Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/55757/145.jpg" width="145" height="113" alt="Река времён "></a> <span class="date"><span>16 февраля 2010 08:58</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара) </h3> <h2>Река времён </h2> <STRONG>Книга четвёртая <BR>«Большая» война<BR>Начало и конец<BR>Никем не признанные барды. <BR>Уклейку ловят на мух<BR></STRONG>К зиме сорок второго года Тбилиси неузнаваемо изменился. В нём поселилось гнетущее ожидание беды, которая никого не обойдёт. Она не имела конкретного содержания: в каких именно действиях проявит себя, что произойдёт с жителями города, если на его улицы ступят чужие солдаты? <BR>Идти им оставалось совсем недалеко – от перевалов Кавкасиони1 до северных окраин Тбилиси – два-три дневных перехода.<BR>Каким образом можно избежать этой встречи, куда уйти от неё? Ведь за вторжением в Грузию тут же последует захват и остальных республик Закавказья, в этом сомнения не было. Значит, уходить некуда. Не через Каспий же, в пустыни Средней Азии!..<BR>Неизвестным было всё: сумеют или нет отстоять Сталинград. Не прорвутся ли немцы через Туапсе или Сочинскую Щель к морю? От этого зависела судьба Тбилиси.<BR>Опасались, что со дня на день начнутся бомбардировки города, всё шло к тому. В небе регулярно стали появляться немецкие самолёты-разведчики. Оставляя за собой белые хвосты конденсата, вели съёмку. Зенитные батареи, занявшие позиции на окрестных горах, остервенело били по ним. Облачка разрывов вспухали рядом с «фокке-вульфами», но те спокойно продолжали заниматься своим делом. Осколки сыпались на тротуары, ранили зазевавшихся прохожих. <BR>Прошёл слух, что дважды сбрасывали бомбы в районе авиационного завода, это добавило нервозности. Усиливало её и ужесточение правил светомаскировки. И хотя самолёты появлялись только днём, Тбилиси с заката до рассвета погружался в темноту. Лампочки в фарах автомашин поменяли на синие, их слабый свет сочился через узкие прорези жестяных колпаков.<BR><BR>Шарахаются перекрёстки<BR>В непроницаемую мглу,<BR>Раскачивает ветер хлёсткий<BR>Слепую лампу на углу<BR><BR>И флаг невидимый полощет.<BR>А после синей вспышки фар<BR>Становится черней и площе,<BR>И бесконечней тротуар.<BR><BR>Но затаённой силы вектор<BR>Уже направлен в темноту,<BR>И белою рукой прожектор<BR>Нащупывает пустоту. 1<BR><BR>Райкомы комсомола в спешном порядке приступили к формированию так называемой Юнармии. В неурочное время собирали добровольцев из числа старшеклассников, в основном почему-то только русских школ. На стадионах и спортплощадках, этих райкомовских волонтёров разбивали на взводы и роты, проводили с ними занятия по строевой подготовке. Какие-то замшелые отставной козы барабанщики, смахивающие на позабытого уже мною Нацаркекия, выкрикивали команды, ругая за плохую выправку и нечёткий шаг.<BR>– В ногу! В ногу давай!..<BR>Раздав учебные винтовки – дореволюционного выпуска трёхлинейки с выкрашенными в чёрный цвет прикладами, с просверлёнными патронниками – показывали нам приёмы рукопашного боя.<BR>– Штыком ка-ли!.. Прикладой – бей!..<BR>Юнармейцы лихо кололи ржавыми штыками сплетённые из прутьев щиты, отбивали прикладами жерди, которыми тыкали в них ветераны былых рукопашных сражений. Заодно учились разбирать-собирать винтовочные затворы.<BR>После появления немецких самолётов бойцы Юнармии стали небольшими группами ходить по вечерним улицам, проверяя, как соблюдаются правила светомаскировки. Заметив в окне дома светящуюся полоску, грозно кричали:<BR>– Гаси свет! Стрелять будем по стёклам!<BR>Угрозы не действовали – всем было известно, что наши винтовки стреляли в последний раз полвека назад. Однажды, отправляясь патрулировать, я вместо бутафорской трёхлинейки взял свою берданку и подтвердил суровое предупреждение выстрелом в воздух. Свет в окне мгновенно погас.