Ингуш : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/37859/index.shtml'>Сюньков Геннадий</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/54640/145.jpg" width="145" height="113" alt="Ингуш"></a> <span class="date"><span>21 января 2010 08:33</span></span> <h3><i>Автор:</i> Геннадий Сюньков (г. Самара)</h3> <h2>Ингуш</h2> <P>«Курлы, курлы, курлы», - скрипит колесо повозки. Два равнодушных к жизни вола нехотя тащат её по безжалостно изодранной лемехами плугов, едва заметной, ненаезженной полевой дороге. Им вовсе нет никакого дела до того, что на бригадном стане повариха Зоя уже все глазоньки проглядела, поминутно всматриваясь в дрожащее над степью марево в надежде увидеть, наконец, долгожданного Ибрагима с огромной деревянной бочкой воды.<BR>Зоя без воды, как без рук. Ну какой она сварит обед для этих прожорливых трак- тористов, из которых только один Павло Тесля, не вставая из-за стола, может умять полведра борща? Но водовоза не видно. Истомившаяся ожиданием, Зоя мечется от заставленной кастрюлями плиты к толевому навесу, под которым врыт сколоченный из плохо обструганных сосновых плах длинный стол. Но суетится она зря, потому что нет в её распоряжении главного - воды. Без неё она всё равно не сумеет, хоть в лепешку разбейся, вовремя приготовить обед разъехавшимся по своим загонкам механизаторам.<BR>- Витька! – недовольным голосом зовет Зоя своего помощника, приехавшего на практику из училища механизации, и практикующегося в основном на чистке котла и мытье посуды. - Витька! Куда ты, чёрт, запропастился! – уже переходит на крик пышнотелая Зойка. – Не дозовешься проклятого. <BR>Витька слышит Зойкины проклятия. Он, раскинув на прошлогодней траве промасленную телогрейку, прилег под березу безмятежно поваляться, подышать живительным паром земли. Ему не до Зойкиных хлопот. Пусть хоть заорется, эта толстуха! Что, он сюда приехал картошку чистить да ножи точить? Он уже на любом тракторе может работать. И вообще, будут над ним бабы командовать, пойдет Витька к самому директору совхоза и скажет ему по-мужски: «Всё! Баста! Или давайте трактор, или я вам больше не работник. В другой совхоз перейду».<BR>- А-а, вот ты где, олух царя небесного! – обнаруживает, наконец, Зойка своего помощника. – Развалился, как барин. Природой наслаждаешься, о девках думаешь. И дела тебе нет, что Ибрагим где-нибудь колесо потерял и сидит теперь с пустой бочкой. А ну марш до колодца! Посмотри, где он там, козел старый, застрял. Он со вчерашнего вечера смурной какой-то… <BR>Колодец от бригадного стана километрах в пяти. Вода в нем солоновато-горькая. Но другой тут нет. Витька, в душе сочувствуя поварихе и сознавая безвыходность её положения, всё же не торопится исполнять приказ. Шутка ли, пять километров бежать до степного поселка Иглек, чтобы поторопить возчика Ибрагима. Тот хоть и не с той ноги сегодня встал, но, поди, понимает, что Зойке позарез нужна вода. Волы - это тебе не лошади, их не «раскочегаришь», не заставишь рысью бежать. Они всё равно будут идти, как полусонные, хоть налыгач об них измочаль.<BR>- Чегой-то я попрусь в такую даль? – приводит неопровержимый с его точки зрения контрдовод Витька. – Приедет твой Ибрагим. Никуда не денется. Макароны ты успеешь сварить.<BR>- Успеешь тут, - машет рукой Зойка и уже более миролюбиво добавляет: - А ты бы, чем бока пролеживать, сковородки песком отдраил. Как вчера бросил их в таз, так до сих пор и не прикасался. Иди сначала поешь, я тебе банку консервов открою, а потом за работу принимайся.