Анютины детки : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/37859/index.shtml'>Сюньков Геннадий</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/53118/145.jpg" width="145" height="113" alt="Анютины детки"></a> <span class="date"><span>11 декабря 2009 09:40</span></span> <h3><i>Автор:</i> Геннадий Сюньков (г. Самара)</h3> <h2>Анютины детки</h2> <P>Прохора убили в финскую. Осталась молодая его жена Анюта с двумя детьми на руках. Время было тяжелое, но живой человек о живом думает, а Прохорова-то жена, кроме всего прочего, отличалась ещё и нравом приветливым. Всех ей было жалко. Ну, и к концу германской войны у Анюты ещё двое детишек появилось. И тех записали Прохоровичами. А после японской войны добавился пятый – Васюленька. Прежние-то Прохоровы дети были на него похожи, лицом и красотой обещались в него выйти - чернобровые, глазастые. Этих звали Лёнька и Серёнька. За ними по возрасту следовал Ашот. Он тоже чернявым уродился. Нос с малолетства горбинку обнаруживал. Ни дать, ни взять, кавказец. Ну, матери было лучше знать, какая у него по жилам кровь бежит, поэтому и назвала его горским именем.</P> <P>Четвертой девка затесалась. Да такая, что редко подобную сыщешь. Ключицы остренькие, глаза как осокой прорезаны – узкие, да и раскрыты-то не по-нашему, а вроде что-то в них японское имеется. Но это, конечно, чистая случайность. Ошибка, так сказать, в генетическом коде. Откуда иначе им здесь взяться-то – японским, в Среднем Поволжье<I>,</I> затерявшемся в мордве и чуди? Да и не в очередь Вероника, так назвали девочку, по японской-то линии пошла. </P> <P>Это уж Васюленьке, куда ни шло, быть на самурая похожим, он всё-таки после разгрома Квантунской армии появился на свет. Но Васюленька, вопреки логике, был вида что ни на есть русейшего - волосы соломенные в кольцо вьются, глаза, как синь небесная, зубы ровные, будто на заказ сработанные. Кровь с молоком. Один только недостаток был у Васюленьки. Рука правая - не своя, то есть своя-то она своя, но сухая, как плеть. Трудные роды были у Анюты. Никак Васюленька не хотел появляться на этот свет, будто знал, что жизнь ему предстоит глубоко нестандартная.</P> <P>Хотя во многом Васюленька, честно говоря, бывал не прав. Ну зачем ему было вязаться к этой приезжей учителке? Ничего хорошего, окромя плохого, он тут для себя не выгадал. И ведь предупреждали его: «Руби дерево по себе. Куда тебе, сухорукому, с такой цацей пароваться?» Не внял. «Что, - говорит, - теперь из-за того, что мне пьяный акушер конечность вывихнул, я и буду весь век чужие облюбки собирать? Нет, хочу вот эту, чтоб не форсила очень-то. И мы ещё посмотрим, кто будет наверху».</P> <P>Наверху-то он побывал, но не заладилось у них. Она после к нему и так, и сяк, а у него всю любовь как рукой сняло. «Охладел, - говорит, - я к вам, Капитолина Львовна. Для меня что вы, что трава - всё едино». Словом, загубил человеку жизнь. Другая уехала бы от стыда, куда глаза глядят, а этой и слава худая не привилась. Бегает за Васюленькой, как собачка. Сначала умоляла вернуться, потом видит, что его жалобами да уговорами не проймешь, смирилась, голову опустит и молчит, а самую аж дрожь колотит, как ей Васюленьку надобно.</P> <P>Деревенские уж и стыдили Васюленьку, и корили, посмеивается только. «Чего, - говорит, - вы в мою личную жизнь вмешиваетесь?» «Ах ты, крапивное семя, - машут они руками, - погоди, отольются тебе чужие-то слезы. Возьмет тебя в оборот ещё какая-нибудь краля. Да только одним-то куском не наешься, а вторым – подавишься». И надо же, всё так и случилось, как предсказали. Присох Васюленька к вдове конюха Семёна, которого в делянке лесиной задавило, да так присох, что от него, кажется, и ожидать-то подобного не приходилось. Вроде глаза-то бесстыжие настолько, что трудно и предположить за ними какую-то не то чтобы душу, а хоть маленькую совестинку. Ан нет, влюбился парень. Не посмотрел, что вдова Семёнова на два десятка лет старше его. </P> <P>Братья, конечно, как услышали про Васюленькины причуды, сразу же на дыбы. Как? Со старухой спутался? Ну погоди, брат. Тут у нас защиты не ищи. Нечего белый свет смешить, будто девок на твой век не хватит. Васюленька ни в какую. «Что вы, братья, неужели мне добра не желаете?» - «Желаем!» - «Ну а коли желаете, не лезьте не в свое дело, добром прошу». Вот и весь сказ, весь разговор. А братья уважали Васюленьку, с детства его лелеяли, был он у них вроде игрушки любимой. Сами все к технике пристали: кто тракторист, кто шофер, кто слесарь в мастерской. Никакой работы не боятся, а Васюленьку в институт отправили, и не их вина, что он прожил в городе год, да и сбежал обратно в Дубёнки. Крутит теперь кино.