<BR>Такая самодеятельность могла привлечь внимание настоящих патрулей или милиции, но этого, на мою удачу, не произошло.<BR>Затея райкомовских выдумщиков всем быстро наскучила, и Юнармия незаметно, сама по себе начала распадаться. Особенно после того, как нас попытались привлечь к земляным работам.<BR>– Жакты плохо организуют жителей на субботники по копанию «щелей». Оборонное мероприятие срывают, ну! Юнармейцы должны быть застрельщиками в его рядах!..<BR>Призыв остался неуслышанным. Повсеместное сооружение этих примитивных укрытий – в парках, скверах, во дворах – являлось откровенной дурью. После первого же дождя они превращались в подземные болотца, а заодно и в отхожие места. Даже упорные слухи о неизбежности воздушных налётов не способствовали выполнению «оборонного задания» городских властей.<BR>– Чего начальство вместе с нами не копает? У них у всех литерные карточки, а я всего шестьсот грамм хлеба получаю, откуда возьму силы ещё и лопатой махать?..<BR>Пугающие предчувствия не отпускали людей, особенно тех, кто уже успел хлебнуть из горькой чаши войны.<BR>– Не приведи бог, здесь повторится то, что случилось в Керчи! – говорили мои тётушки. – Вторично такого испытания не пережить. Вы не представляете себе, какое это ужасное состояние – видеть вокруг вражеских солдат, слышать чужую речь, бояться попасть в облаву! А что будет с ранеными в госпиталях?! Страшно помыслить о том! Непонятно, почему их и не думают готовить к эвакуации?..<BR>На углу нашей улицы, в бывшем здании Института благородных девиц (а в советские времена, по иронии судьбы – Закавказской пехотной школы) размещался морской госпиталь. Раненые моряки оставались, пожалуй, единственными в городе, кто совершенно спокойно воспринимал происходящее вокруг. Они сидели в окнах третьего и четвёртого этажей, свесив наружу ноги, окликали прохожих:<BR>– Эй, кореш! Не в службу, а в дружбу, добудь нам винца!<BR>Размотав бинт, спускали вниз привязанные к его концу деньги. На том же бинте тащили наверх авоськи с бутылками.<BR>– Вира помалу!.. Майна!..<BR>Не знаю ни одного случая, чтоб кто-нибудь прикарманил их деньги, не вернулся с выпивкой, заказанной моряками.<BR>Что до меня, то я покупал её неподалёку, на улице Арсена,7 – именно по этому адресу жили в полуподвальной квартире Николай с Ией. Делили это скромное жильё с микитаном1, толстым точно бурдюк, стариком-кахетинцем, торговавшим от имени мифического колхоза. Усатый, красноносый, пребывающий в постоянном подпитии из-за того, что с каждым покупателем обязательно выпивал по стаканчику.<BR>– Попробуй сначала, какое у меня вино! Что значит доверяешь? Доверяй, но проверяй, так учит нас товарищ Сталин…<BR>В общей прихожей стояли полные и початые марани2; стены пропахли въевшимся в них кисловатым запахом сухого крестьянского вина. <BR>Я обязательно предупреждал микитана, что беру вино для моряков из госпиталя.<BR>– Тогда из этого квеври3 наливать буду, только вчера привезли мне его, – говорил он. – И скидка сделаю. Скажи им: Аршак Мгалоблишвили посылает, от чистого сердца!..<BR>Подобное сочетание сугубо армянского имени и грузинской фамилии было частым явлением в Кахетии, единственной провинции, где представители двух, традиционно несимпатизирующих друг другу закавказских народов жили душа в душу и даже роднились. Вино, как и хлеб, объединяет людей.<BR>Байда не раз спрашивал меня:<BR>– Ты человек здешний, должен знать, где можно купить недорогого, но приличного вина. На базарах такой бурдой торгуют! Полдня потом башка трещит.<BR>Я решил познакомить его с Аршаком. Они сразу глянулись друг другу.