёрнутой в спираль пружине – возвращает мне только что прожитый час.<BR>Приходя проведать тётю Нисю, уже совсем ослабевшую, отрешённую от всего, я пытался хоть чем-то развлечь её, увести от горьких раздумий.<BR>– Хочешь, почитаю тебе?<BR>– Почитаешь?.. Ну, если только колины сонеты.<BR>– О Цихис Дзири?<BR>– Да…<BR><BR>В осеннем золоте кудрявые леса,<BR>Встревоженное море в белой пене.<BR>И волны – словно зыбкие ступени<BR>К нависшим низко мутным небесам.<BR>Осенний дождь ещё не отплясал,<BR>А ветер снова гонит в нетерпении<BR>Бездомных туч седые приведенья,<BR>И рвет фелук рыбачьих паруса.<BR>Лишь на рассвете улеглось смятенье,<BR>Утих прибой, но в воздухе осеннем<BR>Прохлада держится, и выпала роса.<BR>Обрывки туч прошли над морем тенью,<BR>И первый луч встречают шелестеньем<BR>В осеннем золоте кудрявые леса.<BR><BR>– В осеннем золоте кудрявые леса… – повторяла тётя Нися еле слышным голосом.<BR>Иногда она, показывая глазами на столик, где стояли каретные часы, просила:<BR>– Нажми на репетир…<BR>И, слушая их мягкий, размеренный звон, едва заметно улыбалась каким-то своим, затаённым мыслям.<BR>Если б можно было с помощью волшебной кнопочки вернуть время, когда она была доброй хозяйкой и хранительницей «дворянского гнезда», и мы с братом, порой среди зимы, приезжали к ней погостить недельку! Я не одну тысячу раз нажал бы на репетир, час за часом возвращая её в счастливое цихисдзирское прошлое, пахнущее лавандовой водой, привяленным чайным листом и мандаринами…<BR>Ещё на прикроватном столике, рядом с часами стоял старинный подсвечник из литой бронзы. Просыпаясь по ночам, тётя Нися зажигала не настольную лампу, а свечу, боясь разбудить дремлющую неподалёку в кресле мою маму.<BR>Тихо потрескивая, горел огонёк свечи, освещал фотографии и каретные часы, с неумолимо бегущей по кругу стрелкой.<BR>О чём думала, глядя на неё, тётя Нися? Может, просто молча молилась за всех за нас. За то, чтобы не оборвалась та самая невидимая нить поколений…<BR>Брегет принца Альберта Прусского, каретные часы прадеда, тёти Нисин медальон работы Павла Буре… Они до сих пор не остановились, не потеряли присущий только им голос, помогая мне мысленно вернуться в бесконечно далёкое вчера и поведать о нём живущим сегодня.<BR>* * * <BR>Мой отец был вконец подавлен чередой сообщений о гибели почти всех его друзей: Григория Тимашева, Михаила Абуладзе, Алёши Сванидзе, многих других. Винил в происходящем только Сталина. Его одного! Подручных, даже самых высокопоставленных, вроде Ежова и Берии, в расчёт не принимал.<BR>– Без главного палача эта мразь никогда не поднялась бы на поверхность… Кому даже в самом дурном сне могло привидеться, что судьба великой империи, великого народа в течение стольких лет будет целиком зависеть от злой воли и прихотей этого усатого козла закавказской породы?!.<BR>В разговорах на подобные темы отец бывал до конца откровенен только с мамой и ещё с дядей Сашей. При своей доверчивости – с одной стороны и несдержанности с другой – стал остерегаться людей. Впрочем, как и многие, в те недобрые времена. И очень удручался этим.<BR>– У меня остались только знакомые, – говорил он. – «Здрасте, как поживаете, всего хорошего!». Вот и всё, сугубо поверхностное общение. Я не привык так жить! Меня всегда окружали друзья. Согласен, не каждый из них оказывался на проверку истинным другом. Ну и что с того? Это не разрушало общую атмосферу жизни во дружбе. И во имя её… А теперь мы у каждого знакомого подозреваем наличие третьего глаза – оловянного ока НКВД.<BR>– Разве среди твоих бесчисленных друзей не могло оказаться трёхглазого? – спрашивал дядя Саша.<BR>– Могло. И, мне кажется, были они – сексоты больше по нужде, со страху, а не по призванию. Но, тем не менее, ни разу не донесли на меня.<BR>– Как же тогда твоя отсидка в Батуме?<BR>– То дело рук не сексота из дружеского окружения, нет. Хотя… Неофит, кто знает?.. Ладно, о мёртвых либо хорошо, либо молчок… Грешу и на Витьку Палавандова. Из-за его непонятной мне «охранной грамоты». Ведь бывший поручик, князь, по заграницам болтался столько лет, и ничего! Кто из таких сумел уцелеть, скажи?<BR>– Практически никто.<BR>– То-то и оно. Но нет, не Витька же сдал меня батумским малютам. Вполне мог бы, ибо при нашей с ним дружеской откровенности прекрасно ведал о моём отношении к разной большевистской сволоте.<BR>– Постарайся, Женя, впредь ничего подобного не афишировать. Это игра в поддавки, неразумная, бессмысленная и неизбежно гибельная. Себя погубишь ни за грош, и близких своих заодно.<BR>– Боже, до чего же омерзительно жить втихомолку! И подозревать друзей, живых и мёртвых, в доносительстве. Возведённом в гражданскую добродетель!.. Когда это окончится, Сандро, когда?!<BR>– Не скоро. Как знать, доживём ли мы с тобой до тех дней…<BR>Дядя Саша пережил Сталина на три года, а вот отец на несколько месяцев опередил ушедшего в мир иной «козла закавказской породы».<BR>Иногда о столь же сокровенном говорили и со мной. Если возникала такая необходимость.<BR>Помню, посетовал отцу на то, что Горбаченко порой цукал меня за разного рода промашки.<BR>– Зануда вообще этот Алексей Сергеевич, – заявил я. – Не в пример Жоре.<BR>– Ничего похожего на занудство у него нет, – заступился отец за своего приятеля. – Много ты понимаешь! Цукал же наверняка за дело, в отличие от тех, кто нянчился с тобой там. Алексею немногим за сорок, а столько на его долю выпало всякого. Отсюда и некоторая замкнутость, и даже суровость. Совсем, кстати, не занудные черты характера.<BR>– Что же такого выпало ему?<BR>– Начать с того, что в годы революции родного дядю Алёши со всей семьей расстреляли. Как же – из купцов, и к тому же кое-кто из них осмелился оказать сопротивление советской власти. С оружием в руках, за что полагалось ставить к стенке… В Пятигорске это происходило, в девятнадцатом году. Остальная часть Горбаченок, и сам Алёша, чудом уцелели. В начале тридцатых его отца посадили всё же. Вызволить удалось с помощью Марико Сванидзе и Авеля1, царство им небесное! Скольких буквально из могилы вытянули. Бесстрашно. В обход этого… будь он проклят!.. Женился Алёша неудачно, без любви. Но дочки у него хорошие, одна из них – тебе ровесница. Не знаком? Надо бы познакомиться, родня довольно близкая нам… Сандро ему здорово помог. Определил на учёбу в геологический институт. На заочную, правда, да что поделать – работать надо было, семью кормить. Тоже в коллекторах поначалу ходил, только не так вольготно, как ты… Ещё в занудстве винишь человека, жалуешься, что цукал тебя, видите ли. Да его самого цукали, дай боже сколько раз!.. – отец помедлил, явно сомневаясь продолжать ли дальше. – Теперь вот… неразделённая любовь к некой Тамаре, тоже геологу.<BR>– Неразделённая?<BR>– Ну да, платоническая. Лично для меня данное состояние – терра инкогнито… В общем, любит он эту женщину. Красивую и несчастную.<BR>– Почему несчастную?<BR>– Она овдовела. Её мужем был Паоло Яшвили2. Слышал, небось, о таком грузинском поэте?<BR>– Да. Маймуна наша заставляла его стихи зубрить. Про Ленина, про самгорских строителей. Но уже давно что-то не вспоминает о нём.<BR>– Ныне про многих не принято вспоминать. По поводу же стихов о Ленине… Думаю, Яшвили писал их больше по необходимости, веление души тут не при чём. Так пишут сотни других, нечитаемых мною поэтов. И не только мною… Насколько я слышал, Паоло некогда примыкал к символистам; караемая в наши дни подробность биографии1. Впрочем, о поэзии расспроси лучше Николая. В её изысках, признаться, не больно разбираюсь…<BR>Откровения со мной на темы, связанные с любовными взаимоотношениями взрослых, не поощрялись в нашей семье. Их относили, если не к полностью запретным, то к нежелательным.<BR>– Не для твоих ушей эти разговоры, – говорила мама. – Хватит с меня твоего романа с Маей Кавтарадзе, о котором без конца твердит Иван Александрович. Ты, действительно, надоедаешь этой девочке своими ухаживаниями?<BR>– Нет. У нас с ней платонические отношения.<BR>– Надеюсь…<BR>И всё же отец ещё раз в моем присутствии и весьма эмоционально вернулся к непоощряемой мамой теме. Это случилось, когда Палавандов и вдова Михаила Абуладзе, Нина, объявили о решении пожениться.<BR>– Оба поступают недопустимо, оба! – негодовал мой папаша. – Предать память погибшего Миши! Неужели Витька не понимает: это ведь жена его ближайшего друга! Как же можно! Жена дру-га!<BR>– Вдова, – уточнила мама. – Что совершенно меняет картину. Нине не так много лет, она вправе устроить свою судьбу. Да и Виктору всего пятьдесят.<BR>– С кем угодно пусть устраивает, но не с другом казнённого мужа!<BR>– По-моему, ты просто ревнуешь, – поддразнивала его мама. – Уж не сам ли имел виды на неё, а? Знаю я тебя.<BR>Это окончательно вывело отца из равновесия.<BR>– Я скажу им всё, что думаю о каждом из этих «молодожёнов»! В лицо, и не стесняя себя в выражениях!<BR>– Представляю себе, в каких именно…<BR>Палавандов работал на военной кафедре Тбилисского института физкультуры и дополнительно, на полставки, военруком в топографическом техникуме. Последнее обстоятельство весной сорок первого года решило проблему моего дальнейшего образования.<BR>– Почему бы Жене не поступить в этот техникум? – предложил Виктор Васильевич. – Интереснейшая профессия. К тому же после окончания второго курса в нём предусмотрена бронь, так как получаемая специальность, в некотором роде, военизированная. Существенный фактор, учитывая то, что творится у наших западных границ.<BR>– Полагаешь, всё же ввяжемся? – с тревогой спросил отец.<BR>– Мы ввязались ещё в тридцать девятом. А уж после драки с Финляндией на благополучный для нас ход событий рассчитывать не приходится. Так что подумайте насчёт техникума, это хороший вариант для Жени…<BR>Виктор Васильевич был прав: тревожное ощущение неизбежности грядущей большой войны возникло во время Финской кампании. Скоропалительную дружбу Советского Союза с фашистской Германией мало кто воспринял всерьёз. Даже неискушённым людям было понятно: затеяна какая-то сомнительная политическая игра, выигрыш в которой партнёрам не гарантирован. Каждый рассчитывает на то, что сумеет перехитрить, передёрнуть козырную карту и сорвать банк. Это явно шулерская партия, и на кон в ней поставлены жизни миллионов людей, помимо своей воли втянутых в этот смертельный вист.