</P> <P>А какая ему ещё работа годится, с его-то рукой? Но по работе и зарплата. Скудновато было бы Васюленьке, если бы не братцевы дотации. Те все уже своими семьями живут, а всё нет-нет, да и подкинут Васюленьке десятку-другую на пропитание. И он брал. Как-то не принято было отказываться, в<I> </I>привычку вошло<I> </I>с детства принимать помощь старших. Да это ещё ладно, это ничего, но ведь и жены-то Васюленькиных братьев ничего зазорного не видели в том, что их деверёк покушается на семейный бюджет. </P> <P>Да, вообще-то, если разобраться, не только от братьев перепадало Васюленьке. Над ним вся деревня шествовала. Очень уж он был красавец писаный. Казалось, за одну пригожесть ему надо было с юных лет пенсию от государства учредить, да не какую-нибудь, а персональную. Сыто жилось Васюленьке. В деревне, надо сказать, народ не склонен к вегетарианству, не то что в городе. Мясо в деревне потребляют. А Васюленька из дубёнских едоков, почитай, не самый ли искусный. Как сядет, бывало, у Анюты, матери родимой, за стол, так всё, что в печке есть, и приголубит. Не работничек, словом, а едочок. Такие женщинам особенно нравятся. Уж они их и усадить-то не знают куда в случае, если те в гости заглянут.</P> <P>В деревне за обедом мог съесть разной снеди больше Васюленьки только пчеловод Кабин, но в его трапезах не было артистизма, просто грубое потребление калорий. В армии, рассказывали, случилось Кабину остаться дневальным, когда рота на стрельбах была. Ну, пошел он на кухню ушаты для роты заготовлять, а с полигона звонок, мол, задерживается подразделение в полевых условиях, обед надо в термосах доставить к месту его нахождения. А столы-то уже накрыты. Вскрыли повара внутренние резервы, накормили роту, а Кабин, чтобы добро не пропадало, умял два ушата каши, которую солдаты в обиходе шрапнелью называют. И, что бы вы думали, ещё своим ходом в санчасть дошел. Ну, его конечным делом, комиссовали. Кто станет такого объедалу в армии держать? Это же умом тронуться - два ушата каши!</P> <P>Васюленька в армии не служил, но толк в еде тоже знал. Вырастал он уже тогда, когда карточная система доживала последние годы, и налоги постепенно приходили в норму. Так что никто уже не голодал, а уж Васюленька и подавно. Его-то с детства баловали. За обедом самый сладкий кусок - ему. Принимал как должное. </P> <P>Стал немного подрастать Васюленька, тут и посыпались на него неприятности. Невзлюбил его директор школы Ряхин. Причина была несколько странная для деревенских. Судачили о ней то да сё, а толком никто ничего так и не узнал. Ясно было только, что пригласил директор школы Васюленьку домой, поговорили они, а потом Васюленька выбежал из ворот да как запустит камнем в директорское окно. За что про что - поди догадайся. Но не стало с той поры Васюленьке в школе житья. А он, надо сказать, далеко не ангельского нрава был отроком. Поводов для вызовов матери в школу было больше, чем достаточно. И, наконец, пришел-таки случай, когда повод потянул за собой весьма нежелательные для себя последствия. История стоит того, чтобы рассказать о ней подробно. </P> <P>У Васюленьки был друг закадычный Иван Паранькин. Так его в деревне величали по матери, хотя фамилия у него была, и неплохая – Подгорный. Но его даже учителя иной раз по ошибке Паранькиным называли. Большой хлюст был этот Паранькин. Если что-то в деревне стряслось скандальное, к гадалке ходить не надо, чтобы узнать, что и почему. И так ясно - Ванькиных рук дело. </P> <P>Спаровались Паранькин с Васюленькой с первого класса, и такая промеж них дружба случилась - водой не разольешь. Анюта и так, и сяк хотела отвадить Васюленьку от Ванюшки, больно уж у того репутация откровенно на лбу написана. От таких подальше держаться надо, того и гляди - втянут в какую-нибудь авантюру. Влипнешь