Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/52507/145jpg.jpg" width="145" height="113" alt="Река времён "></a> <span class="date"><span>01 декабря 2009 06:58</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара) </h3> <h2>Река времён </h2> <P><B>Книга четвёртая </B></P> <P><B>«Большая» война</B></P> <P><B>Начало и конец</B></P> <P> </P> <P align=left><B>От героев былых времён</B></P> <P align=left><B>Не осталось порою имён.</B></P> <P align=left><B>Те, кто приняли смертный бой,</B></P> <P align=left><B>Стали просто землей и травой…</B></P> <P align=left><B></B> </P> <P align=left><B>Из песни к кинофильму «Офицеры»</B></P> <P> Вступление в тему </P> <P><I>Я пробовал замкнуть кольцо войны,</I></P> <P><I>Чтоб никогда к войне не возвращаться,</I></P> <P><I>Но почему-то с дальней стороны</I></P> <P><I>Как на побывку прибывают сны</I></P> <P><I>И гильзами, как пальцами стучатся…</I></P> <P><I></I> </P> <P>Николай Новиков<B></B></P> <P align=center><B></B> </P> <P><B>Октябрь 2001 года. Жигули. «Вержен»<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>1</A></B></P> <P>Гости разъехались. К вечеру поднялся ветер. Он доносил из окрестных распадков грустный запах осеннего бора, сбивал в саду с деревьев остатки пожелтевшей листвы.</P> <P>В сразу опустевшем доме, в настороженной тишине время от времени постукивали незакрытые форточки.</P> <P>Хлоп!.. Хлоп, хлоп!..</P> <P>Это напоминало перестрелку.</P> <P>«Когда же, – думал я, ворочаясь с боку на бок, – нас окончательно покинут подобные ассоциации?.. Надо бы подняться наверх, затворить форточки; еще, чего доброго, стёкла полетят…»</P> <P>Но так и не встал – навалилась дрёма. Снилось непонятно-тревожное: кто-то бежал, кто-то прятался от бегущих.</P> <P>Хлоп!.. Хлоп, хлоп!.. – сухо щёлкали выстрелы.</P> <P>И так до самого утра, пока меня не разбудил лениво шелестящий дождь.</P> <P>Ветер улёгся, было тихо. У одной из форточек полетело-таки стекло. Экая, право, досада!..</P> <P><B></B> </P> <P><B>Апрель 1945 года. Предместье Берлина.</B></P> <P> </P> <P>Он крикнул мне отрывисто и хрипло:</P> <P>– Ложись, хрен моржовый! Никак жить надоело?!</P> <P>У бетонной афишной тумбы примостился средних лет сержант в облупленной каске. Выставив вперед ствол автомата, всматривался в пересечение улиц, откуда доносилась стрельба. Беспорядочно-шалая, она возникла внезапно и с каждой секундой нарастала.</P> <P>«Что за чертовщина?!».</P> <P>Пригнувшись, я перебежал к тумбе, бухнулся на тротуар, поближе к сержанту.</P> <P>– Кто стреляет?</P> <P>– Кто, кто… Дед Пыхто! – огрызнулся тот. – Обратно эсэсы, мать их итти, по канализации просочились, как говно; шуруют по нашим тылам. Норовят «языка» уволочь, это запросто. Так из-за них, гадов, и не доживёшь до победы, сгибнешь по дурости!</P> <P>Я был наслышан о неожиданных вылазках немцев в уже занятые нашими войсками части Берлина, но никак не предполагал, что меня сподобит угодить в самую гущу одной из таких быстротечных операций противника.</P> <P>Стреляли вокруг нас. Пули впивались в стены полуразрушенных домов, высекали из них бурые облачка кирпичной пыли.</P> <P>– А где же немцы? – осознавая очевидную нелепость вопроса, пробормотал я, пытаясь стащить через голову заброшенный за спину «шмайссер».</P> <P>– Где, где… В манде! – сплюнул сержант. – Думаешь, как ты в рост прогуливаться станут? Не дурни, чать.</P> <P>Сделав вид, что не понял намёка, я оттянул затвор и тоже принялся вглядываться в глубину квартала.</P> <P>Две длинные очереди прогремели сзади, потом ещё одна, уже слева.</P> <P>– С крупнокалиберных содят. Пригни голову! – сержант ткнул меня в плечо. – Менять надо позицию, лейтенант, мы тут вроде чирей на жопе – со всех сторон видать нас… – Заметив мою нарукавную нашивку – чёрный ромб с пушечными стволами крест- накрест, спросил: – Противотанкист, что ли? А где орудия оставил? Сгодились бы сейчас.