<BR>– Ва, настоящий артист, да?! Садись, дорогой, гостем будешь! Я цирк очень люблю. Опера-мопера мне не надо – поют, ну, сё время, ничего не понятно. Цирк лучше. Скажи, когда выступать будешь, пойду смотреть на тебя. Твоё здоровье, Вано!..<BR>В результате затянувшегося знакомства Байда изрядно набрался. Как говорится, за счёт аглицкого короля, вернее, кахетинского микитана. Вдобавок унёс с собой четверть «Мукузани», а на следующий день послал через меня Аршаку контрамарку.<BR><BR>Квартира на Арсена, 7, занимала особое место в жизни Николая. Да и в моей тоже. <BR>Как только завершался полевой сезон, в ней чуть ли не ежевечерне собиралась компания друзей-приятелей, «братьев по духу», ценителей хорошей поэзии, хорошего вина и красивых женщин.<BR>Когда размерено и звонко<BR>Прольётся музыка стиха,<BR>Я пью с беспечностью ребенка<BR>Напиток сладкого греха.<BR><BR>И мне в особенности близким<BR>Останется навеки тот,<BR>Кто славой суетной не взыскан,<BR>Свободной птицею поёт.<BR><BR>Ведь за восторг словесных магий,<BR>Какого счастья не отдашь,<BR>Когда порхает по бумаге<BR>Нетерпеливый карандаш!1<BR><BR>На эти регулярные посиделки собирались очень интересные, чаще не взысканные «славой суетной» люди: филолог Борис Серебряков, в совершенстве изучивший грузинский язык и писавший на нём стихи, учёные и поэты Отар Мчедлов-Петросян и Василий Панцулая, актёры Русского драматического театра Марк Писецкий и Юрий Смиранин2, многие другие.<BR>Звенела гитара брата, звякали гранёные стаканы, вокруг стола тесным кругом сидели весёлые, не падающие духом люди, верящие, что всё обойдётся, всё завершится для Тбилиси благополучно. Иного и быть не может – ведь город вечного праздника бессмертен!..<BR><BR>Никем не признанные барды!<BR>Устроим скромный фестиваль,<BR>Роль поэтической мансарды<BR>Сыграет мой полуподвал.<BR><BR>Пусть этих стен бедна оправа,<BR>Но разве сердце не поёт?<BR>Пускай хотя бы тенью слава<BR>Сюда неслышно снизойдёт!<BR><BR>Открой заветные тетради<BR>И расточи святой экстаз!<BR>Ведь стоит жить на свете ради<BR>Стихов, вина и женских глаз!3<BR>– Аршак, чёрт усатый! Вино кончилось!<BR>– Аба, сейчас принесу ещё один ствари1, батоно Николоз! – он появлялся в дверях комнаты, где шумело застолье, с бурдюком в руках. – Тквен компанияс гаумарджос!2 Пейте своё здоровье!..<BR>Микитан очень уважал своего учёного соседа и его друзей. С такими большими людьми общаться привелось, благодаря ему! Это же не лоти3 из соседних дворов, которые напьются у него, а потом драки затевают, разнимать приходится.<BR>Нет, повезло, повезло с соседом! Кто он, и кто я, ну?..<BR><BR>Мама немного подрабатывала шитьём, а ещё давала уроки русского языка. Приходили к ней великовозрастные ученики, сотрудники Грузгеолуправления, плохо владевшие великим и могучим, что затрудняло их карьерный рост. Иные маялись с текстами будущих диссертаций, другие испытывали непреодолимые трудности при составлении итоговых отчётов по работе возглавляемых ими геологических партий – делопроизводство в Управлении велось на русском языке. <BR>Про одного из маминых учеников, Тамази Табагария, ходили анекдоты. Будто он в разделе годового отчёта, где надо было указать расходы по полевому довольствию, написал:<BR>«Истрачено на половое удовольствие…»<BR>Хорошо помню Табагария и его лингвистические возможности, поэтому склонен верить, что это не выдумка досужих остряков из Грузгеолуправления.<BR>Отчитываясь за выданную горнорабочим спецобувь, Тамази никак не мог подобрать ей подходящее название. Обозначить как ботинки, рука не поднималась, а слово «чоботы» ему было неизвестно. После раздумий остановился на общеизвестном «чусты»4.<BR>Так появилась в отчёте ещё одна запись:<BR>«Выдано двадцать пар чувств».<BR>Николай принёс маме черновик этого финансового документа.