раз, а там и пойдет. Но отвадить Васюленьку от Паранькина не удалось. Везде вместе. Паранькин был вроде шута при молодом принце. Маленький, юркий, острый на слово, по характеру - полная противоположность Васюленьке, внутренне незащищенному. </P> <P>Случалось, Ванюшка подставлял своего дружка под удар, когда приходилось расплачиваться за содеянное. Тут был свой расчет. Васюленьке сойдет. Его в деревне любят. И впрямь кудрявому парню прощалось много из того, за что Паранькин едва ли мог сдобровать. Вот и на сей раз. Дело затеял Паранькин, а отвечать пришлось его приятелю. А вышло вот что. Поехали как-то Васюленька с Ванюшкой в город продавать барана. Шестьдесят километров по неровной дороге глотали они пыль в кузове и, когда приехали в город, то им уже было не до купли-продажи. </P> <P>Надели они барану мешок на голову, чтобы от машин не шарахался, и повели по улице. Тот до поры до времени шествовал спокойно, но то ли его тоже любопытство взяло и захотелось на городскую жизнь хоть одним глазком поглядеть, то ли просто дышать стало нечем в мешке, но замотал баран головой, затряс неистово рогами, да ещё голос стал подавать не совсем, чтобы мелодичный. Ткнул Ванюшка барану в нос сигаретой в наказанье, а тот, вместо того чтобы правильно понять намек, ещё больше остервенел, стал на хозяина кидаться. Не удержишь. Коррида прямо. </P> <P>Оседлал Ванюшка барана, держит его за рога, а тот, чёрт здоровый, отъелся на деревенских лугах, никак с ним не сладить одному. Паранькин тут уже и принца своего на помощь зовет. Да чем тот ему может помочь, однорукий-то? Короче говоря, до того они на тротуаре дотанцевались с неразумной скотиной, что Паранькин завопил благим матом: «Милиция!» Ну, та, известно, тут как тут: </P> <P>- В чем дело? </P> <P>- Помогите укротить животное. </P> <P>- А оно не бешеное?</P> <P>- Никак нет. </P> <P>- А что это баран у вас слюной исходит, плюется вроде?</P> <P>- Да это он только теперь, как тебя увидел. </P> <P>- Ты мне поостри, поостри!</P> <P>- Да я-то тут при чем? Он сам совершеннолетний.</P> <P>Пока Паранькин таким образом общался с милицией, баран и сам понял, что он совершеннолетний. Вырвался из Ванюшкиных рук, хватил своим лбом милиционера на уровни кобуры, только с тыльной стороны, и врезал по проспекту. Что тут было! Содом. Народ хохочет, милиция свистит, а Васюленька с Ванюшкой чещут вдоль по улице за своей капризной животиной. Чуть уж было совсем не догнали, да только баран отколол финт совершенно немыслимый. Заскочил в какую-то дверь с парадного входа, над которой транспарант висел «Привет делегатам областного съезда специалистов по искусственному осеменению овцематок!».</P> <P>Метнулись Васюленька с Паранькиньм по ковровой дорожке, да баран-то проворней их оказался. Глядь, он уж на сцену выскочил. А председатель президиума как раз объявляет: «Слово предоставляется победителю в движении за качество осеменения…» Ну, тут уж, конечно, трудно передать, что творилось в зале. Святых вон выноси! Все – в лёжку. Один баран, точно окаменел. Стоит, башкой трясет и, похоже, даже улыбается. </P> <P>Но тут, к счастью, милиционер подоспел и взял реванш. «Успокойтесь, - говорит, - граждане, - сейчас этот шашлык у меня прилюдно прошенье будет просить». И действительно, сделал что-то такое барану за ухом (прием,<I> </I>видимо, какой-то), ну баран и заорал не своим голосом. Но только это ещё больше всех развеселило. Тут уж члены президиума видят - дело плохо, давай спасать положение. Кинулись на барана всей ордой и давай его по сцене гонять. Накинули на него скатерть зеленую, изловили. Ну, и наших голубчиков вместе с ним. Как подстрекателей. </P> <P>Конечно, может, всё и не так было. Деревня узнала о происшествии из рассказа Паранькина, когда он оправдывался перед матерью за якобы конфискованного милицией барана. Но было всё-таки большое подозрение, что Ванюшка не из тех, кто допустит подобную конфискацию. Догадывались деревенские и о том, что Паранькин не миновал в городе заведения типа ресторан, где, скорее всего, и оставил денежки за реализованного по рыночным ценам круторогого мериноса или, может, архара. </P> <P>Вскоре всё и подтвердилось. Пришла на школу из города бумага, в которой события излагались в несколько иной подаче, чем это было у Ванюшки. Тут-то и вызвал директор школы Васюленьку на ковер, и поперли его из десятого класса. Васюленька даже спорить не стал. Три дня слонялся по деревне без дела<I>,</I> а потом рванул на целину. Приходит к директору совхоза. </P> <P>- Что умеешь? - спрашивает тот. </P> <P>- Ничего.