</P> <P>* * *<BR>В эти минуты, когда между поварихой и её помощником устанавливался лад, Ибрагим, наконец, взял в свою темную крепкую ладонь колодезную цепь. Скованная железными обручами бадья начала медленно спускаться меж осыпающимися влажными стенками вниз, целя в мутное бельмо едва прикрытого водой дна колодца. Пора бы его совсем завалить да вырыть новый. Плюх! – вода нехотя расступается, и бадья щербатым краем делает первый жадный глоток. Ибрагим слегка приподнимает её за цепь и резко бросает вниз, чтобы теперь уже под собственной тяжестью бадья полностью окунулась во всего-то, может быть, метровую толщу воды. <BR>В Ибрагимовой бочке воды бы уместилось больше, чем в этом степном источнике. На его родине воду возят не на быках, а ездят с цистерной на озеро Жалтыр, хотя она там такая же соленая. Ибрагим снова заглядывает в колодец. Там, внизу, холод, тишина, покой. Не мигая, глядит светлый глаз воды, даже оторопь берет, когда столкнешься с ним взглядом. Зачерпнув полную бадью, Ибрагим отпускает цепь. Вверх её вытаскивает подвешенный к концу журавельного рычага корпус коробки передач от трактора. Штука тяжелая. Не придержи чуть-чуть цепь, кажется, зашвырнет бадью, как пушечное ядро, прямо к застывшим в небе облакам. Бадья, конечно, маловата. Пока начерпаешь целую бочку… Вот и гоняет Ибрагим цепь туда и обратно, попутно думая свою бесконечную, как степная дорога, думу.<BR>О чем же думы твои, Ибрагим-ака? Неизвестно. Не только сокровенной мысли, но и слова-то ни единого, кажется, ни разу не слыхивали все, кто работает на бригадном стане, от старого горца, занесенного в эти степные края железной сталинской волей. Молчит и молчит. Может, он и языка-то русского не знает совсем. А ингушей, кроме него, в бригаде нет. Всякий есть народ – русские, украинцы, казахи, немцы, литовцы, но поговорить с ингушом, понять его некому. Правда, совхозный фельдшер Василий Ильич Бреурош, по национальности еврей, приехав однажды на стан по какой-то медицинской надобности и, увидев колоритного красавца-старика, попробовал отыскать в своей памяти несколько восходящих к хазарским наречиям выражений, но и они не помогли столковаться.<BR>Ибрагим со своей обычной бесстрастностью, вовсе не вяжущейся с общими представлениями о взрывном горском темпераменте, равнодушно взирал на попытки любознательного эскулапа проникнуть за воздвигнутую ингушом вокруг себя зону молчания. Бреурош, поняв бесплодность своих попыток, отступился от водовоза с явным сожалением, проронив: «Сфинкс». Но это слово возмутило Зойку, которая по своей малограмотности спутала его со знакомым. Это, пожалуй, был всего лишь повод для внешнего выражения её недружелюбных чувств в адрес фельдшера. Причина же была в том, что тот мягко попенял бригадной поварихе за антисанитарию в пищеблоке. Стоило Бреурошу на своем велосипеде скрыться из глаз, как она принялась громко возмущаться бесцеремонностью, с какой этот неоперившийся медик раздает прозвища людям, которым уже восьмой десяток доходит.<BR>- Сам ты свин, - негодовала Зойка. – Не знает кавказского языка, да ещё и обзывается. А кто тебя просил с разговором лезть? Доброго человека и без разговора видно, каков он.<BR>Зойка и сама частенько поругивала Ибрагима, но она имела на это право, ведь он был той рабочей силой, которая вместе с Витькой находилась у неё в подчинении. Подчиненных же Зойка предпочитала держать в строгости. Что тот, что другой без постоянного контроля враз забывают, кто они такие и зачем здесь. Известное дело: старый да малый, хотя у Витьки уже на уме гулянки. О девках подумывает, а ума еще не нажил. Не заставь, так о работе не подумает. Да и Ибрагима не назовешь шибко работящим. Всего делов-то – бочку воды привезти да дров заготовить, и то всякий раз напоминать приходится. Вечно ходит, словно его забыли разбудить.<BR>Однако кормила Зойка Ибрагима получше, чем трактористов и сеяльщиков. Обязательно подкладывала ему в макароны какой-нибудь травки, исходя, очевидно, из соображения, что Ибрагим человек кавказский и кухня у него должна быть на отличку от русской. Ингуш чувствовал к себе повышенное внимание, но отношения к исполнению своих обязанностей не менял. Бригадные мужики, что иной раз были не прочь ущипнуть Зойку за её налитые соком бедра, тоже видели особое отношение сорокалетней вдовицы к угрюмому старцу. И они тешились, подтрунивая над странной нерасчетливостью её симпатий, когда вокруг столько молодых здоровых мужиков.</P> <P>* * *<BR>Сегодня у Зойки были все основания поминать нерасторопного возчика недобрым словом. Он словно бы нарочно неторопливо вывел из загороженного прямо в мелком березнячке загона своих задумчивых, как и сам, волов. Неспешно надел на них ярмо и так же медленно, словно нехотя, вставил шкворень в отверстие дышла.