04 февраля 2010 11:01
Автор: Александр Волкович (г. Брест, Республика Беларусь)
Кузнец, выковавший серп
Я увидел его в кузнице, пропахшей вчерашней гарью, когда блестящие куски антрацита, сложенные кучкой в холодном горне, еще сопротивлялись несмелому пламени, заимствованному от сухой щепы; уголь помнил глубокие недра и тесные объятья материнских пластов и находился в готовности спеть лебединую песнь самосожжения.
Узкий ремешок обручем охватывал безмятежное чело кузнеца, как шлем голову римского гладиатора, выдохнувшего: «Идущие на смерть приветствуют тебя, о, Цезарь!»
Холодный кусок металла, покрытый ознобом ржавчины, покорно хранил старую клинообразную форму в надежде перевоплотиться в зуб бороны. Зуб за зуб - и только так уповают обреченные жить, не догадываясь, чем им предстоит продолжиться на этой земле.
Блестели кожаные доспехи рабочего фартука, похожие на лоснящийся круп тягловой лошади, позабывшей вес седока, но помнящей злые укусы полуденных слепней.
Двуручный молот с полированной рукоятью застыл перевернутым без движения, как мачта шхуны, отягощенной якорем, на приколе в тихой утренней гавани.
Дыхание лемехов раздувает пламя и дразнит пасмурный день, безразлично струящийся в мутное, давно не мытое окно, в котором при желании можно наблюдать солнечное затмение.
Сквозь закопченное стеклышко многие пытаются разглядеть в небе пылающий полумесяц, но видят, как огненные кольца движутся в бесконечной гонке без всякой надежды соединиться, и остается лишь высматривать серебряный осколок в разрывах ночных облаков и завидовать его манящему непостоянству.
Мастер берет щипцами раскаленную заготовку, бывшую когда-то болотной рудой, и плющит податливый металл, оживляя мертвый язык санскрит, на каком железо называется «жальжа».
Растревоженную бесцеремонным вторжением родословную нельзя трогать голыми руками, она готова ужалить окалиной, что даже безжалостней слепней на пастбище в жаркий июльский полдень, и глядеть на нее не менее опасно, чем на пылающий солнечный диск.
Алая змейка, удерживаемая клещами, извивается под ударами молота и брызжет горячими искрами, стремясь обрести обновление - так же ядовитая медянка, рожденная, как и жальжа, в болотах, пытается вылезти из своей шкуры и продолжить скольжение в новом блестящем качестве холодной скользкой сути.
Блики огня играют на вспотевшем лбу кузнеца, перечеркнутом морщиной, а длинные волосы колышет жар горна и вдохновение.
Звон наковальни лишен набатной торжественности, это скорее вздохи палубной рынды, переводящей дыхание по мере течения вахты.
Деревяшка, бывшая обездвиженной мачтой, обласканная ладонями, обрела инерцию призыва, свойственную древку штурмового стяга.
Кувалда не просит размаха, довольствуясь точностью попадания и силой удара.
Кузнец, исполнив желаемое, опускает избитую полоску в холодную воду и наблюдает за обновлением, испускающим прежний дух.
Движения мужчины незамысловаты и заучены, как у сонного мальчика, ведомого притяжением полной луны.
Он выковал остроконечный серп, похожий на молодой месяц.
Для того, чтобы это сделать, не обязательно смотреть через закопченное стеклышко на солнечное затмение или быть в детстве лунатиком.
Надо просто прийти утром в кузницу, разжечь остывший горн и взять в руки молот с рукоятью, похожей на мачту шхуны, потерявшей ветер.
Надо всегда помнить: без серпа не пожнешь колосья пшеницы, из которой надо выпечь хлеб.
А без хлеба не поднимешь молот и не выкуешь серп.
Вот в чем суть бытия, известная со времен санскрита, древнего Рима и даже много-много раньше.
Без всего этого не увидеть, как на горизонте полощется наполненный ветром парус, а в небе горит путеводная звезда.
•
Отправить свой коментарий к материалу »
•
Версия для печати »
[an error occurred while processing this directive]