<BR>– После подобных перлов можно увеличивать плату за твои уроки, – сказал брат. – По-моему, Табагария безнадёжен…<BR>Ничуть не бывало. Тамази старательно писал диктанты, изложения, зубрил грамматические правила, с трудом, но пришёл к пониманию совершенно абсурдной для грузин данности: кровать – это «женщина», а вот диван почему-то «мужчина»1. Мало помалу преуспел, чем очень гордились и он, и моя мама. Результаты были налицо – через два года Табагария защитил в Москве диссертацию и стал кандидатом геологических наук.<BR>В приведенных мною историях нет ни малейшего преувеличения; просто в Грузии русский язык стремительно уходил из обихода именно национальной интеллигенции. Обыватели продолжали, как и раньше, общаться на нём. Далеко не всегда безукоризненно чисто, поскольку грамматические тонкости их не занимали.<BR>Именно в это время прозвучал спич будущего профессора Гоги Гвахария, который я привёл в первой части своего романа:<BR>– Мы вправе выбрать себе хозяина! Немцы ближе нам по культуре, чем русские…<BR>И так далее.<BR>Сегодняшняя Грузия выбрала себе нового хозяина. В объявлениях о приёме на работу ставится категорическое условие:<BR>«Знание английского обязательно!»<BR>Германофил Георгий Гвахария английским языком не владел, так что в самостийной Иверии былой борец за её право выбора под кого лечь, остался бы безработным.<BR>Как и другой профессор, преподававший мне в политехническом институте физику. Дословно могу привести его комментарии к теории поляризации света. Показывая нам турмалиновые пластинки, вогнутую и выпуклую, он пояснял:<BR>– Берём два турмалиновых пластинок: одну – выпуклую, другую – пуклую…<BR>Американцы такого обращения с их языком ни в жисть не потерпели бы. Это вам, батоно профессор, не снисходительные русопяты…<BR>Мой сердобольный братец приводил к маме не только учеников. Благодаря его заботам появился на Цхакаевской Анатолий Фокин, геолог, приехавший из Москвы осенью сорок первого года вместе с потоком беженцев, покинувших обречённую, как посчитали они, столицу.<BR>Был Фокин старше Николая лет на пятнадцать. Как принято говорить: из «бывших» он любил блеснуть, к месту и не к месту своей эрудированностью в самых различных областях знаний, особенно в литературе. Последнее и подкупило моего брата.<BR>– Геология для меня лишь кормилица, – заявлял Фокин. – А литература – родная мать… Впрочем, в условиях несвободного творчества, скорее, мачеха…<BR>Его высказывания зачастую носили рискованный характер, что нас настораживало.<BR>Впоследствии Николай в одном из шутливых стихотворений посвятил Фокину несколько строк:<BR><BR>Излишне откровенный Толя<BR>В недавнем прошлом был мне друг.<BR>Романы, недописанные в поле,<BR>Не выпускал из деятельных рук…<BR><BR>Возвращаясь с маршрутов, Фокин усаживался за рукопись очередного своего опуса, корпел над ним при чахлом свете «летучей мыши». Произведения эти так и оставались написанными от руки – на машинисток их автор, отличавшийся прижимистостью, предпочитал не тратиться.<BR>Дальнейшая судьба его романов мне неизвестна; в лучшем случае пылятся до сего дня в семейном архиве.<BR>Нуждаясь в стороннем мнении, как и любой из пишущих «в стол», самодеятельный романист давал читать свои рукописи Николаю. По отзывам брата, они были заумными и довольно скучными. А коли подходить к ним с позиций советской цензуры, то и «идеологически вредными».<BR>– Я дворянин во мещанстве, – любил повторять Фокин. – Но не в том, разумеется, смысле, какой предполагал Мольер. Диктат убогого мещанства вокруг нас! И никуда от сего печального факта не деться… <BR>– Твой протеже, Коля, – говорила мама, – являет собой некий вариант Васисуалия Лоханкина. Но тот лично мне более симпатичен.<BR>Фокин приходил к нам столоваться; скрупулёзно расплачивался с мамой за обеды, а откушав, норовил вздремнуть часок на диване.