</P> <P>– Штабной я.</P> <P>– Оно и видать… Ползи вперёд, штабной, прикрою тебя, вслуч чего.</P> <P>– Куда ползти будем?</P> <P>– Вот к тому дому. В подвале позицию займём, так надёжнее получится…</P> <P>Хлоп!.. Хлоп, хлоп!..</P> <P>Пули отскакивали от гранитного бордюра, к которому мы прижимались, ползя к зёву подвала, развороченного прямым попаданием снаряда.</P> <P>Я оглянулся. Обрывки афиш на тумбе трепало ветром. Они были похожи на крылья взлетающих птиц…</P> <P>В подвале царил полумрак. В глубине смутно прорисовывались штабели каких-то ящиков. Искореженные остатки фигурной решётки, торчащие из кладки наружной стены, отделяли нас от улицы. Мы укрылись за ними.</P> <P>Хлоп!.. Хлоп-хлоп!..</P> <P>Сержант, прижавшись щекой к прикладу видавшего виды автомата, одиночными выстрелами пулял невесть в кого. Стреляные гильзы отлетали в мою сторону, подпрыгивали на кафельном полу, словно жёлтые кузнечики.</P> <P>«Куда он палит? – подумал я. – Неужто углядел кого-нибудь из затаившихся в той самой «манде» эсэсовцев?..»</P> <P> </P> <P><I>Но почему-то с дальней стороны</I></P> <P><I>Как на побывку прибывают сны</I></P> <P><I>И гильзами, как пальцами стучатся…</I></P> <P> </P> <P><B>* * * </B></P> <P>В своих писаниях я очень долго не касался темы минувшей войны. Уже вышло несколько моих книг, а я всё медлил. Лишь иногда, вторым или третьим планом, ассоциативно, вкрапливались в произведения о сугубо мирной жизни короткие фрагменты, относящиеся к военной поре.</P> <P>Не то чтобы я сторонился этой темы, был безразличен к ней. Ни в коем разе! Просто, обретя уже определённый опыт в литературно-издательских делах, понимал: любая моя попытка как-то по-своему подойти к событиям тех далёких лет будет тут же пресечена. Уже сложился, отстоялся, глубоко вошёл в общественное сознание официально одобренный стереотип, выйти за чётко очерченные грани которого не дадут никому, даже «тяжеловесам» советской литературы, не говоря уж обо мне. Идти же по истоптанной бесчисленными предшественниками дороге не хотелось. Тем более, что за десятилетие хрущёвского правления, а оно совпало по времени с первым десятилетием моей полуписательской деятельности, всё, относящееся к Великой Отечественной, последовательно модерировали. Дошло до того, что перестали должным образом отмечать даже Дни Победы, а значительная часть бывших фронтовиков избегала носить не только боевые награды, но и орденские планки.</P> <P>Помню, как в 1957 году встретили в штыки первое издание «Брестской крепости» Сергея Смирнова.</P> <P>– Героизирует каких-то окруженцев, в прошлом военнопленных, сидевших по лагерям! Виданное ли дело?! Это оскорбительно для истинных героев, предпочитавших смерть позорному плену!..</P> <P>И так далее, в такой же, формально уже отвергнутой, типично сталинской тональности.</P> <P>Это только потом, спустя десять лет, вышел расширенный вариант его горькой книги, отмеченный Ленинской премией…</P> <P>Почему я назвал свою деятельность «полуписательской»? Да потому, что трезво оцениваю всё изданное мною до 1991 года, без малого три десятка книг. Разве что за самым малым исключением.</P> <P>А как иначе расценивать созданное автором, не свободным от бесцеремонного вмешательства в его творчество? Когда написанное им может быть кем-то изменено порой до неузнаваемости. Причём в подавляющем большинстве случаев такое ультимативное вторжение в святая святых писателя не вызывает у того ни открытого возмущения, ни активного сопротивления произволу издательской братии – негласных подручных государственной цензуры.</P> <P>Именно безальтернативность становилась причиной такой покорности, поскольку вопрос, как правило, ставился ребром: либо автор соглашался с требованиями издательства, либо его рукопись исключат из плана выпуска. И вернётся ли она в этот план, который в эпоху социализма, как известно, являлся законом, и когда – это уже вопрос сугубо риторический. Если писатель работал в литературе профессионально, полностью завися от регулярности и величины гонораров, то деваться ему было некуда.