<BR>Великобритания и Франция, являвшиеся по условиям Версальского договора гарантами безопасности малых европейских государств, предали Польшу точно так же, как и незадолго до этого Чехословакию. Внешние приличия были соблюдены – Германии официально объявили войну, но ни один британский или французский солдат не сделал по ней ни единого выстрела. Гитлер заранее знал о том, что никто и не собирается стрелять, что всё это лишь фасон де парле и не более того. Руки у него были развязаны, чем он не преминул воспользоваться, предварительно заручившись соответствующими гарантиями Советского Союза – «прикрыл себя с Востока» Пактом Риббентроп-Молотов. До поры, до времени…<BR>Наше вторжение в Польшу с его отвлекающим флёром «освободительной миссии», объединения с «братьями по крови»1 и прочей демагогией прошло относительно гладко. О трагедии самих поляков, если уж начистоту, мало кто задумывался, чему способствовало полное отсутствие объективной информации и беззастенчивое враньё официальной. Просачивались, конечно, отрывочные слухи – кто-то из немногочисленных тогда радиолюбителей отваживался ловить передачи европейских станций, в основном французских, сотрудничавших с русской эмиграцией. Но, во-первых, какая вера может быть к белоэмигрантам, а, во-вторых, сами радиолюбители помалкивали об услышанном.<BR>После подписания Пакта, взаимообмен между СССР и гитлеровской Германией идеями и методами в самых разных сферах государственной деятельности принял регулярный характер1. Многое даже не считали нужным скрывать; так, например, в киножурналах появились сюжеты о совместном «параде победителей» в Брест-Литовске. Торжественный строй немецких танков и пехоты, обмен боевыми знамёнами, улыбки и рукопожатия военачальников. Праздновалось окончание «Фаль Вейса» – блиц-похода на Польшу. Всего-то восемнадцать дней и понадобилось на него!<BR>Заодно отметили и взятие немцами Брестской цитадели. Советскую сторону представлял комбриг Кривошеин, немецкую – генерал Гудериан2, бронированные дивизии которого через полтора года вторгнутся на нашу землю и дойдут почти до стен Москвы.<BR>Остальные контакты отнесли к разряду абсолютно секретных: обмен рабочими группами между НКВД и гестапо, совместные действия против польского Сопротивления – Армии Крайовой и отрядов еврейских партизан, выявление «радиукажей»2 и т.д.<BR>Последнее не помешало нам в 1941 году выпустить на экраны фильм «Зигмунд Колосовский», в котором бежавший из плена польский офицер, отважный и несгибаемый, создаёт в оккупированной Варшаве боевое подполье и громит фашистских захватчиков.<BR>Через два года на студии «Грузия-фильм» создали ещё одну, схожую по сюжету ленту – «Неуловимый Ян», с Евгением Самойловым в главной роли.<BR>Вновь в кинотеатрах страны зрители, затаив дыхание, следили за подвигами польских патриотов, в том числе и «буржуазных офицеров». Лишь спустя полвека доберётся до людей правда о Катыни, где ни за что полегли тысячи Зигмундов и Янов.<BR>Сейчас иные стараются не вспоминать об этом. Дескать, зачем копаться в грязном белье нашего прошлого, «бросать в него камни»? Трудно представить себе более беспринципную позицию! Грязное бельё истории невозможно отстирать, но нравственно дезинфицировать его жизненно необходимо. Во имя духовного здоровья новых поколений россиян.<BR>* * *<BR>Упрятать под непроницаемый колпак умолчания ход и результаты Финской войны было гораздо сложнее. В госпитали привозили тысячи раненых1 и те далеко не всегда оказывались неразговорчивыми, особенно под хмельком. Да и другие участники этой «малой войны» порой проговаривались.<BR>В первой главе этой книги я упомянул о военном хирурге Бережиани, с самого начала Великой Отечественной возглавлявшей одно из хирургических отделений госпиталя 2464.<BR>Матушка моей жены, Анастасия Александровна, выполняла при Дарье Ивановне обязанности «сестры для особых поручений»: готовила операционные инструменты, выхаживала тяжелораненых, следила, чтобы у Дарьи Ивановны ежедневно был белоснежный халат и подкрахмаленная шапочка – сама стирала их и гладила.<BR>Когда выдавался час-другой для передыха, Бережиани запиралась в кабинете, чтобы побыть одной, собраться с мыслями. Но, случалось, говорила Анастасии Александровне:<BR>– Пойдём со мной, Настя, поговорим немножко; душе отдохнуть надо…<BR>Одинокая, немногословная, часто суровая, даже резкая, она во время таких коротких межоперационных перерывов разрешала себе расслабиться. Спрашивала Анастасию Александровну о семейных делах, о детях.<BR>– Трудно тебе, Настя: муж – в армии, родители старые, воровать тебя совесть не пускает. Другие воруют и ничего. Мало ли при нашем госпитале разных крыс кормится? Для них война как подарок судьбы… Сколько твоей дочери лет?<BR>– Шестнадцать.<BR>– Взрослая уже. Пусть приходит в госпиталь, я поговорю с главврачом. Тебе будет помогать, ещё какое-нибудь дело найдём. Зарплата маленькая, что там говорить, но хоть кушать будет…<BR>Однажды, видимо следуя за невысказанными вслух горестными ассоциациями, вспомнила Финскую войну.<BR>– Тогда тоже людей не жалели, не считали, сколько их в землю ляжет1… Я – врач, не военный человек, но всё равно понимала: как можно было так поступать? Войну в летнем обмундировании начинали! Большинство бойцов не в сапогах, а в ботинках, иногда даже рваных. Валенки, полушубки – ничего поначалу не видели даже! На головах не шапки, а будёновки-мудёновки из сукна! В них только на параде хорошо ходить. О чём думало начальство там, в Москве? Это же Фин-лян-дия! У неё зима не в декабре начинается! Раненых с поля боя выносили неоперативно, хотя на морозе каждая минута роль играет. Там человека на месте спасать надо было, а на операционном столе уже только ампутировать оставалось… Э! Хватит вспоминать! Ничего я тебе не говорила, а ты ничего не слышала. Морча-гатавда!2 Нам теперешней войны вó как хватает! – и Дарья Ивановна потемневшей от йода ладонью чиркала себя по горлу. – А дочка пусть приходит. Прямо завтра…<BR>Коль вспомнились слова Дарьи Ивановны о «крысах», нагло кормившихся при госпитале, приведу рассказанную мне женой историю о некой московской актрисе, довольно известной, которая, приехав в эвакуацию, на первых порах вынуждена была пойти работать уборщицей. Её предшественницу уволили из-за скандального характера. Однако спустя несколько дней пришлось вернуть скандалистку, потому что актриса абсолютно ничего не умела делать. Разве что торговать гипюром и шляпками с эгретками. Привезла с собой два больших чемодана этого добра; кто её знает, может, и позаимствовала в театральной костюмерной.<BR>В госпитале оставили обеих блюстительниц чистоты – реальную и мнимую. По той причине, что для получения продовольственных карточек надо было где-то работать или числиться.<BR>– Ничего не умеешь делать, ну! А рабочую карточку тебе дают. Арти-и-истка!.. Что, в театрах никогда уборщиц не играла?<BR>– Я играла королев!<BR>– Лучше спекулянток играла бы.<BR>Ну что взять со «скандалистки»?..<BR>По прошествии какого-то времени актрису приняли в богатую грузинскую семью преподавать детям французский язык. Но в штате госпиталя она продолжала оставаться, дабы по-прежнему получать карточки...<BR>Когда эвакуированные москвичи мало-помалу начали возвращаться в столицу, предприимчивая актриса и тут не оплошала: пришла в канцелярию госпиталя и предложила свои услуги в качестве сопровождающей кого-либо из выписанных в «чистую» солдат.<BR>– Из тех, кто в Москву едет, конечно, – уточнила она. – Но подберите мне такого солдатика, чтоб мог бы мои чемоданы нести. Я хочу прихватить с собой орехи, сухофрукты…<BR>И тут моя будущая жена, на правах медстатистика, ведающего выпиской ранбольных, высказала этой даме всё, что думает о ней. Хотя никогда раньше на старших по возрасту голоса не повышала – сказывалось строгое бабушкино воспитание…<BR>Палавандов, когда ещё плавал, привёз из рейса немецкий радиоприёмник «Телефунке». Я хорошо помню его: небольшой, в полированном деревянном корпусе, с таинственно мерцающей шкалой. Пока «Азнефтесиндикат», на котором, напомню, Виктор Васильевич был первым помощником капитана, отстаивался на батумском рейде в ожидании своей очереди стать под налив, приёмник находился у нас дома; но без Палавандова родители мои его не включали.<BR>Вечерами Виктор Васильевич крутил ручку настройки, приёмник тихо потрескивал и пришепётывал. Время от времени из его нутра, затянутого частой металлической сеткой, прорывались обрывки фраз на непонятных мне языках или музыка.<BR>– Ближе к полуночи, – говорил Палавандов, – удаётся поймать отличную эстрадную музыку. Иной раз её дают прямо из ресторанных залов. А может, из варьете. Доносятся даже позвякивание посуды и возгласы посетителей. Особенно чёткая слышимость, когда идёшь в открытом море. Очень это скрашивает мне вахтенные бдения…<BR>Сколь бы меня не клонило ко сну, я продолжал вместе со всеми сидеть у приёмника. Так впервые услышал Лещенко:<BR>А я Сибири, Сибири, не боюсь я,<BR>Сибирь ведь тоже русская земля!<BR>Эх, вейся чубчик, чубчик<BR>кучерявый,<BR>Да развевайся чубчик по ветру!..<BR>– На этой волне Румыния передаёт, – Виктор Васильевич скользнул пальцем по шкале настройки. – Тут вот – Франция, чуть левее – Германия.<BR>– Ни черта в подобных премудростях не смыслю! – без тени сожаления признавался отец. – Но вообще-то любопытная штуковина: сидим в Батуме, а слышим чавканье ужинающих в Париже. Поди, капиталисты русской икоркой брюхи ублажают, под русские же романсы.<BR>Больше всего прочего его тронули исполненные в одной из программ казачьи хоровые песни.<BR>– Это же терцы, Витька, ей-богу, терцы! – он долго не мог успокоиться. – Подумать только, куда занесло горемык, а! Чёрта им в том Париже? Кого там возьмут за душу их вольные песни? Разве что таких же горемык, изгнанников, лишённых родины.<BR>– Нет, это не Париж, мы на германской волне сидим.<BR>– Какая разница? Немчура и того хуже. Господи! По каким палестинам раскидало людей! За что? В чём их прегрешения, скажи на милость?..