<BR>– У вас, Наталья Павловна, гипнотический диванчик! У него усыпляющее воздействие…<BR>– Избавь ты меня от этого сюсюки! – просила мама Николая. – Вот навязался же на мою голову! У него две взрослые дочери, пусть они кормят своего папашу.<BR>Фокинские дочки, эдакие тургеневские барышни, сверстницы мне, вряд ли смогли б приготовить что-либо съедобное из тех продуктов, коими располагали «коекакеры». Поэтому расстаться с жертвой «убогого мещанства» маме удалось нескоро.<BR>– Он приторен и липок, точно неумело сваренный душаб из тутовых ягод, – вздыхала «кулинарная волшебница», как галантно величал её Фокин. <BR>Мамино сравнение понравилось, и если по каким-то причинам не хотели называть действительное имя, то говорили:<BR>– В следующий раз набросаю на диван канцелярских кнопок, чтобы Душаб не засиживался…<BR>– Душабу приглянулась Ада Мак, может, он к ней перейдёт столоваться?..<BR>Одна из дочерей Фокина, Маша, вышла замуж за никому неизвестного студента ВГИКа, Лёву Кулиджанова. Как режиссёр он получил известность в 1957 году после выхода на экраны фильма «Дом, в котором я живу», с молодыми тогда Михаилом Ульяновым, Евгением Матвеевым и Жанной Прохоренко. Не меньшую известность получили более поздние его ленты: «Когда деревья были большими» с Юрием Никулиным и «Синяя тетрадь» по Козакевичу.1<BR>А далее произошло стремительное восхождение на Олимп: Лёва получил «народного», возглавил Союз кинематографистов, стал кандидатом в члены ЦК КПСС и депутатом Верховного Совета СССР. Безмерно забронзовев, перестал замечать старых знакомых из числа «не взысканных славой суетной».<BR>Случайно столкнувшись в Москве с моим братом, он сделал вид, что не узнал его. Да не на таковского напал.<BR>– Лёвка! – крикнул ему Николай. – С чего это ты на людей поверх голов смотришь? Забыл, что ли, как в моём полуподвальчике отплясывал со своей Машкой буги-вуги, наглядно знакомя нас с модной заграничной новинкой?<BR>Произошла эта встреча возле Дома кино. Вокруг мельтешили киношники; перемигивались, переглядывались с усмешкой, и Лев Александрович поспешил юркнуть в ожидавшую его машину.<BR>– Засранец ты, Лёвка!.. – бросил ему в след мой бесстрашный брат, публично покусившись на честь и достоинство кандидата в члены ЦК КПСС! Пусть и не на «священную корову», но уж, как минимум, на «священного телёнка»…<BR>Мария Анатольевна Фокина, унаследовав от отца зуд сочинительства, занялась кинодраматургией. Сотворила весьма далёкий от исторической правды сценарий «Юность Маркса», по которому её сановный супруг снял скучнейший фильм (будто ему мало было «Синей тетради»).<BR>А потом наступила перестройка. Лёва сходу попробовал вписаться в неё, но очень не глянулся Горбачёву. И тут же был развенчан. Лишившись высокого руководящего кресла, оказавшись «без руля», он словно растворился, исчез из поля зрения.<BR>Мало хорошо начать, куда важнее хорошо завершить…<BR>В связи со сказанным, мне вспомнился давний эпизод. В году семьдесят четвёртом или семьдесят пятом, будучи в Тбилиси, я шёл по улице Дзержинского, мимо здания Верховного Совета Грузии. И вдруг из подъезда, в окружении многочисленной свиты, вышел Георгий Самсонович Дзоценидзе, в то время – председатель этого самого Верховного Совета.<BR>Я не видел его много лет. И совершенно непроизвольно у меня вырвалось:<BR>– Жора!<BR>Надо было видеть, что произошло со свитой! Одни обалдели от такой наглости, другие растерялись, третьи внутренне возмутились. И все замерли в ожидании того, что же произойдёт в следующую секунду?<BR>Но ничего ожидаемого не произошло. Узнав меня, Георгий Самсонович искренне обрадовался:<BR>– Кадэ?! Ты ли это? Спасибо за присланную книгу, Коля передал мне её1…<BR>Мы проговорили минут десять. Свита недоумённо безмолвствовала.