</P> <P>- Что с рукой?</P> <P>- С детства такая. </P> <P>- Школу окончил?</P> <P>- Не совсем. </P> <P>- То есть как? </P> <P>- Исключили неделю назад.</P> <P>- Да… - посмотрел директор в ясные Васюленькины очи и говорит: - Ничего, мы тебя в свой интернат определим. Как колхозного стипендиата. Доучиться тебе надо, да больше, смотри, не дури. </P> <P>Васюленька и не дурил вовсе. Он-то и пострадал, можно сказать, за чужую вину. Но даже всё к лучшему обернулось. Школа была плохонькой, Васюленька со своими тройками тут сразу в отличники выбился и здорово поправил средний балл аттестата. Но недолго пробыл он на целине. Потянуло домой, в деревню. И что он нашел там<I>,</I> в своей деревне? Из нее помаленьку, полегоньку старики в город подались, а с Васюленькиной-то внешностью, да захоти он, его бы любой кинорежиссер с руками оторвал. </P> <P>Но у Васюленьки на это свой резон: «Мне уже один раз руку оторвали. Больше не желаю». Шутит, конечно. Но шутка горьковатая. Тяготился Васюленька своей сухорукостью. Физический недостаток всё-таки искривил его психику. Добрый вроде внешне человек, а где-то на дне души чувствуется обида на судьбу и на людей, ни в чем не повинных. Хотя в присутствии Васюленьки как-то каждый себя немного виноватым считал, стеснялся собственного здоровья.</P> <P>Дружка своего в деревне Васюленька не застал. Помаялся немного, поскучал, потом отправился в город, в институт. Удивительно легко прошел через конкурсные рогатки. Не иначе, обаял преподавателей своим херувимским видом. Хорошая внешность - не хуже природной бойкости порой. Бывает, умен человек, а с лица - не дай Господь ночью привидится. Ну и, соответственно, отношение к такому человеку натянутое. А Васюленька как распахнет свои легкие ресницы, как в небо, в глаза его проваливаешься. И как-то неудобно становится за то, что ты ещё ничего хорошего не сделал для этого человека. </P> <P>Не пожилось Васюленьке в городе. Душа запросила простора. Приехал он на каникулы после первого курса, уговорил шофера автобуса не у самой деревни остановиться, а у Белой горы. Сошел с неё, напился из Стрешного ключа хрустальной дубёнской водицы, лег в клевера и давай в небо смотреть. Так часа два и пролежал без движения. И что он увидел в пустом-то небе, один Бог ведает, но запросил Васюленька почтой документы из вуза. Даже поехать лично не пожелал. Как ни уговаривали его братья, ни в какую. «Хватит мне образования, - говорит». Посудили-порядили братья, куда пристроить Васюленьку, и нашли ему дело - в кинобудке сидеть. Дело нехлопотное – два сеанса в день. Остальное время гуляй - не хочу. Днями все с мала до велика в поле. И только Васюленька ходит по деревне легкой своей походочкой.</P> <P>Всё бы ничего, да ведь подрос парень. В мужика совсем вытянулся. Стать, правда, имел явно не мужицкую, будто и не в деревне он рожден, а искусственным путем выведен в колбе какой-нибудь. Кожа белая, пальцы тонкие, движения полны почти женского изящества. Да, впрочем, иной женщине далеко было до Васюленькиной-то нежной конституции. Ну, и стали деревенские бабенки на Васюленьку поглядывать. Одна поглядит, вздохнет, да и успокоится вроде, а иная, побойчее, прямо на пятки наступает, до того нетерпеливая. </P> <P>Забаловали Васюленьку. Стали в деревне появляться белокурые малыши. Даже у татарина Саппара, черного, как уголь, и то родился беленький ангелок. Но скандалов в деревне не случалось, хотя не для кого не секрет, откуда аист приносит этих, словно в молоке выкупанных, карапузов. Свои, деревенские, как-то не заостряли на этом внимания. Но случилось так, что у хохловского кузнеца тоже порода улучшилась. Над ним кто-то возьми да и посмейся. Кузнец Петруха был мужик нрава крутого, а уж когда выпьет, вообще его урезонить никто не мог. </P> <P>Ну и затаил он злобу на Васюленьку. Поймал его в лесу, не один вышел, а с дружками. Да что с Васюленькой воевать, одноруким? Уложили