<BR>- Ты что, Ибрагим, не выспался? – крикнула вслед отъезжающей повозке Зойка. – Да врежь ты этому черному, что это он, точно из глины ноги-то вытаскивает. Огрей его налыгой, глядишь, веселей зашагает.<BR>Но Ибрагим даже не оглянулся. Он сидел на черном, пропитанном мазутом бревне повозки, свесив ноги, и предоставив волам самим выбираться на знакомую им колею дороги до колодца.<BR>«Что-то он сегодня не в себе. Может, весть какую с Кавказа получил?» – пожала плечами Зойка. И тут рядом с бригадным вагоном затарахтел трактор Степана Жеребцова. Тот, высунувшись из кабины, просияв закопченным лицом, на котором светилась одна желтая фикса, прокричал стоящей в недоумении стряпухе:<BR>- Зоечка, красавица, садись, прокачу!<BR>- Да ладно те… - отмахнулась Зойка. – Мне вон картошку надо чистить.<BR>- Садись, говорю, - настаивал бравый тракторист. – Успеешь со своей картошкой. Вон у тебя заместитель по этой части есть. Он тебе не только картошку, он и лук почистит.<BR>Зойка колебалась. Нельзя сказать, чтобы её не удостаивали вниманием столующиеся на бригадном стане механизаторы, но подать к её услугам мощную технику пока никто не удосужился. И, сбросив с себя застиранный передник, Зойка неуклюже закинула ногу на гусеницу ДТ-54. Степан проворно подал ей руку, и через мгновение пышный корпус поварихи застрял в узком проеме. Жеребцов со смехом помог Зойке втиснуться в кабину, и они укатили куда-то за березовые колки. Оттуда ещё минут пять слышалось стрекотание трактора, который вскоре выстрелил в небо плотной струей горячего воздуха и надолго заглох.<BR> Витька успел перечистить всю оставленную в ведре картошку, добрался до лука, а повариха всё не возвращалась. Наконец, трактор затарахтел снова. К вагончику он не вернулся, а помчался куда-то на дальние поля, где ещё не засеяна была добрая часть закрепленного за бригадой пшеничного клина. Зойка постаралась подкрасться к вагончику так, чтобы Витька не сразу заметил, что она уже вернулась, сделав вид, будто бы и вовсе никуда не отлучалась. Но тот на свою беду как раз и вышел ей навстречу выбросить в березняк картофельные очистки. Чтобы скрыть смущение от написанного на лице удовольствия, вызванного столь кстати подвернувшейся прогулкой, Зойка напустилась на своего помощника с беспричинной бранью:<BR>- Куда ты картофельную шелуху понес? Оставил бы Ибрагимовым волам. А то вечно голодные. Ноги еле переставляют, - задев больную тему, Зойка не могла остановиться. – Чёрт бы их побрал. Говорила я бригадиру: прицепите телегу к трактору да и возите воду. Всё было бы быстрее. Не-ет, где ему женщину послушать. Он начальник, а я повар. Знай свой шесток. У меня, мол, и так техники не хватает. Но я не Господь Бог. Без воды суп варить не умею.<BR>Витька послушно собрал очистки и пошел к бычьему загону, но Зойка закусила удила. Это её раззадорило ещё больше.<BR>- Куда попер? Оставь здесь. Вон в бачок с ополосками вытряхни. С пойлом-то они лучше уплетут. Голова твоя непутевая! Как тебя девки такого недотепистого любят?<BR>- Так же, как ты сейчас Степана, - неожиданно для себя выпалил Витька и тут же покаялся. И без того красное лицо поварихи налилось бордовым цветом. <BR>- Ах ты, поганец! А ты что, видел? Да? Подсматривал, гадёныш?<BR>Чтобы не слушать потока Зойкиных причитаний, Витька поднял валявшийся на ступеньках вагончика ватник и торопливо ушел вглубь березового мелколесья. И когда голоса поварихи не стало слышно, лег на землю. Так он и лежал без движенья, раскинув руки, может быть, целый час, наблюдая за лениво клубящимися причудливыми белыми гроздьями облаков, пока его не хватилась уже остывшая от недавней стычки и простившая ему нечаянную дерзость стряпуха.<BR>- Уж не помер ли? – вслух ломала голову о причине столь длительной задержки водовоза Зойка. – Вот бы мне сейчас велосипед, как у нашего форсуна-фельдшера.<BR>- То ли дело лисапед, - поддакнул, ухмыльнувшись, Витька и успокоил: <BR>- Да не переживай, тетя Зоя. Приедет. В поселке ему делать нечего. Может, колесо слетело, вот и задержался. Починит свой драндулет и пожалует.