<BR>Нечаянная и, к сожалению, последняя моя встреча с Жорой – назову его так, как когда-то называл в Абхазии. В семьдесят шестом году этого замечательного человека не стало…<BR>Два представителя смежных поколений, вознесённые судьбой очень высоко. Один, несмотря на это, остался каким и был всегда – простым и сердечным. Другой – раздулся от переполнившего его самодовольства. И лопнул в конце концов.<BR><BR>Основная часть эвакуированных и просто беженцев, оказавшись в вынужденном изгнании, растянувшемся на годы, чувствовала себя совсем не так благостно, как Фокины.<BR>Достаточно вспомнить строки из стихотворения Василия Марченко, разделившего невзгоды тысяч и тысяч «странников поневоле».<BR><BR>…Мы одни ушли, чтобы уйти.<BR>Оглянулись – тлел закат багрово,<BR>Будет ветер и не будет крова,<BR>И не будет цели на пути.<BR>Люди ждут вестей, кончин и родов,<BR>Но в семье неискренных народов,<BR>Под улыбкой кроющих вражду,<BR>Чуждых мне наречием и хлебом,<BR>Под чужим, недружелюбным небом,<BR>Я уж больше ничего не жду.<BR>Тяготит постылая работа,<BR>Жизнь, как житейское болото,<BR>В тине равнодушия густой.<BR>Снятыми с себя живу вещами,<BR>Днями маюсь, а ночами<BR>Снится мне, печальный и пустой,<BR>Дом, в который мы не возвратились,<BR>Город мой, с которым мы простились.<BR><BR>Мне эти строки представляются самыми пронзительными и самыми правдивыми из написанных о судьбе и о тоске изгнанников, поневоле расставшихся с родным очагом. Далеко не все из них обрели его вновь.<BR><BR>…Вместе с обликом Тбилиси менялся и облик нашего двора. Всего несколько лет назад он был центральной ареной, на которую выплёскивались нешуточные страсти, обуревавшие жильцов дома на Цхакаевской. В погожие вечера обязательно натягивали волейбольную сетку, разбивались на две команды, и дотемна летал из одного конца площадки в другой потрёпанный мяч. Вместе с нами прыгали у сетки взрослые; одним из азартнейших игроков был дядя Саша. Какие великолепные «ласточки» он делал, перехватывая мяч у самой земли! Что очень шокировало мадам Флям из флигеля: пожилой человек, академик, орденоносец и вдруг – на людях в майке! И вдобавок ещё всякие прыжки. Фуй!..<BR>Зрители высыпали на веранды всех этажей, следя за тем, чтобы постоянный арбитр, Доминик-старший, судил матч по совести.<BR>– Аут! – объявлял тот громовым голосом. – Потеря подачи!<BR>Это когда, перемахнув через стенку, мяч улетал в нижний двор или попадал в мусорный ящик.<BR>Всё воспринималось, как нечто бесконечно далёкое, случившееся в иной, полузабытой жизни. Не возникали больше и перепалки. Разве что Никагосов с Тумановым затевали иногда свары, не поделив выручку. С некоторых пор они объединились: старьёвщик реставрировал собранную им «хара-хуру», придавая ей товарный вид, а бывший домовладелец сбывал продукцию на сабурталинской барахолке.<BR>Одно за другим исчезали с веранд знакомые лица. Умерла Валентина Иосифовна, вскоре последовали за ней княгиня Баратова и Сивочка. Проворовавшийся шеф-повар спецстоловой попал под суд, но его отправили не в тюрьму, а на фронт, где он вскоре пропал без вести.<BR>Только затворница Руся Бройде продолжала вечерами играть попурри из «Сильвы» или маюфес, под который отплясывал её кургузый родитель. Дела его шли неплохо – лекарства были в большой цене.<BR>Зимой сорок второго года, в доме на Пéсках умирала Драгуниха. Всё звала свою старшую правнучку. Но та спряталась в дальней комнате и твердила:<BR>– Не пойду! Боюсь!..<BR>Когда она была ещё маленькой, прабабка, глянув на её ладонь, сказала, показывая на едва заметное родимое пятно:<BR>– То знак, Вера! Редко, кто таким знаком отмечен.<BR>– Кем отмечен, бабушка?<BR>– Тем, которому дано метить нас, человеков, – усмехнулась Драгуниха.