</P> <P>Когда в произведении, выношенное и выстраданное его автором, составляет лишь малую часть, а остальное пишется под диктовку редактора или хуже того – саморедактора, внутреннего цензора, который порой куда жестче цензора официального, и возникает «полуписательство».</P> <P>Посему, слыша из уст своих давних литпопутчиков ставшие ныне модными заверения в том, что им нисколько не стыдно за всё изданное в подцензурные времена, невольно думаю: либо это следствие возрастной утраты памяти, либо – беспардонность.</P> <P>Да кто из нас в ту пору мог бы, не кривя душой, отмахнуться от обвинения в «полуписательстве»: ко мне, дескать, это отношения не имеет! Очень немногие. Тот же Сергей Смирнов, Анна Ахматова, Константин Паустовский, Борис Чичибабин, Федор Абрамов… Не длинный список получится. И одним из первых я включил бы в этот перечень Василя Быкова.</P> <P>В 1964-м внезапно прервалась политическая карьера Хрущёва. В следующем году, с огромным подъёмом, в полном смысле слова со слезами на глазах, народ отметил двадцатилетие Победы – статус великого праздника был восстановлен. А ещё через год журнал «Наш современник» опубликовал замечательную повесть Быкова «Мёртвым не больно».</P> <P>И снова, как в случае с первым изданием «Брестской крепости», на автора обрушился сверху град камней.</P> <P>Номер журнала расхватали мгновенно (отдельной книгой эту вещь так и не издали). Ксероксов тогда не было, и повесть распечатывали в машинописных копиях.</P> <P>Официальная критика исходила желчью, обвиняя Быкова во всех мыслимых и немыслимых грехах. Писать подобным образом о нашем прошлом, не о парадной, возвышенной её стороне, а о подлой и неоправданно жестокой, не разрешалось.</P> <P>Но он продолжал писать именно так. И побиение каменьями сопутствовало его творчеству и его общественной деятельности до последних дней жизни. Эстафету из рук утративших власть советских идеологических церберов с готовностью подхватил «батька» Лукашенко и ревностно понёс её дальше, вынудив Василия Владимировича к эмиграции. Как вынудили к ней задолго до этого другого талантливого летописца Великой Отечественной, Виктора Некрасова.</P> <P>По логике вещей – «его урок другим наука», в частности, мне. Но лёд уже тронулся – я начал собирать материалы к роману о неизвестной войне, о той, которая продолжала оставаться вне поля внимания литераторов, кинематографистов и даже историков.</P> <P>Большинству из них казалось, что нет уже никаких белых пятен. Обо всём, связанном с Великой Отечественной войной, подробно поведано, обо всём объективно рассказано, всем воздано по заслугам. А то, что ни одну войну нельзя считать законченной, пока не похоронен последний павший на ней солдат, это лишь прекраснодушное высказывание Суворова, с которым можно согласиться, а можно и нет, поскольку оно «технически невыполнимо»…</P> <P>Я приступил к работе, начав с истории обороны Туапсе. Подтолкнул к этому случай. Летом шестьдесят седьмого года меня пригласил к себе Леонид Соболев, тогдашний первый секретарь Союза писателей РСФСР. Протянул письмо, подписанное председателем туапсинского горисполкома.</P> <P>– Прочти, потом поговорим, – сказал Леонид Сергеевич.</P> <P>Начиналось письмо с упоминания о том, что в сорок втором году Соболев, будучи военным корреспондентом, находился в зоне боевых действий ТОРа – Туапсинского оборонительного района, которым командовал генерал Петров. Далее, по поручению ветеранов, городской голова, сам хлебнувший военного лиха, сетовал на то, что, дескать, близится двадцатипятилетие уникальной операции, решившей судьбу битвы за Кавказ, оттянувшей на себя от Сталинграда значительные силы немцев, отборные их дивизии, исключившей возможность вступления Турции в войну и так далее, но, несмотря на всё это, никто не хочет вспоминать о подвиге защитников города. Куда не обращались по данному поводу власти Туапсе, ответом им было молчание или отписки.