<BR>Но прошло еще полчаса, Ибрагим не появлялся. Пришлось бы Витьке и в самом деле бежать в Иглек, чтобы узнать, где застряла водовозка. Но к вагончику верхом на буланом Аскере подъехал учетчик Адамбай. Сняв с круглой лысой головы неизменный пышный лисий треух, который он носил в любую погоду, Адамбай с веселым лукавством спросил у стоящей на ступеньках вагончика Зойки:<BR>- Хозяйка, чай зеленый есть? Чай не пьешь, сила нету.<BR>- Ну уж, у тебя нету, - нехотя отозвалась Зойка, не поверив последней фразе семипудового всадника. – Напоила бы я тебя чайком, Адамбай, коль была бы вода. Но что-то нашего ингуша долго нет. Уехал и как в воду канул. Слетал бы ты на своем Аскере до колодца. <BR>Поняв, что чая он всё равно не получит, Адамбай стегнул камчой по крупу коня и поскакал напрямик по непаханой целине к заброшенному казахскому аулу, на краю которого и был вырыт в незапамятные, ещё, быть может, чингисхановские времена, единственный в округе колодец. Зойка с надеждой проводила его взглядом и восхищенно проговорила:<BR>- Вот седок, так уж седок. Словно прилип к лошади. Верно говорят: кочевники в седле родятся. Кому что на роду написано: Адамбаю - степь, мне – уральская тайга родимая, а вот Ибрагиму – горы. Он, думаешь, отчего такой угрюмый? О Кавказе своем тоскует. Их же, как выселили, так он ни разу больше там не побывал. Сын его сбежал несколько лет назад, пришел в свой аул, а его сакля чужими людьми занята. А камнями, что на могилах его умерших родичей стояли, новые хозяева двор вымостили. Не стерпел Ибрагимов сын, схватился за кинжал. Сколько он там людей порешил, не знаю. Но и его застрелили.<BR>Витька удивленно вытаращил глаза. Откуда она все это знает? Ведь Ибрагим словно немой, никогда ни с кем не разговаривает. Но вот узнала же! История, рассказанная Зойкой, отозвалась в нем какой-то доселе неведомой жестковатой горечью. Витька никогда всерьез не задумывался над тем, откуда взялся в этой казахской степной стороне горбоносый старик с орлиными глазами истинного жителя далеких кавказских гор. Да и вообще, откуда здесь весь этот шумный и пестрый разноплеменный люд – немцы, литовцы, молдаване, украинцы? Что их заставило сорваться с родимых мест и обосноваться здесь, в почти необжитом краю? Здесь климат суров, растительность бедна, небо серо и тускло, а глазу не за что зацепиться – до того всё ровно и однообразно.<BR>Как занесло сюда Павла Теслю, который вечерами с такой пронзительной грустью поет свои украинские песни, что у каждого замирает сердце от непонятной тоски и тревоги? Почему отец и сын Игнотасы сидят под навесом до глубокой ночи, молча пьют гранеными стаканами водку, изредка перебрасываясь короткими, словно с угрозой кому-то, фразами? Почему Яшка Дорфман, обнаруживший в борозде спустившийся туда из заморского неба воздушный шар с контейнером, набитым брошюрами на немецком языке, с остервенением бросал их в огонь Зойкиной плиты, а глаза его в это время были мокры явно не от дыма? Откуда он взялся… этот Вавилон?<BR>Размышления Витьки были прерваны пулеметным треском трактора, вывернувшего из-за небольшой березовой рощицы. Он всмотрелся: кто бы мог на такой скорости газовать к бригадному стану. И увидел Павла Теслю. К его трактору за плугом с поднятыми лемехами проволочной петлей прицеплена повозка с плещущейся из бочки водой. Появление долгожданной воды не обрадовало повариху с практикантом. Они переглянулись, охваченные каким-то неясным предчувствием беды и, как по команде, сорвались с места навстречу трактору. Но Тесля уже глушил мотор.<BR>- Ты чего, Павло? Где Ибрагим? <BR>- Та тут такэ дило, - начал Тесля, путая украинские слова с русскими. – У колодези вин. Нэживый.<BR>- Как это неживой? – холодея животом, спросила Зойка. – В колодец упал, что ли?<BR>- Та хто його знае, мабуть, и сам… - тихо проговорил Павло и пошел отвязывать от плуга прикрученное к нему дышло. Проволока во время движения затянулась намертво. Павло яростно крутил её в разные стороны, намереваясь переломить, не распутывая узел. Сцепка не поддавалась, и он, не оборачиваясь, зло крикнул на чистом русском языке:<BR>- Витька! Что рот раззявил, возьми под сидением молоток с зубилом и тащи сюда.