<BR>В какой-то из вечеров нашу комнату вкрадчиво заполнил грассирующий голос, тронутый грустью:<BR><BR>Пенью иволги тихому внемлю<BR>У Днестра, на высоком лугу.<BR>И российскую горькую землю<BR>Узнаю я на том берегу…<BR><BR>– Вертинский? – удивленно спросила мама. – Я ходила с Лисенками на его концерт. В тринадцатом году. Он появлялся на сцене в костюме Пьеро и в маске. Мне, признаться, не понравилась вся эта манерность: и облика, и исполнения. Но Адя с Юлей просто млели от того, как он пел свои томные романсы…<BR>Благодаря палавандовскому приёмнику мои родители, уже живя в Тбилиси, узнавали некоторые подробности всего, что творилось в мире, и о чём молчала советская пресса.<BR>Виктор Васильевич к нам заходил не часто: принимать гостей в «щели» было не с руки, но с отцом моим встречался регулярно, нисколько не обижаясь на его бесцеремонные выпады.<BR>– Неужели не мог найти другую бабу? Дабы не напяливать на себя чужие цепи Гименея.<BR>– Они не чужие. И потом – так решила Нина.<BR>– Решила!.. И твоя былая холостяцкая стойкость мгновенно дала трещину? Под старость лет притом.<BR>– Устал я, Женя, от одиночества. И Нина тоже.<BR>– От моря устал, от одиночества утомился… Ох, князь! Следовало бы тебе мордель начистить, да уж ладно…<BR>Палавандов неплохо знал английский, похуже немецкий, поэтому многое из того, чем был забит мировой эфир, становилось известным ему. И он делился с моим отцом одолевавшими тревогами.<BR>– Плохи дела наши! Кроме Германии с Италией на Советский Союз ополчился чуть ли не весь мир. Особенно свирепствует Франция. Англия вторит ей, но в более сдержанной форме. Нас могут попереть из Лиги Наций как агрессоров – позорнейший конфуз получится.<BR>– И поделом! Агрессоры и есть. Навалились аки тати на бывшее российское княжество, точно забыли, что столько лет жили с ним душа в душу. Бывал я в Гельсингфорсе, прекрасные там люди. Пошто ж мы их так? Óгнем и мéчом?<BR>– Меня больше всего резануло сообщение о речи этого недоноска Гитлера. Он во всеуслышание поддержал нашу позицию по отношению к Финляндии, заявив, что мы имеем право на выход к незамерзающим портам Балтики. Типично фашистская аргументация. Такие вот друзья-приятели завелись у нашего верховного правителя.<BR>– По Сеньке – шапка, по говну – горшок! – в своём духе ответствовал мой родитель. – Скажи лучше, чем всё кончится? Ты в прошлом офицер, должен чувствовать ситуацию.<BR>– Большой войной, Женя. И она, судя по всему, не за горами.<BR>– И с кем схлестнёмся?<BR>– Знать бы… Можем, окончательно стакнувшись с немцами, навалиться на остальную Европу, и поделить её потом меж собой. А можно выждать, пока идущая война предельно истощит обе стороны, и уж тогда обрушиться на всех разом, во имя торжества социализма от Тихого океана до Атлантического.<BR>– Этого ещё не хватало!<BR>– Вполне допустимый вариант, но пока он не по зубам товарищу Сталину. Недавно Геббельс, в связи с нашими неудачами в Финляндии, распространялся о катастрофическом положении Красной Армии, о её небоеспособности. Обидно слушать. Иной раз так и подмывает грохнуть о пол приёмником, чтобы не знать ни о чём и не думать.<BR>– Легче станет?<BR>– Наверное, легче… Хотя от происходящего никуда не спрятаться. На прошлой неделе к моим соседям сына привезли. Лейтенанта. Двадцать два года ему всего, и без ног! Всю ночь, будучи раненым, в танке провалялся, на морозе… Знаешь, в тридцать шестом я стоял перед дилеммой: сойти на берег и подобрать себе какое-нибудь незаметное занятие или податься в Испанию, в интербригадовцы. Никому не говорил об этом… После непростых раздумий выбрал всё же первое.<BR>– С чего тебя на чужую войну потянуло?<BR>– Почему на чужую? Тогда там воевали целые батальоны, сформированные из бывших офицеров русской армии1. Об этом у нас не писали, но я знал.<BR>– А Гриша Тимашев знал?<BR>– Несомненно. Да только его не пустили бы туда, он уже был на крючке у НКВД.<BR>– А ты?<BR>– Может быть, и я тоже. Потому и сошёл тогда на берег, и уехал. Но в отличие от Тимашева у меня имелась возможность покинуть «Азнефтесиндикат» в том же Вальпараисо, после чего добраться до Испании своим ходом, не испрашивая ни у кого разрешения.<BR>– Жалеешь, что не поступил так?<BR>– Сейчас уже не жалею. За прошедшие несколько лет многое прояснилось. Там, наряду с чистыми порывами и благородством, оказалось немало замешенного на политике дерьма, в которое незачем влезать. Иначе повторишь судьбу Тимашева…<BR>Этот разговор во всех подробностях отец пересказал мне в 1951 году, когда я целую неделю гостил у него в Батуме.<BR>Обычно часов в десять утра мы выходили из конторы и одновременно квартиры, которую он снимал у владелицы частного домишки близ грузовой гавани, и отправлялись завтракать на Нýри, главный городской базар. По дороге заходили в «Гастроном», где над винной стойкой возвышался необхватный продавец с лицом помидорного цвета и усами «под Сталина».<BR>– Здорово, Алхас!<BR>– Здравствуйте, батоно Эвгени!<BR>Дальше, из раза в раз, повторялось одно и тоже: монументальный Алхас наливал полстакана коньяка, ставил его на тарелочку и пододвигал к краю стойки.<BR>– На ваше здоровье!<BR>Отец маленькими глотками, смакуя, выпивал коньяк, подмигивал мне.<BR>– Всякий выпьет, да не всякий крякнет!<BR>Это была одна из любимых им застольных приговорок.<BR>Во время первого нашего посещения «Гастронома» он, щелкнув пальцем по стакану, сказал:<BR>– Ну-ка, Алхас, продемонстрируй моему сыну свой феноменальный глазомер.<BR>Тот самодовольно усмехнулся, достал мензурку и перелил в неё коньяк; верхний уровень янтарной жидкости замер у черты, отмечавшей сто граммов.<BR>– Браво! Тебе бы в цирке выступать.<BR>– Не, батоно Эвгени, здесь лучше…<BR>– Почему ты не закусил? – спросил я отца, когда мы вышли на улицу. – Там были бутерброды.<BR>– Это ещё зачем? Пока дойдём до Нурú аппетит под воздействием коньячка разыграется во всю силу. И мы ублажим его по полной программе!<BR>– А почему за коньяк не заплатил?<BR>– Почему да почему! Я плачý Алхасу сразу за месяц вперёд…<BR>Мы расположились на веранде закусочной, славившейся в городе лучшими пенерли1.<BR>Расправившись с первой порцией, отец впадал в умиротворенно-благостное состояние духа. Это располагало к воспоминаниям, порой совершенно неожиданным для меня. Так я узнал о давнем разговоре отца с Палавандовым.<BR>– Витька многое знал, хорошо умел анализировать, сопоставлять. Прогнозы, сделанные им тогда и позже, во многом сбывались. Конечно, даже приблизительно представить себе какой ценой всё будет оплачено, мы не могли. Да и никто другой, если на то пошло, не мог. Сколько из-за бездарности воевод наших, верховных и прочих, зря погибло людей! Слава Богу, что тебя обошла чаша сия…<BR>– А как насчёт былых сомнений относительно Виктора Васильевича? – спросил я.<BR>– По поводу чего?<BR>– Наличия «третьего глаза». Рассеялись, надо думать, подозрения? Ведь имейся у него этот потайной орган зрения, вряд ли бы стали возможны такие опасные разговоры без опасных последствий для тебя, как постоянного собеседника.<BR>– Нет, Витька никогда не донёс бы! Даже будь у него «оловянное око». Нет, нет! Но это сугубо в личном плане. Что же касаемо сомнений в принципе… Я и теперь далеко не во всём уверен. Пока дьявол не унесёт в преисподнюю этого… ты понимаешь, про кого речь веду, ни в ком нельзя быть до конца уверенным. Кроме кровно близких тебе людей. И ни в чём…<BR>Очень ощутимым последствием Финской войны стало стремительное исчезновение из продажи продуктов питания. Возле магазинов начали выстраиваться очереди; расхватывали всё, что ещё оставалось на прилавках: сахар, крупы, мыло, спички, соль.<BR>До сих пор я не в состоянии понять, почему в нашем государстве при наступлении социальных катаклизмов в первую очередь исчезают соль и спички? Ведь в местах добычи поваренной соли Эвересты из неё насыпаны!<BR>Весной сорок четвёртого года, когда воинский эшелон вёз нас, новоиспечённых офицеров-пушкарей, из Бухары, и сделал остановку на станции Арысь, чтобы набрать в тендер воды, мы увидели фантасмагорический пейзаж: чуть ли не от самых железнодорожных путей уходили вдаль бесчисленные белые терриконы. Всё окрест было засыпано солью; в лучах беспощадного солнца вспыхивали тысячи алмазных искорок.<BR>Умудрённые уже некоторым жизненным опытом, мы набивали ею наволочки и даже матрасные чехлы. Так и ехали оставшуюся часть пути, лёжа на голых нарах, иначе просолились бы до костей. Зато уже в каких-нибудь пятистах километрах от Арыси за полулитровую банку соли (особенно серой, кухонной – столовая ценилась ниже) толпящиеся у теплушек женщины предлагали нам ведро простокваши. По свидетельству опытных менял могли дать и больше, но мы не задирали цену.<BR>Производство спичек тоже не бог весть какая высокая технология. Не из сандалового же дерева их настрагивают, из обычной осины; и на тёрки с головками идёт отнюдь не стратегическое сырьё, а бросовый материал.<BR>Так почему ж их, экономии ради, люди расщепляли пополам, а то и вовсе переходили на самодельные зажигалки из винтовочных гильз, трута и осколка кремня с кресалом?1 Если хоть разок «вождь всех времён и народов» раскурил бы свою трубку при помощи такого приспособления или откушал непосоленого поваром бекаса, может, и задумался б тогда «гений человечества» о делах приземлённых, ответив на вопрос: какого чёрта маются миллионы его бедолаг-соотечественников без спичек и соли? Ладно уж без бекасов, пусть сам их жуёт, в одиночку…<BR>На Цхакаевской, неподалёку от нашего дома, находился магазинчик, бывшая лавка. Несколько крутых каменных ступеней вели в тесный торговый зал, рассчитанный от силы на десяток покупателей. Да больше в нём обычно и не бывало, пока не начались перебои с продуктами.<BR>С раннего утра у дверей ещё закрытой торговой точки выстраивались две очереди; словно два длинных уса вытягивались они по тротуару в разные стороны. В Закавказье так было принято: отдельно мужская очередь и отдельно женская. По соображениям целомудренности, поскольку людям приходилось стоять, плотно прижавшись друг к другу, дабы не втёрся кто из ловкачей, каковых бывало в избытке. Втирались нахально, работая локтями, намертво вцепляясь потом во впереди стоящего. Вытащить такого, впившегося в очередь клещика, не всегда удавалось даже милиционерам.