</P> <P>Среди тех, на чей авторитет ссылался автор письма, были известные военачальники:</P> <P><I>«Являясь активными участниками боёв и очевидцами массового героизма войск, мы с чувством глубокого удовлетворения и большой радости поддерживаем предложение о награждении Туапсе боевым орденом. </I></P> <P><I>Командир 17-го Гвардейского Кубанского казачьего кавкорпуса, генерал-лейтенант И. Кириченко».</I></P> <P><I>«Я согласен, что подвиг трудящихся и воинов Туапсинского гарнизона, не допустивших фашистов в город, должен быть отмечен наградой. </I></P> <P><I>Вице-адмирал Я. Почупайло».</I></P> <P>В заключение, Леонида Сергеевича просили приехать и написать о былом, привлечь внимание общественности к «забытой обороне».</P> <P>– Вот такие пироги, – сказал он. – Даже название для будущей статьи подсказали: «Забытая оборона». Неплохо придумано… И впрямь коротка у нас память. Талдычим, как заведённые об одном и том же, а вглубь копнуть недосуг. А то и лень – задница тяжёлой стала, разъелись… Я бы съездил туда, с милой душой, написал бы, есть о чём. Да хвори одолели, старею, брат, старею. Скоро вот порог семидесятилетия предстоит переступить, а ноги-то не поднимаются… – Леонид Сергеевич невесело улыбнулся собственной шутке. – Поезжай-ка ты. От моего имени. Я договорюсь в «Литературной России» о творческой командировке для тебя. И чтоб места в номере газеты дали столько, сколько потребуется, хоть разворот. Но написать надо с душой, понимаешь? Со слезой и с кровью в сердце!.. Ты, насколько мне известно, на Кавказе войну начинал?</P> <P>– Да. Как раз в том самом Семнадцатом кавкорпусе был. Правда, совсем недолго.</P> <P>– Выходит, тебе и карты в руки, кавалерист! Попомни моё слово: эта поездка обернётся для тебя книгой. А пока – с Богом! Как только вернёшься, сразу же заявись; расскажешь об увиденном подробно…</P> <P>Готовясь к поездке, я пролистал подшивки центральных газет за сорок второй год. В сводках Совинформбюро монотонно повторялась одна и та же безликая фраза: «На участке северо-восточнее Туапсе идут бои местного значения». И ни слова больше.</P> <P>Неожиданно обнаружил репортаж Соболева:</P> <P><I>«Был момент, когда Туапсе оказался у края страшной пропасти, граничащей с небытием. На горах, вплотную к городу, красноармейцы и моряки едва сдерживали натиск врага, и только узенькая прибрежная полоска оставалась в наших руках».</I></P> <P>И ещё попал на глаза очерк Бориса Горбатова.</P> <P><I>«… маленький, полукурортный, глубоко штатский Туапсе. В его неожиданном мужестве есть что-то трогательно величественное… Что остановило оккупантов под Туапсе? Горы? Но в Греции были горы повыше… Чудесного сплава люди! Они принесли с собой в горы мужество Севастополя и горечь Керчи, тяжкий опыт Ростова и героизм Бреста».</I></P> <P>Вот и все. Потом, когда уже работал над романом, прочитал в мемуарах генерала армии И. Тюленева <A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2>1</A>:</P> <P><I>«На тихие улочки, где ещё недавно белели чистые, словно игрушечные домики, обрушились тысячекилограммовые фугасы, сотни зажигательных бомб, тяжёлые бочки со смолой и с нефтью. Фашисты терзали, уродовали, мучили многострадальный приморский городок, точно мстили его защитникам за их мужество, за их упорство и стойкость.</I></P> <P><I>В течение двух-трёх недель в Туапсе всё было перевёрнуто вверх дном: вместо домов высились груды камней и брёвен; там, где благоухали цветники, зияли огромные воронки и рыжей россыпью кирпичей багровели обрушенные стены; в порту не прекращались пожары, и пенные волны плескались в пробоинах разбитого мола».