они его на полянке, срубили по лутошке липовой, разули Васюленьку и давай его по пяткам лутошками охаживать. Остервенели мужики. Зашелся вскоре Васюленька. Много ли ему надо? У Петрухи всё ж хватило совести положить его на телегу да домой привезти. А деревенские уже в курсе, кликнули братцев Васюленькиных. Прибежал первым Ашот. Как увидел Васюленьку, вывернул кол из плетня - и на Петруху. А тот и не защитился даже, хоть бы руки, что ли, подставил. Прямо в темечко удар пришелся. И упал Петруха, как сноп на меже. </P> <P>Семь лет дали Ашоту. Вся деревня за него хлопотала, но Петруху уже не вернешь, и отвечать за его погибель надо. Закон есть закон. А Васюленька нескоро поднялся, и походка его с тех пор сделалась какой-то неровной, словно по горячим угольям ступает. Но понемногу повеселел, только о брате тосковал. Ашот отсидел четыре года и вышел на свободу. В лагере у него талант обнаружился. Оказывается, голос у Ашота красоты редкостной. Он, кажется, никогда и петь-то не пробовал. А с тоски по дому запел. Да как запел! Пройди сейчас все оперные театры страны, много ли найдешь певцов с такими-то данными. </P> <P>Словом, редкостный голос. Как запоет «Ах ты, ноченька...» или «Прощай, радость, жизнь моя...», слезы наворачиваются. Ашоту сразу предлагали в театр пойти, но прохоровская порода сделала свое. «Никуда, - говорит, - из деревни не поеду». Так и остался слесарить. И что они к Дубёнкам присохли, Анютины детки, кто их разберет? Ну, добро бы уж, края были красы исключительной, а то нет. Деревня как деревня. </P> <P>У старших-то Васюленькиных братьев Лёньки и Серёньки тоже были возможности в городе остаться. Лёнька во Владивостоке служил. Ничего не скажешь, красивый город: розовые туманы, бухта Золотой Рог, в три часа ночи можно цветы купить. Экзотика! Но в память о городе <I>у</I> Лёньки теперь только жена осталась. Он её оттуда вывез. Ничего, прижилась в Дубёнках. И домой не тянет. А Серёнька служил за границей. Насмотрелся на Европу вдоволь. Но, вот на тебе, ничего лучше Дубёнок не нашел. Правда, из армии подались они всем взводом на Запсиб по путевке комсомола, но Серёнька вскоре оттуда прикатил. Может, со стороны это и выглядело дезертирством, но для Серёньки пересадка в чужеродную среду оказалась равносильна трансплантации сердца. Вернулся он домой, никому от этого не хуже.</P> <P>И только Вероника вот <I>уже</I> шесть лет, как в городе обосновалась. Но тут свои причины. Женщина собой не располагает. Муж у неё кандидат медицинских наук, ему в деревню забиваться резона нет. Ну, а куда иголка, туда и нитка. Так ведь говорится. Вероника тоже пошла по медицинской части, акушеркой работает. А своих детей ей пока Бог не дал. Ну, да какие ещё её годы! Если в мать пойдет, тоже взвод таких орлов нарожает. Хотя по нынешним временам не все торопятся детворой обзаводиться.</P> <P>Пора бы и Васюленьке подумать о женитьбе. Меньше стало бы хлопот матери, да и девкам деревенским спокойнее. А то многие из них от женихов отказывались, надеясь, что повернется счастье и поглядит в их сторону Васюленька. Как раз в эту пору и случилась у Васюленьки история с Капитолиной Львовной. Когда он стал увиваться вокруг учителки, деревенские подумали: «Ну, наконец-то. Видно, эта обработает гулевана, коль он по ней сохнет, а не она». И впрямь поначалу так оно и было. Это надо железной вовсе или бесчувственной быть, чтобы не обратить внимания на такого-то сокола. Ну, и Капитолина Львовна недолго гонор держала.</P> <P>Любовь - это что-то совсем непонятное. Привяжется, хлебнешь горюшка, хуже горькой редьки, если не взаимная она. Но в том то и дело, что взаимная бывает редко. Вот Анютиным сынам повезло. У них в этом смысле всё в полном порядке, только Серёнька со своей Валюшкой разводились, но через год опять сошлись. Не смогли друг без друга. Что касается Вероники, то она по расчету замуж вышла. Её Павел Саввич оказался человеком душевным. Притерпелась к нему Вероника, и сейчас вроде души в нем не чает. Ну, а он-то женушку разве что в шампанском не купает, а так живет она за ним, ровно королева.