<BR>На Пéсках старуху побаивались, считая колдуньей. Неспроста, мол, чулки разноцветные носит – верный признак того, что колдовством грешит.<BR>И вот теперь она настойчиво звала правнучку:<BR>– Силу передать некому, окромя как ей. Чего ж нейдёт?.. – приподнявшись на подушках, попросила: – Велите печную трубу разобрать. Не уйти мне иначе…<BR>В комнате, где лежала умирающая, стоял полумрак. Сквозь плотные шторы, которыми занавешивали окна из-за светомаскировки, едва слышно пробивалось угрюмое завывание декабрьской непогоды. Дождь с ледяной крупой стучал по жестяным сливам.<BR>Мой будущий тесть не выдержал:<BR>– Подымусь на крышу, разберу трубу! <BR>– Ты что, Миша! Ещё сорвёшься, скользко там.<BR>– Ничего, не сорвусь. Раз просит, надо сделать…<BR>Он вышел на террасу, поднялся по стремянке к чердачному лазу, выбрался через слуховое окошко наружу. Труба темнела рядом; глиняный раствор потрескался – давно не перекладывали кирпичи. Легко снял один из них, следом второй.<BR>– Миша! – послышалось снизу. – Слезай! Отошла она только что…<BR>Через пять лет, узнав об этой невероятной истории, в которой нет ни грана вымысла – очевидцами были все члены большой семьи – я спросил жену:<BR>– Что же ты не откликнулась на зов прабабки? Упустила редкую возможность стать потомственной колдуньей. Да к тому же – молоканской!.. А родинка-то эта и вправду существует? Ни разу не обращал внимания.<BR>Жена раскрыла ладонь. Маленькая коричневая точка метила её середину.<BR>– Чур меня!<BR>– Смейся, смейся! Вот вернётся мода на длинные, до пят платья, начну разноцветные чулки носить. Узнаешь тогда, почём фунт лиха!..<BR><BR>Вновь обращусь к мысли о том, что в годы войны не у всех было одинаковое отношение к перспективе оказаться в действующей армии. Мобилизация тех, кто подлежал ей, приурочивалась, обычно, к началам весны и осени. В эти периоды на улицах Тбилиси появлялось множество прихрамывающих мужчин призывных возрастов. Некоторые из них, для пущей убедительности опирались при ходьбе на палочки. Ближе к лету хромцы исчезали, чтобы опять появиться осенью. Такой вот медицинский феномен – массовый рецидив сезонного нарушения системы опорно-двигательного аппарата.<BR>Вполне допускаю, что подобное происходило и в других городах страны. Именно в городах – бесхитростному деревенскому люду разного рода уловки неведомы; за счёт него, в первую очередь, и вытягивались мобилизационные разнарядки. Гребли подряд всех, точно хлеб по первой колхозной заповеди. До последнего зёрнышка.<BR>Не любим мы обращаться к этой щекотливой теме; куда приятнее вспоминать о всенародном и безудержном стремлении попасть на фронт, принять непосредственное участие в сражениях во имя грядущей победы.<BR>Да, бесспорно, подавляющее количество граждан страны надеялось или, более того, пребывало в уверенности, что победа останется за нами, и заимствованное из исторического прошлого России заверение: «Наше дело правое, враг будет разбит», обязательно воплотится в жизнь. Должно воплотиться, хотя немцы стоят на берегах Волги и в предгорьях Кавказа.<BR>Но сказанное вовсе не означает, будто каждый из думающих так согласен был расстаться с собственной жизнью. Как правило, всё же предпочитал дожить до окончания войны, воочию увидеть первый день долгожданного мира.<BR>Нельзя упрекать людей за это. Жизнь – главное и бесценное достояние любого из нас, распоряжаться которым имеет право только сам живущий.<BR>Сложная тема, очень неоднозначная и деликатная. Рассуждая о ней, а тем паче – споря, легко сфальшивить, сбиться на декламацию, заговорив плакатными фразами, вроде:<BR>– Мы все до одного готовы были умереть за свободу и независимость нашей социалистической Родины!..