</I></P> <P>* * * <B></B></P> <P>Летом 1968 года я пробыл в Туапсе почти два месяца. Линия бывшей обороны проходила в восемнадцати километрах севернее города, по безлюдным, густо поросшим вековым лесом горам. Ныряла с одной вершины на другую, и так – девяносто с лишним километров. Я задался целью пройти по ней с востока на запад; потом уж понял: вряд ли осилю, несмотря на то, что в горах не новичок.</P> <P>Вспоминалась Абхазия; многое было схожим. Заросли рододендрона, массивы буковых деревьев и дубняки. Но там всё же попадались тропы и даже узенькие аробные дороги, а здесь – сплошной чертолом. И, в отличие от абхазских гор, ни рек, ни речушек, лишь изредка встретишь хилый родничок. Как же тяжко воевалось в этих суровых местах! Без рокардной дороги, аэродромов, нормального тылового обеспечения, когда экономился каждый патрон, каждый ржаной сухарь, каждый глоток воды.</P> <P>Гора Безымянная, Два Брата, Каменистая, Индюк, Семашха – нерукотворные памятники событиям осени сорок второго года. Всматриваясь в их суровые силуэты, я всё время вспоминал своего друга Станислава Ершова, рассказ о котором впереди.</P> <P>Увиденное в горах потрясло меня: скелеты в истлевших шинелях, изъеденное ржавчиной оружие, миномётная батарея, сметённая взрывной волной в ущелье. Видимо, накрыли её на марше немецкие «штукасы», разметали и лошадей, и расчёты. Вымытые дождями конские черепа белели меж покрытых мхом камней. И тут же – изорванная осколком алюминиевая фляжка с выцарапанным на ней: «Петрищев».</P> <P>Кто ты, неведомый мне Петрищев? Откуда родом? Где ждут тебя до сих пор – пропавшего без вести в горах за Туапсе?..</P> <P> </P> <P><I>Я был убит под Туапсе,</I></P> <P><I>На склоне высоты Семашха.</I></P> <P><I>Слезой по мне блеснёт в росе</I></P> <P><I>Пробитая осколком фляжка…</I></P> <P><I>Мой автомат лежит со мной,</I></P> <P><I>Узором ржавым разрисован.</I></P> <P><I>Я так давно закончил бой,</I></P> <P><I>А всё не демобилизован.</I></P> <P><I>Уходят годы, день за днём,</I></P> <P><I>Но я всё тут, на дне лощины,</I></P> <P><I>Где умирали под огнём</I></P> <P><I>Двадцатилетние мужчины.</I></P> <P><I>А ты вот пулею не сбит,</I></P> <P><I>Ты, мне когда-то руку жавший,</I></P> <P><I>Поведай всем, что я убит,</I></P> <P><I>Что я не без вести пропавший.</I></P> <P><I>Скажи, что мы убиты все.</I></P> <P><I>Плечом к плечу, на дне лощины,</I></P> <P><I>Собой закрыли Туапсе</I></P> <P><I>Двадцатилетние мужчины…</I></P> <P> </P> <P>Мой очерк едва уместился на развороте «Литературной России». Опубликовали его в канун юбилея обороны Туапсе, 15 декабря 1967 года. Хотя предполагалось, что выйдет месяцем раньше.</P> <P>– Сняли твой материал, – сообщила мне Любовь Михайловна Юнина, возглавлявшая тогда в еженедельнике отдел художественной публицистики.</P> <P>Она пребывала в полном расстройстве и гневе.</P> <P>– Наш Костик<A title="" href="#_ftn3" name=_ftnref3>1</A> элементарно трусит, – Люба прикурила очередную сигарету, глубоко затянулась. – Он слышать не хочет о написанном тобой, не то что печатать.</P> <P>– С чего бы это вдруг?</P> <P>– Говорю же тебе: трусит! Его напугали твои нестандартные трактовки. Что ещё за Туапсе? Кто когда о нём слышал? Ты же сам подчёркиваешь: Совинформбюро молчало об этом сражении, как рыба, будто ничего значительного там не происходило. А тут твои утверждения, что если бы не устоял Туапсинский оборонительный район, мы могли бы проиграть всю битву за Кавказ и поставить под удар наступление под Сталинградом. Откуда это взял Астахов?</P> <P>– Там написано откуда.</P> <P>– Костик не верит тебе. Костик у нас осторожный. И потом: скелеты в красноармейских шинелях были?</P> <P>– Да.</P> <P>– А в немецких не было?</P> <P>– Врать не стану, не видел. У немцев имелись штатные похоронные команды, и командование очень строго контролировало их работу.</P> <P>– Получается, что они следовали суворовской установке о последнем похороненном солдате, а мы нет? Это не я тебя спрашиваю, это Костик у меня спросил.