</P> <P>И только у Васюленьки судьба не задалась. Вот уж поистине, не родись красивым, а родись счастливым. После Капитолины Львовны он вроде как совсем, было, перестал женским полом интересоваться. Одна у него привязанность осталась - к лошадям. Набьет карманы сахаром и - на конный двор. Да хоть бы лошади были как лошади, а то так, коняги. Хороших деревня как-то не сберегла в период всеобщего увлечения техникой. Остались низкорослые отпрыски монголок, которых сразу после войны в деревню пригнали. Но Васюленька и этих до беспамятства обожал. Ездил верхом редко, все больше любовался ими. </P> <P>Но как-то угораздило его на необъезженную Стрелку сесть, а та и понесла. Может, другой бы и удержал строптивую кобылу, а Васюленька не сумел. Жалостливый был к лошадям. Нет бы натянуть, как следует, подуздок, а он вовсе поводья распустил. Ну, и угодил со всего маху в овраг недалеко от конюшни. И людей-то никого рядом не случилось. Сколько он там пролежал с вывихнутой ногой, трудно сказать. Только вдова конюха Семёна увидела, что Стрелка взнузданная прибежала, и давай искать Васюленьку. </P> <P>Так на себе его и принесла из оврага-то. Раздела донага и давай ему сама бедро вправлять, без врачей. Васюленька только зубами скрежещет, но чтобы крикнуть - ни-ни. Слазила вдова в погреб, разгребла солому, нарубила топором ледяных осколков и сделала Васюленьке компресс. Да ещё самогонки стакан выпоила. Ну, и заснул Васюленька спокойно от такой-то заботы. Долго спал. Уже стемнело на улице, когда глаза открыл. Не поймет со сна-то, где очутился. Бедро заныло, вспомнил. </P> <P>Приподнялся, было, но ноги не держат, а тут Катерина, Семёнова-то вдова, выскочила в горенку. «Куда ты, ангел мой? На двор захотел? Подожди, я тебе поганое ведро принесу». Но Васюленька застеснялся, отстранил Катерину здоровой-то рукой и - вдоль стеночки к выходу. Она его не пускает. «Да что ты, Василий Прохорович, лежать тебе ещё надо, слабый ты». Покорился Васюленька. Сделал свое дело и лег на мягкие Катеринины пуховики. Ночью подошла она спросить Васюленьку, не надо ли чего. Оказалось, надо…</P> <P>А утром накормила вдовушка парня оладьями со сметаной, приспособила ему трость в здоровую руку и вывела за дверь. Но только вышел Васюленька на крыльцо, постоял-постоял да как хряснет тростью по перилам. Трость - пополам, а Васюленька сел на чистой ступеньке и говорит: </P> <P>- Никуда я отсюда не пойду. </P> <P>Катерина так и обомлела. </P> <P>- Что ты, Василий Прохорович! Что о тебе люди-то скажут? </P> <P>- А мне наплевать, что они будут говорить. </P> <P>Ну, Катерина и замолкла. Светится вся от радости. И хотела бы что-то сказать, да слова в горле застряли, дыхание перехватило. Потом всё-таки отошла немножко, снова подступает к Васюленьке: </P> <P>- Подумай, Василий Прохорович, ведь я почти на два десятка лет тебя старше. Не могу я на себя такой грех взвалить. </P> <P>Васюленька взял её ладони в свои и прижался к ним щекой. Ну, откуда тут возьмет женщина слова? Да она готова была на крыльях взлететь. Заплакала от счастья. А по деревне уже шум идет - Васюленька разбился. Анюта прибежала к Катерине. </P> <P>- Что ты со мной делаешь? Почему сразу не сказала?</P> <P>- Не хотелось пугать, - виновато отвечает Катерина. </P> <P>- Васюленька, сынулечка, пойдем, родимый, домой, - запричитала Анюта, но тот смотрит на мать и говорит тихо:</P> <P>- А я, маманя, дома. </P> <P>- Как - дома? - Анюта сразу-то не поняла.</P> <P>- А так. Поженились мы с Катериной.</P> <P>Неведомо, как у Анюты хватило хладнокровия и такта, но истерики она устраивать не стала. </P> <P>- Ладно, - говорит, - сынок, живи пока, после потолкуем. Катерина - баба хорошая, не обидит. Мы с ней вместе росли. </P> <P>Понял Васюленька, что мать таким образом разницу в возрасте между ним и Катериной подчеркивает, и говорит ей: </P> <P>- Да, мама, Катерина меня не обидит, и я её в обиду не дам. </P> <P>Осеклась Анюта. Пошла на почту, отбила Веронике телеграмму: «Приезжай срочно. Васе плохо». Вероника, напуганная, примчалась со своим Павлом Саввичем на собственной машине. А как узнала, в чем дело, напустилась на мать: </P> <P>- Разве так можно? Мы Бог знает, что подумали. А тут очередная Васюленькина блажь. Это-то как раз поправимо. </P> <P>- Плохо ты знаешь своего брата, - машет рукой Анюта. </P> <P>- Ничего, предоставьте это дело мне. </P> <P>И отправилась к Катерине. А та, бедная, будто в осаде. Носа на улицу показать боится. И не то чтобы ей от людей было стыдно, но никак пережить нечаянного счастья не может. Тут-то и приходит Вероника. </P> <P>- Здравствуйте, Катерина Аркадьевна. Что это вы моего братика домой не отпускаете? Или у вас тут медом намазано?