<BR>Те, как правило, бдили у дверей магазина, попеременно «запуская» в него по нескольку человек из каждой очереди. А заодно и знакомцев своих, и родню. Никакие протесты, угрозы пожаловаться «куда следует» на произвол стражей порядка, просто призывы к совести, воздействия на них не оказывали. Даже на «домашнего» милиционера Биганова, жившего с семьей в подвале нашего дома.<BR>– Ну и кусочники эти мильтоны! – ругались в очереди. – Нет на них управы…<BR>Термин «мент» появился спустя много лет, а неэстетичное слово «кусочник» княгиня Баратова всегда заменяла английским греспер2.<BR>– Нельзя быть таким греспером, Чермен, – выговаривала она Биганову. – Вы некрасиво выглядите в глазах своих соседей…<BR>Как ни странно, но это действовало. Скорее всего, благодаря английскому эпитету, за которым непонятно, что стояло. Вполне возможно, куда более оскорбительное, чем ставшее уже привычным – кусочник.<BR>Во всяком случае, когда в ходе мальчишеского спора во дворе Шурка Пичурин бросил сыну Биганова, Осману, насмешливое:<BR>– Скажи-ка, Османка, за что вчера тебе надрал уши твой отец-греспер? – тот, несмотря на очевидное неравенство сил, бросился в драку. Только из-за этого загадочного словца; прозвучи вместо него классическое «кусочник», драка наверняка не состоялась бы…<BR>Как-то сразу, буквально на глазах, начали изменяться в худшую сторону ещё вчера, вроде бы, вполне приличные люди. Порой теряли достоинство из-за лишнего килограмма пшена или бутылки постного масла. <BR>– Преддверье войны, – говорила мама, – а, тем более, сама война неизбежно разрушают нравственные устои общества. Потому что в жизнь людей врываются страх, голод, ненависть и жестокость – испытания, пройти через которые, не растеряв себя, дано не каждому…<BR>Я вспомнил об этих её словах после одного случая, связанного всё с тем же магазинчиком на Цхакаевской.<BR>Существовала особая категория советских граждан, имевших как бы законное основание проходить в магазины без очереди. Пока не началась свистопляска с продуктами, их не очень-то и замечали – больших очередей не было, привилегия практически не использовалась, и многие о ней вообще не знали.<BR>Через несколько домов от нашего жила популярная тогда актриса, начинавшая ещё в немом грузинском кинематографе. Красивая, как и все полукровки, женщина, в которой шляхетского начала было больше, чем грузинского, она, несмотря на звания и Сталинскую премию, не отличалась особым талантом, но внешне, даже в немолодые годы оставалась неотразимо очаровательной.<BR>И вот однажды это её очарование в считанные минуты рухнуло у дверей нашего магазина. Исчезли гордо-героическая Нено из «Арсена» и задорно-лукавая Нани из «Золотистой долины»; осталась просто дама бальзаковского возраста в крепдешиновой блузке с привинченным к ней орденом Ленина. Под его тяжестью лёгкая ткань провисла, и высокая государственная награда сползла набок.<BR>– Аба, пропустите! – орал милиционер. – Орденоносцам без очереди!<BR>Но никто не двинулся с места, и кинодиве пришлось силой продираться к дверям.<BR>– Да посторонитесь же вы, чёрт возьми!..<BR>Мы с мамой оказались невольными свидетелями этой сцены – я стоял в своей «мужской» очереди. Уже дома, заново осмысливая случившееся, мама сказала удручённо:<BR>– Она ведь не какая-то там кекелка1. Из старой интеллигентной семьи и вдруг… Нацепить орден, будто иначе могут не узнать и не пропустить в эту лавку. Да именно потому, что её знают в лицо тысячи зрителей, нельзя это лицо терять! А она вместе с ним потеряла сегодня всех, кто стоял там и лицезрел происходящее, а заодно и тех, кому расскажут об этой неприглядной истории её очевидцы, когда вернутся домой…<BR>– Какая беспардонность! – во всеуслышанье возмущался Туманов. – Подумаешь – орденоноска. А если у меня нет ордена, я что, меньше кушать хочу?<BR>– Тебе давно надо орден давать! – подал голос полупьяный, как всегда, Никагосов. – Даже звание: герой Советского Сабуртало!<BR>– Это ты первый сабурталинский барахольщик и спекулянт!<BR>– Ара, не обращай на него внимания! – Сивочка тянула мужа за рукав. – Он же явно подшофе. Тебе вредно волноваться.<BR>Бывший крафт-акробат Хабурдзаки, перевесившись через перила террасы, тут же вмешался в перепалку:<BR>– Э! Слушайте! Вы что там, как рыжие у ковра хатабалу2 затеяли? Ордэн-мордэн… Причём это? Она – ак-трыса! Вах! Когда её в «Элисо» смотрел, я – Доминик-старший, плакал. Клянусь мамой, плакал! Вот такими слезами, – он показал свои увесистые волосатые кулаки. – А теперь плакать хочу, потому что она ордэн свой одевала, чтоб в какой-то джабаханский3 магазин её пускали без очереди! Э-э, разве так можно жить, ну?..<BR>С лета сорокового года объявили переход на шестидневную рабочую неделю. Одновременно запретили всем без исключения увольняться по своему желанию из учреждений и предприятий, особенно имеющих даже косвенное отношение к оборонным ведомствам; неслыханным ранее образом ужесточили ответственность за прогулы. И просто за опоздания на работу – теперь, если они превышали двадцать минут, провинившихся неизбежно ждал суд и несколько лет тюрьмы.<BR>Вдобавок ко всему, продолжал нарастать спрос на все без исключения товары. Невозможность погасить его, растерянность, а то и скрытое недовольство людей, по агентурным данным всё нарастающие, явно тревожили представителей власти всех уровней.<BR>В центральных и в местных газетах появились статьи и фельетоны, бичующие паникёров; делались попытки убедить население страны в том, что запасаться продуктами нелепо и накладно – как только будет сбит нездоровый ажиотаж, всё появится в продаже в прежнем количестве, а накупленное впрок, рано или поздно, испортится и попадёт в мусорные ящики. Сообщалось, что государственные фонды, пресловутые «закрома Родины», по своим объёмам намного превышают потребности населения, а по сему ни о каком нормировании продуктов не может идти речи. Это не более чем провокационные слухи, распускаемые злонамеренными элементами1.<BR>После таких заверений очереди у магазинов заметно увеличились.<BR>– Ох, уж эти газеты! – качала головой мама. – Если в них начинают писать о голоде в Индии или о том, что в Китае люди едят листья, значит, мы на пороге очередной карточной системы. Так уже бывало.<BR>Она не ошиблась – вскоре ввели карточки, как «временную меру для стабилизации положения». Растянулась «стабилизация» на семь лет.<BR>По подсчётам современных независимых экономистов и тогда, после Финской войны, и в годы Великой Отечественной, и в течение двух послевоенных лет, пока не отменили карточную систему, всё население страны можно было снабжать продуктами первой необходимости по совершенно иным нормам, вполне достаточным для полноценной жизнедеятельности. Чтобы не падали в обмороки рабочие у заводских станков, не голодали бы «иждивенцы» – старики и дети, с их четырёхсотграммовым куском плоховыпеченного хлеба в сутки, чтоб колхозников не отправляли бы на десять лет в концлагеря за горсть унесённых с тока пшеничных зёрен1.<BR>Но нет, как же! Не стихийный, а чётко организованный голод является безотказным инструментом для любого манипулирования неисчислимыми массами людей. Открытие принадлежит Ленину. Чего тот и не скрывал. А как всякое ленинское наследие оно было свято для всех его восприемников.<BR>Наряду с карточной системой по указанию Сталина ввели так называемое «спецснабжение» для номенклатурных работников. Тоже в полном соответствии с ленинским принципом: голодающими эффективно управлять могут только хорошо кормленые люди.<BR>Не так давно попался мне на глаза любопытный документ, выбравшийся на свет божий из многолетней тьмы спецхрана – меню, составленное для товарища Дзержинского в начале двадцатых годов, в пору, когда вымирало от голода население Поволжья.<BR>Меню довольное длинное, и я приведу его не полностью. Итак: консоме из дичи… свежая лососина… котлеты телячие… осетрина отварная… брюсельская и цветная капуста… стерлядь паровая… цыпленок ам2… свежие фрукты и овощи…<BR>И т.д. и т.п., как принято писать в подобных случаях.<BR>О персиках, доставляемых в осаждённый Ленинград, к столу товарища Жданова, тоже изрядного гурмана, и о спецскладе времён войны в Тбилиси, я поведал в первой части романа. Так чтó в двадцатые, чтó в сороковые, и во все прочие скудные годы советской истории – голодающих удерживали в узде отменно кормленные руководящие товарищи. Правило, возведённое в принцип и, возможно, даже теоретически обоснованное. Не берусь утверждать это, не читал1.<BR>А вот о другом, вполне достоверном факте, прямо связанном с затронутой темой, поведаю.<BR>В начале войны Молотов вылетел в Лондон для переговоров с премьер-министром Черчиллем. Британцы, в связи с тяготами военного времени, вели весьма аскетический образ жизни. Все – от короля и членов парламента до уборщиков улиц. Для высокого московского гостя не стали делать исключения, и Вячеслав Михайлович в течение всего визита вынужден был довольствоваться на завтрак овсянкой. Вернувшись, рассказал об этом безобразии Сталину.<BR>– Лицемеры! – воскликнул тот. – Они дурили тебя, а ты, простак, уши развесил!..<BR>Когда в сорок четвёртом сэр Уинстон пожаловал в Москву, кремлёвские столы ломились от самых изысканных блюд. «Великому мыслителю современности» так и осталась недоступной простая истина: в тяжкую для народа пору его правители обязаны наравных с ним нести выпавшие тяготы и лишения. Только тогда они вправе уважать самих себя.<BR>Но всё дело в том, что Сталин был убеждён: в Лондоне Молотова обвели вокруг пальца с этим самым пориджем на завтрак. Небось сами лопали чёрную икру и втихомолку посмеивались над «каменной жопой».<BR>О других, как и обычно, он судил по себе…<BR>Памятная для меня поездка в Батум осенью пятьдесят первого года, вскоре после смерти мамы, связана с продолжительными и откровенными беседами, которые мы вели с отцом. Он рассказывал о своём детстве, об университетских годах, о Банковском промысле на Каспии и работе на обувной фабрике Адельханова в годы меньшевистского правления в Грузии. Словно подводил итоги бурно и своенравно прожитых лет. Был по-прежнему моложав и энергичен. Мог ли я подумать, что ровно через год его не станет. Активных жизненных сил ему хватило бы, по крайней мере, ещё лет на десять-пятнадцать … <BR>Как только началась война, отец вернулся в систему «Грузрыбы» и уехал на Батумско-Потийский промысел инспектором по качеству продукции.