<BR>Пока Витька рылся под сиденьем, Павло успел-таки оторвать злополучную проволоку, поранив себе при этом палец, который тут же сунул в рот. Поминутно сплевывая красную сукровицу пополам со слюной, он вырвал из Витькиных рук молоток с зубилом, бросил их обратно под сиденье и укатил, не сказав больше ни слова. Когда Витька и Зойка снова остались одни, повариха пробормотала:<BR>- Вот ведь беда-то. Я как чувствовала. С самого утра сердце болело.<BR>«Болело у тебя, - зло подумал Витька. – Если бы болело, ты бы не поехала со Степкой Жеребцовым». <BR>- Ты и накаркала: «Как в воду канул. Как в воду канул». Вот старик и… - он сказал таким тоном, будто это именно она виновата в смерти Ибрагима.<BR>- Витенька, - с испугом произнесла Зойка. – Да я… Это поговорка такая. Что ты, родимый, разве можно этак-то беду накликать? – Зойка поднесла фартук к глазам и отвернулась, всхлипывая.<BR>Витьке стало противно от собственной, неведомо откуда взявшейся злобности. Что ему плохого сделала эта женщина, чтобы он её второй раз на день вгонял то в краску, то в слезы?<BR>- Ну, ладно, - буркнул он. – Чего уж там. Ты оставайся, а я в Иглек пойду. Посмотрю, разузнаю, как и что.<BR>- Иди, миленький, иди. Я тут одна управлюсь. И чего это он, болезный, учинил над собой? В колодец! Невмоготу, видно, стало. Замучился один-то. Или осерчал на кого…<BR>Всю дорогу до Иглека Витька бежал. Остановится, сделает два-три шага спокойно и снова рысью. И всё же у колодца он появился, когда Ибрагима уже увезли. Только два озабоченных мужика, негромко переговариваясь, сидели на невесть как попавшем сюда да тут в придорожный бурьян и брошенном бетонном столбе. Витька бочком подошел, снял кепку, тихо поздоровался. Никто даже не кивнул, и он, чтобы не мешать разговору, присел на краешек столба.<BR>- А может, всё-таки нечаянно? <BR>- Сруб-то высокий… <BR>- Поскользнулся, либо цепью за что-нибудь зацепило…<BR>- Цепь-то вниз с усилием идет. Это если бы она его вверх выбросила, тогда…<BR>- Не верится всё же. Зачем ему? Восьмой же десяток догуливал. Родных ни души. Горя никакого. Заботы ни о ком. А тут вроде назло. Мол, нате вам. Не напиться больше никому из этого колодца.<BR>- Кабы знать, что там, в чужой-то душе. Может, у него горя побольше нашего было. Ты доживи до его-то лет, поймешь…<BR>- Где уж нам, мы ж не кавказцы. До пенсии вряд ли дотянем.<BR>- Не зарекайся. Мы не можем знать, когда нас настигнет конец …<BR>- Но вот он-то, наверное, знал…<BR>- Не может быть, чтоб сам. С чего бы? Неужели из-за того, что на Кавказ не пускают? А чем ему здесь было плохо?<BR>- А что мы про него знаем? Значит, было с чего. Унес свою тайну с собой. Кавказцы, народ отчаянный. Если что решат, не прекословь.<BR>- Да это и нашего брата, русского, можно до точки довести. <BR>- Да уж и довели. До точки, можно сказать. Терпелка кончается. Слышал, какая была заваруха в Темир-Тау? Танками подавляли.<BR>- Ты об этом поменьше треплись, а то быстро упекут, куда следует.<BR>После этих слов мужики поднялись и пошли к стоявшей поодаль грузовой машине.<BR>- Эй, пацан, тебе куда? – высунулся из кабины шофер, словно только что увидев Витьку.<BR>- Поезжайте! – махнул рукой он.<BR>Машина сорвалась с места и загрохотала по колдобинам дороги, оставляя за собой плотный шлейф белесой пыли. Подождав, пока машина скроется из виду, Витька подошел к колодцу и с каким-то суеверным страхом заглянул в него. Оттуда, снизу, почти из середины земли, на Витьку глянуло усталое око полынной казахской степи с застрявшей в нем соринкой разбитой бадьи. А над его головой, серебристой змеей свисая с вытянутой к небу, в готовности взлететь, журавлиной шеи, чуть слышно позванивая, качался на ветру никому теперь не нужный обрывок колодезной цепи. </P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?54640'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=54640'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]