</P> <P>Почуяло Катеринино сердце - не с добром к ней эта узкоглазая пожаловала, да делать нечего, ведь родня почти, а свой своему поневоле брат. Хотела отшутиться Катерина, мол, не держу я его, но сорвалась, забрала лицо передником да как завоет. А у Вероники хоть бы одна жилочка шевельнулась. Стоит, масла в огонь подливает: </P> <P>- Стоит ли из-за непутевого реветь? Он ведь сам не знает, что делает. Вот с Капитолиной Львовной уж какая, кажется, пара у них была, так нет же, погулял и бросил. Ветер ещё в голове. </P> <P>Катерина пуще того залилась, а Вероника не унимается: </P> <P>- Вы бы посовестили его, Катерина Аркадьевна. Он вас послушает. Вы же ему, как мать. Да и с Родионом вашим они в друзьях хаживали. Кстати, у снохи вашей скоро второй ребеночек народится. Кланялись они вам: «Передавайте бабушке привет. Что-то она нас забыла. Уж не вышла ли замуж?»</P> <P>Не дослушала Катерина, метнулась в сени. Вероника стоит, ждет. Ну, думает, допекла же я тебя, будешь знать, как с молодыми шуры-муры крутить. Сейчас она мне братика с рук на руки передаст. Только слышит, грохнулось что-то в сенях. Крик оттуда вырвался дикий. Метнулась Вероника к крыльцу, а на него уже Васюленька выходит бледный, краше в гроб кладут. Вышел, слепой будто. Шарит впереди себя здоровой рукой, сказать что-то хочет, но не получается, язык будто присох. </P> <P>Неладное почуяла Вороника. Оттолкнула братца - да в сени. А на полу лежит Катерина, и у неё на шее обрывок веревки. Васюленька, видать, ножом пересек. Вероника, хоть и по акушерской части, но всё же медик. Определила, что жива Катерина, только, видно, оглушена падением, и шея на сторону повернута - растяжение позвонков. Стала Вероника в чувство Катерину приводить, а сама причитает: «Что я, дура, наделала? Застрелить меня мало из поганого ружья». Привела кое-как Катерину в сознание. Та приподнялась, глянула в узкие Вероникины глаза и плюнула в них. Да силы не хватило. Потекла слюна по Катерининому подбородку.</P> <P>Тут уж Вероника вскочила и опять себя в руки взяла. Раз оклемалась, думает, никуда не денешься. Переживешь. Сама виновата. Надо только Васюленьку предупредить, чтобы не ляпнул кому, а то разнесет по легкомыслию по всей деревне. Выскочила Вероника из сеней, туда, сюда зыркает глазами, но братца и след простыл. Даром, что хромоногий. Вероника - к Павлу Саввичу, который её в кабине своих «Жигулей» дожидался. </P> <P>- Видел, куда Васюленька пошел? </P> <P>- Никто вроде здесь не проходил, - ответствует Павел Саввич, отложив газету.</P> <P>- Жди меня, я сейчас! - крикнула она мужу и в огород бросилась. </P> <P>По картофельным бороздам, спотыкаясь, путаясь в вытянувшихся по-жирафьи подсолнушках, выбежала запыхавшаяся Вероника к речке. Нет никого. «Утонул!» - обожгла Веронику холодом страшная догадка. В чем была, так и кинулась она в темный омут. Шарит по дну руками, аж захлебывается, а всё тычется в ил. Вдруг Васюленьку под крут бережок затянуло. Выдохлась, наконец, Вероника. Села прямо посреди прибрежной осоки в мокром дорогом платье и залилась горькими слезами: «Васюленька, миленький, что же это ты над собою сделал? Зачем загубил свою молодую жизнь? Как я теперь людям в глаза-то смотреть буду? Это я во всем виновата, хотела уберечь тебя, а вон как все обернулось. Мне бы, дуре, с тобой поговорить, а я - с Катериной твоей. Откуда мне было знать, что ты её и вправду любишь. Да уж пусть бы лучше с ней жил, чем на такое-то решиться. Ой-ой-ой. Горе ты мое горемычное, Васюленька...»