<BR>– Не опасаешься, что могут, часом, вспомнить о тебе? – спросил его Палавандов.<BR>– Кто вспомнит и в связи с чем?<BR>– Не прикидывайся, будто не понял на что я намекаю.<BR>– А-а, ты про голубые мундиры советского пошива… Нет, Витя. Сейчас им не до таких мелочей – война на дворе. К тому же нужда во мне имеется – в «Грузрыбе» многих забрали в армию, другие смылись в места, где бронь дают. Некому стало инспектировать промыслы, а рыбка-то нужна. К тому же обрыдло мне пустожитие, болтание по геологическим партиям в роли пятого колеса. Своим делом хочется заниматься, соскучился по нему…<BR>Решение уехать в Батум не явилось следствием того, что отца покинули опасения вновь попасть в число тех, кем могут заинтересоваться сотрудники определенного учреждения. По-прежнему с тревогой прислушивался среди ночи к шуму машин, проезжающих мимо дома, не остановятся ли у подъезда? <BR>– Будь оно всё проклято! – в сердцах говорил он. – Чему быть, того не миновать. Здесь ли, в Батуме или ещё где-нибудь. Не такая уж я значительная для них фигура, чтобы целых пять лет не забывать о моём существовании.<BR>О нём и впрямь не вспомнили. Те, кто мог бы сделать это, давно исчезли – трижды подвергли чистке батумское НКВД. Старые дела отправили в архивы, «охоту на ведьм» до поры приостановили. Больше того – произошел откат. К сороковому году выпустили из ГУЛАГа более двухсот тысяч «ошибочно репрессированных».<BR>– В армии нехватка командного состава, – по-своему прокомментировал эту сталинскую «борьбу с перегибами» Палавандов.<BR>– Не вижу связи, Витя, – удивился мой отец.<BR>– Связь самая прямая. Уже больше года идёт тихая, незаметная для посторонних глаз, официально не объявленная мобилизация. Разными способами её осуществляют: во всех родах войск увеличили срок службы по призыву, вернули резервистов, шуруют по предприятиям и колхозам-совхозам, а недобор рабочей силы компенсируют выпускниками расплодившихся ремесленных училищ. Всё, конечно, тишком, под сурдинку, чтоб новоявленных наших друзей не насторожить… Но это в основном – увеличение рядового состава и младших командиров. А где взять после чисток тридцать шестого-тридцать восьмого годов – старший и высший комсостав? Вот их и вытаскивают из лагерей. Уцелевших1.<BR>– Откуда ты, Витька, берёшь подобные сведения? В газетах про то не писано. «Телефунке» свой продолжаешь слушать?<BR>– Он тут не помощник. На кафедре у нас шепчутся порой. Да и сам не слепой. Мобилизацию такого масштаба полностью утаить от внимательных и кое в чём разбирающихся людей не реально.<BR>– Что за сим может последовать?<BR>– Несомненно, очень серьезные шаги. В чём именно они выразятся, пока трудно сказать. Разные варианты возможны…<BR>«Серьёзным шагом» стала ещё одна «малая война» – вторжение наших войск в Бессарабию и Северную Буковину.<BR>Представлять эти действия мировой общественности, как «добровольное воссоединение с братьями по крови» не стали. Откуда там кровные связи с молдаванами? Да и считаться с этой самой общественностью особой нужды уже не было – из Лиги Наций СССР исключили, игра пошла ва-банк.<BR>Создали на скорую руку новую союзную республику, Молдавскую, а Буковину ввели в состав Украины. И всё на том.<BR>Гитлер проглотил очередную пилюлю, рекомендовав правительству Румынии не препятствовать действиям Красной Армии.<BR>– Припомнит он нам эту аннексию, – заметил Палавандов. И многозначительно добавил: – Если только успеет… По заслуживающим доверия слухам начато выселение жителей из стокилометровой приграничной полосы. На всём протяжении западной границы!<BR>– И куда же, если верить этим слухам, выселяют людей? – поинтересовался отец.<BR>– Во всяком случае, не на черноморские курорты. Как правило, намного восточнее их и севернее1.<BR>– М-да… В подобных случаях товарищи не церемонятся… Помнишь, Тася, как пел Вертинский? «И российскую горькую землю узнаю я на том берегу?..» Теперь, с присоединением «степей молдаванских», и на том и на этом берегах – горькая советская земля.<BR>– Как я боюсь войны! – ответила мама. – А она всё ближе и ближе. Положим, Колю не возьмут из-за его ноги, но Женьку-то!<BR>– Виктор же берётся устроить поступление в этот самый… топографический техникум.<BR>– Конечно! – поддакнул Палавандов.<BR>– Пока отучится, – продолжал отец, – глядишь, и войне конец придёт.<BR>– Всё-то у тебя легко и просто, – не приняла его бодрый тон мама.<BR>…Осенью тридцать девятого года с моим братом приключилась беда. Возвращаясь под дождём с маршрута, он сорвался с горной осыпи – подвели те самые «брахи-брухи» на кожемите, которые недобрым словом поминал Володя Канкава, завидуя каламанам Хабаджи. Упал Николай неудачно, сильно повредил правую ногу – открытый перелом стопы. Обломок кости пропорол суставную сумку и вышёл наружу.<BR>Пятнадцать километров, до ближайшей деревни, Николая несли на самодельных носилках; потом, уже на арбе, спустили к железнодорожной станции.<BR>В маленькой больничке единственный хирург не решился что-либо предпринимать.<BR>– Пока не поздно, везите в Тбилиси! – сказал он. – Там, если повезёт, спасут ему ногу. А здесь что могу сделать? Я в жизни таких переломов не видел…<BR>Ногу сумели отстоять. Но почти год Николай ходил на костылях; лечил в санаториях последствия остеомиелита – костоеды, как называют эту болезнь в народе и, таким образом, полностью был отлучён от активной геологии. Максимум, что мог – заниматься камеральной обработкой материалов, собранных другими. Маялся в осточертевшем ему «Грузгеолуправлении».<BR>Однако неутраченная спортивная форма помогла сравнительно быстро вернуться в строй действующих геологоразведчиков.<BR>Несмотря на то, что всю оставшуюся жизнь носил ортопедическую обувь, продолжал по полгода пропадать в горах; облазил не только Закавказье, но и Сирию.<BR><BR>Над Пальмиридами навис туман,<BR>Закрыты дали пеленой косматой,<BR>И в суходолах клочья серой ваты,<BR>Осевшей там, когда прошёл буран.<BR>И вдруг – просвет. И встал Антиливан,<BR>Подняв над степью свой хребет горбатый,<BR>А снег на нём – белесые заплаты,<BR>Нашитые на бархатный кафтан.<BR>Тысячелетья, словно краткий час,<BR>Прошли, оставив прах в его подножье,<BR>Как горстку жёлтой пыли придорожья. –<BR>Такой же, что останется от нас.<BR>Но путь не кончен. Вечер не погас.<BR>Нас ждут. И мы спускаемся в Дамаск…<BR><BR>Сонет написан в 1975 году в Сирии, где Николай два года возглавлял геоморфологическую экспедицию. Он уже отметил своё шестидесятипятилетие, но тем не менее:<BR><BR>День каждый – новые места,<BR>Пределов нет и путь мой вечен.<BR>Но я в скитаньях не устал,<BR>Забыв, что наступает вечер.<BR>Вот так бы смольным духом хвой<BR>Дышать бездумно и глубоко,<BR>И слушать шелест над листвой,<BR>И моря шум, и строфы Блока1.<BR><BR>* * *<BR>Последней «малой» войне, не предшествовали ни артиллерийские подготовки, ни танковые рейды и воздушные налёты. Всё произошло стремительно и без лишнего шума. Всего за два месяца, с июня по август сорокового года советское государство приросло сразу тремя союзными социалистическими республиками: Латвийской, Литовской и Эстонской. В них, как по команде, «трудящиеся свергли фашистские правительства и восстановили советскую власть»2.<BR>Именно так до 1991 года во всех отечественных справочниках и энциклопедиях интерпретировалась аннексия прибалтийских государств.<BR>Если следовать не этим источникам, а историческим реалиям, то в 1919 году советской власти удалось удержаться в странах Прибалтики всего несколько месяцев. Не прижилась она. И как сообщается в тех же справочных изданиях: «Национальная буржуазия, при поддержке белогвардейцев свергла её, а потом способствовала установлению фашистских режимов». В чём именно заключались эти фашистские режимы, не уточнялось. <BR>И вот, по прошествии двух десятилетий, «историческая справедливость» восторжествовала – трудовой народ «вернул» отнятую у него некогда власть. <BR>Конечно, трудящиеся массы демократическим путём или силой могут заменить неустраивающее их правительство другим, это нередко происходит. Достаточно вспомнить смещение в 1969 году с президентского поста Шарля де Голля. «Левые» вышли тогда на улицы Парижа с плакатами: «Де Голль, уходи, ты надоел!». И тот ушёл, что, на мой взгляд, не принесло французам ничего хорошего.<BR>Так что смена власти внутреннее, как принято говорить, дело народов. Но только не в тех случаях, когда волеизлиянию масс предшествует ультиматум, выдвинутый действующему правительству соседним государством, а вслед за ним – ввод его войск на суверенную территорию. Пусть даже «тихий», без стрельбы и бомбёжек.<BR>– Ну, всё на том! – резюмировал Палавандов. – Теперь через какой-нибудь годик или чуть более, Сталин реализует свою давнишнюю мечту – навалится на Запад всем весом. Он будет нешуточным, этот вес.<BR>– Ничего не понимаю, – пожал плечами мой отец. – Насколько мне известно, Прибалтика входит в зону германских интересов; мы же в открытую прибираем её к рукам, а немцы – ни гу-гу.<BR>– Они целиком заняты дракой с Британией. У Гитлера просто не хватит ресурсов, чтобы связываться ещё и с нами. Даже по столь существенному поводу. Тем более что СССР превосходит Германию и в живой силе, и по количеству самолётов, танков и особенно по части артиллерии.<BR>– Опять не возьму в толк! К чему тогда Сталину надобен, как ты сам сказал, дополнительный годик, а то и более?<BR>– Следует до конца отмобилизоваться, кое-что реконструировать, подновить и так далее. После этого можно будет с бóльшей уверенностью лезть напролом.<BR>– Ты заявляешь обо всём так категорично, словно дело уже решенное, о чём Генштаб сообщил лично тебе и твоим шептунам с институтской кафедры.<BR>– Без всяких, Женя, сообщений свыше можно прийти к пониманию того, что ждёт нас.