</P> <P>– И как ты ответила?</P> <P>– Сказала: надо подумать. Разумеется, буду думать не над его вопросом, а над тем, где нам искать поддержку. Костьми лягу, но очерк твой выйдет в свет! Грех отправлять его в корзину, – она раздавила в пепельнице недокуренную сигарету. – Ты нажалуйся на Костика Соболеву. Леонид Сергеевич к тебе благоволит, а я буду действовать через свои каналы…</P> <P>Один из её «каналов» оказался совершенно неожиданным для меня.</P> <P>Юнину, по характеру невероятно энергичную и деятельную, непревзойдённого организатора, знала вся литературная и окололитературная Москва. Через кого-то из своих бесчисленных знакомых она добралась до Галины Брежневой. Та, по-моему, работала тогда в АПН, но не в этом суть. Ей показали мой очерк, дополненный свидетельствами маршала Гречко и контр-адмирала Голубева-Монаткина, позаимствованными из упомянутого письма председателя Туапсинского горисполкома.</P> <P><I>«Мне хорошо ведомы</I>, – писал А.А.Гречко, – <I>военные события на Северном Кавказе осенью 1942 года, когда враг рвался на Баку, Новороссийск и вдоль Черноморского побережья. Все мы, участники войны, глубоко ценим большой вклад населения Туапсе в общее дело победы над врагом нашей Родины».</I></P> <P><I>«Генеральный секретарь ЦК КПСС тов. Брежнев Леонид Ильич,</I> – вторил маршалу Голубев-Монаткин, – <I>наверняка отлично помнит и, несомненно, знает о роли Туапсе в период обороны Кавказа, так как он в то время был начальником политотдела 18-й Армии».</I></P> <P>Таким образом, создалось впечатление, что в «Литературной России» с недоверием относятся к событиям, имеющим самое прямое отношение к славному боевому прошлому дорогого Леонида Ильича. Надо бы «поправить товарищей»…</P> <P>Не стану подробно описывать последствия такого демарша Юниной. «Костик» отреагировал молниеносно, очерк вышел с приведенным выше маршальско-адмиральскими высказываниями, а я вскоре стал лауреатом еженедельника, и с тех пор мои «развороты» ставились в номер без всяких колебаний.</P> <P>В основном то были главы из будущего романа, главные герои которого являлись реальными людьми и фигурировали под своими истинными именами. Так что читатели познакомились с ними задолго до того, как после долгих мытарств вышла в свет моя, обструганная цензурой книга о неизвестной войне.</P> <P>Всё это непосредственно относится к затронутой теме «полуписательства». Я вернусь к ней ещё не раз.</P> <P> </P> <P>(Продолжение следует)</P> <P> </P> <DIV> <HR align=left SIZE=1 width="33%"> <DIV id=ftn1> <P><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>1</A> В конце семидесятых годов в старинном Жигулёвском селе Ширяево мы приобрели избу с подворьем и обширным садом. По проекту моего старшего сына, тогда ещё студента Московского архитектурного института, на месте крестьянской усадьбы построили большой, городского типа дом. Идея была весьма неординарной – массовое увлечение строительством загородных особняков охватило россиян спустя десять с лишним лет, когда были отменены действовавшие до этого запреты и ограничения для всех, кроме членов трёх творческих союзов: писателей, композиторов и художников.</P> <P> Конечно, сотворённое нами не шло ни в какое сравнение не только с «Золотым замком», но и с цихисдзирским поместьем. И все же то было настоящее «гнездо». В шутку его называли «Верженом», по первым слогам наших с женой имён.</P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>1</A> Командующий Закавказским фронтом.</P></DIV> <DIV id=ftn3> <P><A title="" href="#_ftnref3" name=_ftn3>1</A> Имеется в виду Константин Иванович Поздняев, в ту пору главный редактор «Литературной России».</P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?52507'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=52507'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]