</P> <P>Истошный Вероникин вой долетел до Павла Саввича. Вылез он из машины и через огород к жене проследовал. Увидел её, всю осокой изрезанную. </P> <P>- Что, милочка, с тобой? На тебе лица нет. </P> <P>А Вероника уже и слова вымолвить не может. Слезами захлебываясь, показывает на темную воду омута. Проследил Павел Саввич за направлением её руки, пожал плечами, да и кричит через камыш: </P> <P>- Василий Прохорович, что тут происходит? Вы что-нибудь понимаете? </P> <P>А в камышах стоит Васюленька сам не свой, но живой и невредимый. Как увидела его Вероника, бросилась на шею и давай в истерике биться и одно только повторяет: «Васюленька, ягодиночка, живой ясноглазый мой». И замечает тут Вероника, что и на Васюленьке одежда мокрая. Значит, действительно он топиться хотел, да, видно, не написана ему на роду такая-то смерть. Не нашел сил над собою надругаться. Ну и хорошо, ну и отлично. Лишь бы жив был, а вся эта сухота-печаль пройдет, исчезнет без следа. Человек - существо странное, и память у него короткая. Да и недаром говорят, крутая-то гора забывчива. Всё пройдет, всё забудется...</P> <P>Мудрой она была женщиной, Вероника, уже через год в деревне никто не вспоминал о том злополучном падении Васюленьки с лошади. Он как-то с тех пор заметно остепенился, даже брюшком обзавелся. Живут они теперь с Капитолиной Львовной. Вроде неплохо, хотя, может, вид делают. Осенью, в листопад, как-то в один прием повылезли у Васюленьки его русые кудерочки. И куда вся его краса несказанная подевалась! Ходит по деревне не то молодой ещё, не то старый уже человек, видно только, что инвалид. Одна рука, как плеть, висит вдоль тела. Пролетели года быстрей поезда курьерского.</P> <P>Пришел однажды Васюленька, как бывало в молодости, к Стрешному ключу, а там, прямо к струе припав губами, мальчишечка лет этак десяти-двенадцати пьет серебряную родниковую воду. Да как раз с того места, которое когда-то Василий Прохорович для себя облюбовал. Засмотрелся Васюленька на мальчишку, больно уж что-то знакомое было в его облике, словно себя увидел в зеркале, каким был более четверти века назад. Подождал он, когда напьется мальчуган, и спрашивает: </P> <P>- Ты чей? Что-то я тебя среди деревенских не видел.</P> <P>- Скуратов я, Екатерины Аркадьевны сын. Моя мама когда-то в вашей деревне жила. Вот приехал погостить, а может, и насовсем.</P> <P>«Сын мой!» - кольнуло у Васюленьки под сердцем, но сказать об этом мальчишке он не решился. А когда тот убежал, поднялся Васюленька на самую вершину Белой горы, хотя и нелегко ему это далось - одышка одолела. Но всё-таки взобрался, лег в траву, лицо небу подставил и лежал так без движения, глядя в синюю пустоту, не то два, не то три часа. О чем думал Васюленька, только ему одному известно. Но когда обеспокоенная долгим отсутствием мужа Капитолина Львовна неожиданно для себя наткнулась на него в гриве выгоревшей травы, не сразу узнала своего Василия Прохоровича. Взгляд его был синим-синим, как в ранней молодости, словно, пока он лежал на вершине, натекло небесной синевы в его начавшие было выцветать глаза. Поднялся Василий Прохорович жене навстречу легко, проворно, обнял её крепко здоровой рукой и засмеялся радостным смехом.</P> <P>А внизу, среди садов, вдоль извилистой безымянной речушки, лежала деревня. Когда-то она была большой. И ещё сейчас угадывались по заросшим бурьяном квадратам пустырей белые порядки её улиц. А теперь дома отстояли один от другого на большом расстоянии, как острова среди зеленого крапивного моря. И только в одном месте они сбились кучкой, тесно друг к другу. В одном из них жила старая Анна Тимофеевна Вересова со старшим сыном Леонидом Прохоровичем и с семьей его. Другой занимал Сергей Прохорович Вересов, тоже с семьей. В третьем обосновался Ашот со своими домочадцами, а четвертый был домом Василия Прохоровича. </P> <P>Вересовское гнездо выглядело прочным и незыблемым даже издали. А там, под крышами домов, была и основа этой прочности. Бегали, топтали домотканые дорожки по целому выводку крепеньких детишек. Все, как один, Вересовы. Деревня не хотела сдаваться. Анютины детки берегли корни рода, а от корней росли новые побеги. Дерево шумело буйно и широко. И только одно семечко, оторвавшееся от его ветвей, упало где-то далеко в железном и каменном городе. Но не привилось там, не выбросило росток, хотя, кажется, и попало в благодатную почву. А скудная земля Дубёнок оказалась плодородней. Может, была в ней какая-то особая земная сила, кто знает…</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?53118'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=53118'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]