<BR>– Так ведь это отвратительная, преступная просто авантюра! – взорвался отец. – На что замахнулся, засранец, – подмять под своё волосатое брюхо всю Европу! Перебить тьму людей, ради Пирровой победы и повсеместного насаждения своих сатрапов. Да кто ему!..<BR>– На меня-то зачем кричать? – остановил его Палавандов. – Я подобных идей не разделяю. Но абсолютно уверен, что оные существуют и, более того, детально спланированы1. Кстати, Генштаб в отличие от всяких там Тимошенок-Ворошиловых2 возглавляет большая умница и дока старой школы – Шапошников. Был полковником ещё того, дореволюционного Генштаба, это о многом говорит.<BR>– Плевать мне, – продолжал пылить отец, – на умных или глупых Шапошников-Шляпошников! Если правда за тобой, то грядёт конец всему! Нет, нет! Не позволят этому Навуходоносору утвердиться в Европе! Та же Америка станет поперёк.<BR>– Она далеко, Женя… Поэтому не исключаю, что со временем ты получишь шанс стать рыбным инспектором где-нибудь на побережье Бискайского залива3.<BR>– Иди со своими шуточками знаешь куда?!.<BR>Упоминание отца о «повсеместном насаждении сатрапов» было отнюдь не гипотетическим. В ходе всех «малых войн» за частями Красной Армии двигался заранее подготовленный корпус политических и административных функционеров, в задачи которых входило повсеместное учреждение новых управленческих структур: формирование партийных комитетов всех уровней4 и органов советской власти, национализация промышленных предприятий, банков, поместий, создание колхозов и так далее.<BR>Одновременно с ним денно и нощно действовал репрессивный аппарат, выявлявший «представителей свергнутых народом эксплуататорских классов»: помещиков, фабрикантов, банкиров, домовладельцев, кулаков, а иже с ними и офицеров, священнослужителей, оппозиционно настроенную интеллигенцию.<BR>Поэтому относительное «бескровие» наших вторжений с лихвой компенсировалось массовыми репрессиями против «открытых и затаившихся врагов советской власти». Сотни эшелонов с людьми, отнесённых к этой категории, ушли на Северо-Восток, «во глубину сибирских руд». С бывших польских земель, из Бессарабии и Прибалтийских государств.<BR>Как не кощунственно это звучит, попавшим в ГУЛАГ ещё повезло – оставалась какая-то возможность выжить. Других, главным образом, офицеров, ждали безымянные братские могилы, замаскированные посадками молодого ельника. В Катынском лесу, в Суволках и один Бог знает, где ещё…<BR>Повторюсь: типично ленинско-сталинский подход к решению проблемы – «Без дурацких проволочек!», «Лучше пусть погибнут десять невиновных, чем уцелеет один виноватый!» и тому подобные установки, имели далеко идущие последствия. Они породили бандеровщину, прибалтийские дивизии СС, РОА, «лесных братьев», и что самое прискорбное – укоренили в сознании не одного уже поколения представителей пострадавших от произвола народов глухую неприязнь к ни в чём неповинным русским. На них была перенесена вполне оправданная ненависть к сталинскому режиму, ко всему, что связывалось в памяти с его патологической жестокостью, пренебрежением к жизни многих тысяч людей, не сделавших ничего предосудительного, со стремлением удушить не просто свободомыслие, но даже малейший намёк на него.<BR>Прошло шесть десятилетий, а русские продолжают расплачиваться своими судьбами за чужие грехи. На Львовщине, в Крыму, в Прибалтике, в Чечне. А зачастую и там, где неприязнь к России, к русским не обусловлена никакими видимыми причинами, в той же Грузии. Кровавые зарницы трагического прошлого высвечивают путь националистам настоящего. Но, спекулируя на трагедии, они сплошь да рядом скатываются к фарсу.<BR>Так, недавно Эстония, потеряв надежду заполучить у России псковские земли, занялась подсчётами урона, понесённого за годы пребывания в составе СССР. Получилась многомиллиардная сумма в долларах, своеобразная контрибуция. В качестве варианта её погашения Российской Федерации предлагается передать пострадавшей Эстонии в хозяйственное пользование, ни много ни мало– лесные запасы Новосибирской области. Ладно, хоть не всю область с потрохами.<BR>Вдохновлённая этим примером Литва, предприняла исторический экскурс и вовсе в древние времена, «установив», что нынешняя Калининградская область есть исконная литовская территория. А по сему Россия обязана незамедлительно вернуть её. Не Германии (на что хоть какие-то основания имеются), а именно Литве.<BR>В связи со сказанным, невольно вспоминается грубоватая кавказская притча. Ворона спрашивает орла: «Объясни, уважаемый, почему ты перед тем, как проглотить кусок мяса, сначала прикладываешь его к своему заду?». Орёл посмотрел на глупую ворону и ответил: «Потому что проверить надо – пройдёт или не пройдёт».<BR>Прибалтика, конечно, не край горных орлов, но всё же до того, как тянуться за куском, нелишне было бы убедиться, а пройдёт ли он?<BR>Не пройдёт, надеюсь! Потому что новая Россия – правопреемница, но никак не «грехопреемница» канувшего в Лету «нерушимого союза республик советских». Пора бы понять разницу…<BR>Но я забежал вперёд, оставив далеко позади тихую Цхакаевскую улицу предвоенного Тбилиси, далёкого ещё от предчувствия глобальных потрясений. Он по-настоящему ощутит грозящую непосредственно ему опасность лишь в сорок втором году, когда немецкие егеря выйдут к перевалам Главного Кавказского Хребта.<BR>Пока же тбилисцев больше занимали гастроли ещё недавно заграничных, а значит, недоступных им ранее джаз-оркестров: Львовского, Белостокского, Рижского. Маленькая, второразрядная Европа демонстрировала свои незатейливые прелести.<BR>Через сразу расплодившихся перекупщиков добывались польская губная помада, духи и пудра, румынские шёлковые чулки, пластинки с песенками Лещенко, одежда и обувь с рижских распродаж.<BR>– Господи! – возмущалась мама. – Да разве эти польские фуняфки1 идут в сравнение с «Красной Москвой»? Мои любимые духи, ещё с гимназической поры. Признаюсь, впервые мне их подарил… Чéркес.<BR>– Почему – при царе и вдруг «Красная Москва»? – удивился я.<BR>– Что верно, то верно, – рассмеялась мама. – При царе-батю-шке Москва предпочитала другие цвета. Но дело в том, что задолго до революции парфюмер Брокар, поставщик двора Его Императорского Величества, создал этот обворожительный запах. Духи очень понравились матери Николая Второго, и Брокар назвал своё творение «Любимым букетом императрицы». В «Красную Москву» их переименовали уже при Советской власти.<BR>– Да… – элегически поддержал маму мой папаша. – Выпускал он и превосходные цветочные одеколоны, незаменимые после бритья. А сейчас этот «Тройной», – несёт потóм от тебя как от кельнера… Справедливости ради напомню, что я тебе, Тася, дарил исключительно «Лориган-Коти». Брокару до таких парфюмерных высот добраться не удалось…<BR>С заезжими джаз-оркестрами пытался конкурировать эстрадный ансамбль под руководством Клавдии Шульженко и Владимира Коралли. Я пребывал в полном восторге от них; стал завсегдатаем концертов в Летнем театре, бывшем саду «Италия» на Плехановском проспекте. И не только я – билеты в партер мгновенно раскупались барышниками, мне же доставалась галёрка или, в лучшем случае, приходилось два часа вертеться на страфонтене1, словно на шестке.<BR>После первого концерта разорился на цветную программку с портретами вокальной пары. Вдобавок к этому, выстояв длинную очередь в универмаге, приобрёл пластинку. На ней был «Синий платочек», а в придачу дурацкие куплеты в исполнении Коралли.<BR>После переезда дяди Саши в Вакэ, в академический дом, оставленный на Цхакаевской патефон поступил в моё распоряжение. Я упоённо крутил добытую пластинку, недоумевая, почему мама не разделяет моего восхищения.<BR>– Ну певичка и певичка, – отвечала она. – Голосок типично шансонеточный. Что же до внешности её, то, судя по изображению на программке, так… Анюта.<BR>– Какая ещё Анюта?<BR>– У нас в Москве горничная была по имени Анюта. Вылитая твоя Шульженко. Одно лицо.<BR>Уж если маме кто-то очень не нравился, характеристики она давала беспощадные…<BR>Позрослев, я часто задавался вопросом: почему мамины оценки столь разительно расходились с оценками громадного количества восторженных поклонников этой певицы? А чёрт их знает! Подобные вопросы порождают десятки других, ответов на которые не найти. Чем, к примеру, объяснить массовый успех безголосого и пошловатого Утёсова с его визгливой дочуркой Эдитой?<BR><BR>И от Москвы до Армавира<BR>Нам пеньем скрашивают ночь –<BR>Утёсов, вольный сын эфира,<BR>И внучка оного эфира,<BR>Эдит, утёсовская дочь.<BR><BR>Но эти и аналогичные им рифмованные шпильки недоброжелателей нисколько не влияли на вездесущность семейного дуэта.<BR>Продолжать череду вопросов на затронутую тему можно до бесконечности, относя их и к более близким годам. Как можно всерьёз использовать словосочетание «эпоха Райкина»? Или называть «великой» Пугачёву? Зачитываться поделками Донцовой и ей подобных? Ответ один: а чёрт его знает! Наваждение и только.<BR>– Публика – дура! – утверждал Антон Павлович Чехов, немало претерпевший от её непредсказуемости.<BR>Что касается пресловутой попсы, то она вовсе не продукт нашего современного взъерошенного житья-бытья. Резвилась и сорок, и шестьдесят лет назад. Конечно, не столь настырно лезла в глаза и в уши, но лишь потому, что не наступила ещё пора портативных магнитофонов и телевидения. Во всём же остальном – решительно никакой разницы.<BR>До сих пор сидят в памяти слова песенки того же Владимира Коралли о чудаке, который влюбился в продавщицу кваса и, чтобы подольше лицезреть прелестницу, пил этот мочегонный напиток стакан за стаканом.<BR><BR>С тревогой смотрит продавщица –<BR>Полдня влюблённый парень пьёт!<BR>А если тут беда случится,<BR>От кваса парня вдруг прорвёт!..<BR>Но он стоял и повторял:<BR>– Какой у вас чудесный квас!<BR>И про себя твердил хитро:<BR>«Вы лучше кваса и ситро»!<BR><BR>Эти вирши ничем не отличаются от сегодняшних эстрадных шедевров. Абсолютное равенство по части примитивности, бездарности, бьющей через край глупости. <BR>По голосовым данным и по исполнительскому уровню Коралли тоже не отличался в лучшую сторону от современных ветродуев. Разве что не так откровенно вертел задом – тогда с этим было строго1…<BR>В тридцатых-сороковых годах Европа чуть-чуть приподняла уголок непроницаемого занавеса, прячущего её от наших глаз. Мы узрели кусочек чужой жизни, пусть уже изрядно помятой новой властью, но всё равно будоражащей воображение.<BR>В уцелевших до поры частных магазинах Риги распродавались роскошные платья, украшенные кружевами, рюшами и бантиками. Шёлковые, до самых пят, совсем как в кинофильмах про великосветскую жизнь. Стоили они сравнительно недорого, и простодушные жёны наших командиров, накупив этой буржуйской красоты, отправились с мужьями на спектакль оперного театра.<BR>Их появление не осталось незамеченным. Публика ахнула. Ещё бы! По фойе дефилировали дамы, облачённые в… ночные сорочки.<BR>Когда один из, якобы, очевидцев случившегося в Риге конфуза рассказал о нём моей маме, та не разделила его весёлого настроя.<BR>– Какая горькая история! – сказала она. – Мне жаль этих женщин, наверное, молодых и привлекательных. Винить следует не их, а того, кто обрёк всех нас на убогую жизнь; в ней не оказалось места для многих, некогда обыденных вещей. Например, нарядных ночных сорочек, в которых, поверьте, так приятно было и засыпать, и просыпаться… Поэтому – увы! – ничего смешного в рассказанном вами нет. Оконфузились не столько эти бедняжки, сколько все мы, вместе взятые. Вся нынешняя Россия. Ведь в былые времена те же латыши да эстонцы в рот ей смотрели. Обидно…<BR>* * *<BR>Весна 1941-го года. Чуть ли не в один и тот же день на стол Сталину легли наступательный план «Гром» и добытые нашими разведчиками данные по другому аналогичному плану, названному его разработчиками «Барбаросса». До начала войны оставались считанные месяцы.<BR>5 мая 1941 года Сталин выступил с речью на приёме выпускников военных академий. Она нигде не была опубликована, записывать её строго запретили – у всех участников приёма заранее отобрали блокноты и ручки с карандашами.<BR>В речи Генсека и одновременно главы правительства1 промелькнули насторожившие всех слова «Прогулка в Берлин…»<BR>Как показало будущее, прогулка растянулась на четыре года и стоила жизни миллионам людей. Иного счёта Сталин не знал…<BR>Его неожиданный пассаж озадачил присутствовавших, поскольку каких-нибудь полгода назад, в октябре сорокового, им публично было заявлено о возможном присоединении Советского Союза к оси Рим – Берлин – Токио1. А тут – недвусмысленное целеуказание: на Берлин! Есть о чём призадуматься, особенно после того, как «вождь и учитель» резко оборвал одного из генералов, предложившего тост за миролюбивую сталинскую политику и всемерное укрепление обороноспособности страны:<BR>– Запомните: лучшая оборона – это наступление!..<BR>Красной Армии предлагалось наступать. Только наступать!<BR>– Будем бить врага на его территории!..<BR><BR>Полетит самолёт,<BR>Застрочит пулемёт,<BR>Загрохочут тяжёлые танки!<BR>В бой труба позовёт,<BR>И пехота пойдёт,<BR>И помчатся лихие тачанки!..<BR><BR>Такие вот бравые песни разучивались в частях и подразделениях перед «прогулкой к Берлину». На тачанках вослед за танками.<BR>До чего же цепко держало советских воевод из бывших всадников Первой Конной рудиментарное упование на боевой опыт времён Гражданской войны. Какими бессмысленными потерями оно обернулось!<BR>На редкость верно заметил однажды Наполеон: «Старые генералы обычно готовятся к прошедшей войне».<BR>Сколько раз история подтверждала справедливость его слов!..<BR>В 1941 году под деревней Музино 44-я кавалерийская дивизия в лоб атаковала хорошо укреплённые позиции немцев. За считанные минуты шквал артиллерийского огня вывел из строя более двух тысяч коней. Остальных добили уже автоматчики. При этом гитлеровцы не потеряли ни одного человека!<BR>Таковым оказался трагический результат всего лишь одного боя, выстроенного по тактическим канонам «братишки Будённого» и батьки Махно. А сколько их было за войну, подобных этому, боёв! Вряд ли кто вспомнит; вспоминать-то уже некому…<BR><BR>С нами Сталин родной<BR>И железной рукой<BR>Нас к победе ведёт Ворошилов!..<BR><BR>Чего во всём этом было больше: типично большевистской спеси, политической близорукости, преступной недооценки реальных возможностей врага – коварного, сильного и беспощадного? Пусть о том спорят военные историки, им и карты в руки. А я – писатель, у меня совсем другие задачи, которые и попытаюсь решить в заключительных книгах своего повествования.<BR><BR><STRONG>Конец третьей книги<BR></STRONG><BR>1 Закрытого типа лечебное учреждение типа московской «кремлёвки» или нынешнего ЦКБ<BR>1 Это произошло в 1929 году. Сталин ещё только готовился к грядущему Большому террору, и безбожная инициатива Сергия явилась одной из многочисленных составляющих этой подготовки.<BR>1 Имеется в виду А.С.Енукидзе.<BR>2 Яшвили Паоло (Павел) Джибраилович (родился 17(29) июня 1895 года). Делегат Первого съезда Союза писателей СССР от Грузии (1934 год). Родился в дворянской семье. Печататься начал в 1911 году. После окончания гимназии, в 1913 году уехал в Париж. Учился живописи в Институте искусств при Лувре. В Грузию вернулся спустя два года и стал одним из организаторов литературной группы грузинских символистов «Голубые роги». В 1937 году в газетах началась травля Яшвили, на него «завели дело» по приснопамятной 58-й статье. Он не стал дожидаться ареста и покончил жизнь самоубийством.<BR>Через несколько лет после окончания работы Первого съезда советских писателей, по неполным данным – треть его делегатов была расстреляна или погибла в лагерях. Такой вот «союз единомышленников» учредил Сталин, отдав своё детище под формальный патронаж «Буревестнику революции». И тот, в свою очередь, порадовал вождя своим, очень своевременным изречением: «Если враг не сдается, его уничтожают». Скольких пустили в расход под этот лозунг, теперь уже не узнать.<BR>1 В сказанном нет никакого преувеличения. Уже после войны, в сорок шестом году, если не ошибаюсь, «доброжелатели» пронюхали о том, что престарелый профессор Тбилисской академии художеств Шарлемань в молодые годы увлекался идеями импрессионистов. В результате пострадал не только сам мэтр – весь его курс был оставлен на второй год. Хотя среди студентов профессора никто толком и не знал об опасных особенностях этого «идеалистически упаднического» направления, возникшего во французской живописи девятнадцатого века.<BR>1 Такая же технология широко использовалась и пропагандистскими службами Германии. В 1938 году, при отторжении Судетской области от Чехословакии и аншлюса Австрии, тоже выдвигались аналогичные мотивировки: объединение немецкой нации, возвращение исконно германских земель и т.д.<BR>1 Замечу, что и до этого сговора вынашивались идеи активного сближения на самом высоком уровне – планировалась личная встреча Сталина с Гитлером. Но в последний момент фюрер воздержался от поездки в Кремль «к сильному зверю неизученной породы», как выразился он. Надо отдать должное – хлёстко сформулировано. И очень точно. В результате решили послать Риббентропа.<BR>2 В сентябре 1939 года 19-й танковый корпус генерала Гудериана совершил марш-бросок из Восточной Пруссии к Брест-Литовску и 14-го числа без боя занял город. Невзятой оставалась только Брестская цитадель. Её немногочисленный гарнизон возглавлял генерал Константин Плисовский, бывший офицер российской армии. Трое суток держались, отбивая атаки штурмовых отрядов гитлеровцев, поддерживаемых танками, а с воздуха – бомбардировщиками. Несмотря на ранение, Плисовский с остатками гарнизона сумел пробиться на западный берег Буга. <BR> В беседе с комбригом Кривошеиным на «параде победителей» генерал Гудериан посетовал на большие потери, которые понёс его корпус в боях за Брестскую цитадель.<BR> Обо всём этом историки постарались забыть. Так же, как «позабыли» потом и о другом гарнизоне Брестской крепости, в течение месяца сражавшемся против многократно превосходящего по численности и боевой мощи противника. Только благодаря настойчивости писателя Сергея Смирнова через многие годы была реанимирована умерщвлённая Сталиным память о героях Брестской крепости и восстановлена историческая справедливость. <BR> Правда, о гарнизоне генерала Плисовского и на этот раз предпочли «забыть». <BR>2 Связной Сопротивления, работающий на территории Советского Союза. <BR>1 В непродолжительной по времени Финской войне Советский Союз потерял, по разным данным, от 130 до 200 тысяч убитыми (согласно нашим официальным сообщениям – 48 тысяч) и 300 тысяч было ранено. Потери финской стороны составляли четвёртую часть от понесённых Красной Армией. Замечу в скобках: для такой небольшой страны, как Финляндия, это колоссальная утрата.<BR>1 Не считали и живых. Командующий Северо-Западным фронтом Тимошенко и начальник тыла всех вооруженных сил страны, Хрулёв, так и не смогли назвать точное количество наших войск, принимавших участие в боевых действиях на территории Финляндии. Расходились в результатах, ни много - ни мало, на двести тысяч человек! Как и обычно при наших советских «поголовных» подсчётах – миллион сюда, миллион туда, эка важность!<BR>Следствием этого головотяпства стало хроническое недоснабжение действующей армии.<BR>2 Кончим на этом (груз.).<BR>1 Добровольцы из интербригад присягали Испанской республике. Всего лишь семьдесят два бывших российских офицера воевали на стороне Франко, остальные – за республиканцев. <BR> Несколько сот человек из них, уцелев в войне, через «Союз возвращения» уехали в СССР и вскоре были расстреляны. <BR>1 Сорт турецкого сыра. А в Аджарии так называют большую, размером с тарелку, лепёшку, начинённую этим или подобным ему острым сыром и залитую яйцами.<BR>1 В Грузии эти первобытные огнива называли «чах-мах», а в армии – «катюшами».<BR>2 Рвач, хапуга (анг.).<BR>1 От грузинского «кекели». Так пренебрежительно называли примитивных городских кумушек.<BR>2 Возня, неразбериха (груз.)<BR>3 Плёвый, никудышний. <BR>1 После разоблачительных хрущёвских съездов КПСС причин выражать своё неудовольствие условиями жизни у «трудящихся масс» не убавилось. Наивно уповая на то, что «нынче не сталинские времена», многие стали во всеуслышанье высказывать претензии. В Новочеркасске в 1962 году это закончилось расстрелом демонстрации, а в Куйбышеве, в 1963-1964 годах, когда из магазинов исчезли практически все продукты, вплоть до хлеба – волной уголовных процессов. На два года угодил в колонию строгого режима слесарь одного из заводов А. Волик «за распространение клеветнических измышлений в отношении руководителей ЦК КПСС и советского правительства… возведение клеветы на положение трудящихся в СССР». Другой «клеветник», заводской бригадир А. Кляузов, как бы подтверждая свою фамилию, посягнул на авторитет самого Никиты Сергеевича, а заодно и по «советской действительности» хлёстко проехался. Его тоже отправили на нары.<BR>Список областных «антисоветских агитаторов и пропагандистов» ими не ограничился. Ладно, хоть расстрелянных «зачинщиков» среди них не было, как в Новочеркасске.<BR>На встрече с творческой интеллигенцией Хрущёв, стуча по столу президиума кулаком, грозно вопрошал, обращаясь к собравшимся «пидерасам»:<BR>– Вы думаете, мы разучились сажать?!<BR>Конечно, не разучились. Ни сажать, ни расстреливать. Это пристрастие вошло в кровь и в плоть большевизма.<BR>Ну, а что до оттепели, то она, как известно, кратковременное природное явление, и весны не делает.<BR>1 Так называемый «закон о трёх колосках» открыл свой кровавый счёт в самом начале 30-х годов. Приведу всего лишь один пример: в марте 1933 года в Самарском суде слушалось дело о хищении пшеничных колосьев в колхозе имени 10-летия Октября Борского района. С. Гладков из Ново-Покровки был уличён в том, что с голодухи покусился на колхозные посевы – дважды срезал по несколько спелых колосьев и, растерев их в ладонях, съедал зёрна.<BR>В соответствии с законом, попал под «высшую меру социальной защиты», как завуалировано именовали расстрелы.<BR>Гладкову было за семьдесят, и лишь это спасло ему жизнь – казнь заменили ссылкой.<BR>А вообще в 32-33-м, менее чем за год, только в Самарской области по приговорам о мелких хищениях зерна (счёт порой вёлся на фунты) расстреляли без малого две тысячи человек.<BR>Так что не надо изыскивать замысловатые объяснения причин, по которым за первые месяцы войны миллионы бойцов Красной Армии (в основном бывших колхозников) оказалось в немецком плену, сотни тысяч пополнили ряды вермахта и Русской освободительной армии. Корни этой трагедии лежат на поверхности, в неперепаханной временем семейной, генетической памяти. (Данные по уголовным делам из архива Самарского областного суда).<BR>2 Описание этого блюда со странным названием мне не удалось найти ни в одной поваренной книге. <BR>1 Тем не менее, готов утверждать, что названный принцип остался в силе до дня сегодняшнего. В подтверждение чего приведу ещё два меню, составленных для государственных сановников в последующие эпохи, удалённые на полвека и более от эпохи «железного Феликса».<BR> «Украл документ, который является почти секретным: меню одной из столовых ЦК КПСС от 6 августа 1973 года.<BR> Закусок 24 на выбор. Среди них: икра паюсная – 35 копеек, кета с луком – 16, севрюга горячего копчения с хреном – 18, баклажаны тушеные с помидорами – 7, язык отварной с хреном – 11, кумыс – 10, масло сливочное – 4 копейки.<BR> Супов 7. От домашнего рассольника с мясом и сметаной (30 копеек) до борща черниговского на мясном бульоне со сметаной (11 копеек).<BR> Вторых горячих блюд 14. Среди них: форель отварная с грибным соусом – 55 копеек, утка тушеная с яблоками – 44, плов из кролика – 41, ромштекс – 37.<BR> 5 видов гарниров, 5 сортов хлеба,14 сладких блюд».<BR> Это из книги Ярослава Голованова «Записки вашего современника». Остаётся добавить, что приведённое меню составлено через год после жесточайшей засухи, которая погубила на корню урожай зерновых. Неизбежным следствием этого явились гибель поголовья крупного рогатого скота, исчезновение мясных продуктов.<BR> Надо сказать, что и до случившейся засухи наш неизбалованный властью народ отварных языков с хреном и без по 11 копеек не едал, равно как и ромштексов по 37, не говоря уж о также копеечных икре, копченой севрюге и фаршированных утках.<BR> И ещё об одном меню образца 2004 года.<BR> «С наступлением Великого поста в меню столовых Кремля, правительства, Госдумы и Совета Федерации внесены изменения. Тем, кто соблюдает пост, наши кулинары предлагают широкий выбор качественных и дешёвых блюд. Стоимость порции постного блюда колеблется от 5 до 11 рублей, сообщил на днях пресс-секретарь Управления делами президента России Виктор Хреков».<BR>Выдержка заимствована из статьи «И милость к съевшим призывал…», опубликованной в «Литературной газете» под рубрикой с ироничным названием «Мелочи жизни». И впрямь мелочи: эти самые «от 5 до 11 рублей» – те же копейки по курсу 1973 года.<BR>Так что власть наша, чисто по-большевистски, «принципами не поступается».<BR>1 По данным, приведенным в книге Ю.Ф. Сухарева «Лазоревый цвет» (Чапаевск, 2001г.) в упомянутое время проводились в жизнь куда более масштабные мероприятия, чем те, о которых упоминал в своих разговорах Палавандов. Приведу выдержки из главы, названной автором книги «О чёрных дивизиях в Красной Армии»:<BR> «… В 1939 – 1941 годах численность Красной Армии росла настолько стремительно, что военные училища, рядовые и высшие, и Академия Генштаба не успевали готовить командные кадры. Тогда начали освобождать командиров «по ошибке осуждённых и посаженных в лагеря». Их были тысячи. Рокоссовский – один из них. Но всё равно командиров не хватало. На генеральские должности вынужденно ставили полковников и подполковников; и ехали бывшие командиры-зеки принимать командование в войсках 1-го и 2-го стратегических эшелонов…<BR> Это массовое освобождение ГУЛАГовских командиров началось за год до нападения Германии на СССР. В 1940 году приступили к формированию воинских частей прямо в лагерях…<BR> …16-ая армия генерала М.Ф.Лукина была целиком «чёрной» – из зеков и сам Лукин. С августа 1941 года 16-ю армию принял Рокоссовский, так как в боях под Смоленском Лукин был ранен и попал в плен к немцам…<BR> В 22-й армии 112-я и 174-я дивизии так же являлись «чёрными»… Командующим 63-го «чёрного корпуса» был Л.Г.Петровский… В двадцать лет он окончил с отличием Академию Генштаба. Командовал лучшими соединениями Красной Армии. В возрасте тридцати пяти лет – заместитель командующего Московским военным округом. Потом оказался «врагом народа».<BR> И так далее, глава большая. К интереснейшим исследованиям Юрия Федоровича Сухарева я ещё вернусь. <BR>1 Принудительное выселение в места не столь отдалённые оставляло всё же людям хоть какой-то шанс уцелеть. Куда страшнее то, что произошло зимой 1941 года на западе Украины. По приказу Жукова в тридцатипятикилометровой приграничной полосе и на расстоянии 25 километров по обе стороны дорог сожгли все населённые пункты. Жителей никуда не переселяли, не до этого было. Оставляли их один на один с набиравшими силу морозами.<BR>Это – по данным, приведённым в книге М. Солонина «Бочка и обручи», на обложке которой автор поместил бандеровский плакат военной поры с надписью «Сталин – убийца и поджигатель!». Смысл такого обвинения уходил корнями в ту морозную зиму сорок первого. <BR>1 Н.Астахов. «Ачигвара. Абхазия», 1978 год. «Избранное».<BR>2 Напомню, что незадолго до этого, товарищ Сталин восхвалял итальянский фашизм, да и против германского в тот период ничего не имел. А вот «прибалтийский фашизм» сверг в одночасье.<BR>1 К середине мая 1941 года советским Генеральным штабом была завершена разработка наступательного плана «Гром» с подробно расписанным ходом грандиозной военной операции, с расчётами времени и сил, необходимых для продвижения соединений Красной Армии по территории Германии и других государств, с выпуском топографических карт на эти территории, карманных русско-немецких, русско-румынских и других разговорников и т.д.<BR>Являясь инициатором этого плана, Сталин, тем не менее, не подписал его. Либо не посчитал до конца завершенным, либо просто не успел. А, может быть, не захотел, по своему обыкновению, оставлять нежелательных следов.<BR>2 После неудач Финской войны разгневанный Сталин сместил Ворошилова с должности наркома обороны, назначив на его место маршала Тимошенко, которого в дополнение к этому возвёл непонятно за какие воинские заслуги в звание Героя Советского Союза.<BR>3 В своей шутке Палавандов, сам того не ведая, был недалёк от истины – по Пакту Молотова – Риббентропа в сферу территориальных претензий Советского Союза входил Юг Франции. <BR>4 Кстати, будущий генсек Брежнев после войны реанимировал советский образ жизни в Молдавии, а Западная Украина и Буковина постигали его особенности под эгидой Хрущёва, занимавшего с 1938 года пост первого секретаря КП (б) Украины.<BR>1 Духи (польск.).<BR>1 Откидное сидение без спинки. <BR>1 Наше государство во все времена активно использовало оболванивающее воздействие массовой культуры на «широкие слои населения». Лишь периодически одёргивало иных её творцов, указывая на недопустимость «безыдейного зубоскальства», «животного смехачества», «потакания мещанским вкусам» и пр. Но это – для порядка, чтоб знали своё место разные там «увеселители», и не забывали бы, на кого работают.<BR>1 В мае 1941 года Сталин стал Председателем Совнаркома в связи с просьбой Молотова, занимавшего этот пост с 1930 года, освободить его от обязанностей главы правительства из-за крайней перегруженности другой работой.<BR>В действительности же, готовясь совсем не к той войне, что стояла у порога, Сталин заранее позаботился об обретении им официального статуса первого лица в государстве, ибо «генсек» или там «вождь» - в практике международных отношений понятия абстрактные.<BR>1 Напомню, в связи с этим о приведённом мною выше стихотворении Маршака про Акулу, Гиену и Волка – зверином триумвирате, олицетворявшем ось Рим – Берлин – Токио. Ещё б немного, и пришлось бы Самуилу Яковлевичу отмежеваться от написанного им и срочно сочинять новый вариант, дополненный четвёртым персонажем. Интересно, в образе какого зверя представил бы его Маршак своим юным читателям?</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?51756'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=51756'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]