<BR>Недопустимо произносить такие декларации, применяя множественное число. От своего имени заявить – другое дело. Но коли уж честно: готовые умереть в глубине души надеялись всё же обмануть смерть и, выполнив воинский долг, уцелеть в последний момент. Несмотря ни на что, уцелеть, уцелеть при этом!<BR>Совершенно естественное человеческое стремление. Не обладай им люди, планета наша давно бы опустела.<BR>Поэтому и было так много желавших не ловча, не давая взяток военкоматскому начальству, не прячась от него, получить бронь, достойно решив для себя гамлетовскую дилемму: быть или не быть? В конце концов, тыл нуждался в постоянном пополнении не меньше, чем фронт…<BR>Затрону ещё одну, крайне болезненную тему, до самого последнего времени пребывавшую наглухо закрытой.<BR>В первые месяцы войны в плен немцам сдалось несколько миллионов наших солдат1. По разным причинам они сдавались: кто-то из них не был обучен умению воевать, кто-то не хотел, кого-то ранили, кого-то из-за царившей вокруг неразберихи сковал страх.<BR>Совершенно невероятное количество сложивших оружие солдат, причём в течение очень короткого времени, просто потрясает воображение. Случившемуся нет аналогов в истории войн. Это и подвигло Сталина к беспрецедентному решению официально объявить всех без исключения советских военнопленных изменниками Родины и трусами1.<BR>Несправедливое решение, и к тому же недальновидное, так как оно и де-юре и де-факто ставило громадное число людей в положение находящихся вне законов государства, пославшего их воевать, а, значит, свободных от данной ему присяги. Плюс к этому, и вне семьи и отчего дома, возвращение к которым отныне им было заказано. Да и где она, эта семья, в каких ГУЛАГовских краях из-за него, «изменника», мыкается?<BR>Помимо всего прочего, советские военнопленные, в отличие от подданных других стран, оказавшихся в плену у немцев, лишались защиты и помощи со стороны Международного Красного Креста.<BR>–У нас нет никаких военнопленных! – заявил Сталин. – Есть презренные изменники, предатели Родины. О какой помощи им может идти речь?..<BR>Не этим ли, в известной мере, объясняется, что более семисот тысяч2 граждан Советского Союза с оружием в руках выступили на стороне противника? Как не ужасно это звучит, но то был с их стороны логически обоснованный выход – они уже причислены к «изменникам родины», заочно осуждены на смерть, выходит, терять нечего, обратного пути нет…<BR>И ещё об одной шокирующей цифре, тоже выведенной из-под грифа «сов. секретно» и многое объясняющей: к началу Великой Отечественной войны сорок процентов рядового состава Красной Армии не знало русского языка! Исчислив названные проценты только от пяти миллионов, оказавшихся в плену в сорок первом, получим два миллиона солдат, не понимавших, чего от них хотят командиры. А, следовательно, по определению, лишенных возможности воевать. И не обязанных отвечать за это перед кем бы то ни было. Отвечать должен был тот, кто бросил их в огонь, словно охапку дров…1<BR>Если не выходить за пределы нашего бывшего класса, то никуда не деться от того, что только я да ещё один парнишка, Арам Достаков, оказались в армии. По данным послевоенной статистики, у нас с ним, родившихся в 1925 году, шанс остаться в живых составлял не более шести процентов. На долю моих ровесников выпали и Курская Дуга, и «Голубая линия», и форсирование Днепра, и штурм Кенигсберга, и бои за Берлин. Это только так, на выборку.<BR>Что касается Арама, то он погиб на Курской Дуге, провоевав меньше месяца…<BR>Но остальные одноклассники, слава богу, избежали этой участи, попав в статистические шесть процентов.<BR>Братья Казарян поступили в железнодорожный техникум, Минасик – в медицинский институт, Гумбат и Борька Бугрименко работали в цехах авиационного завода и так далее. У них имелась та самая «бронь», упрекать за которую никому не позволительно. Хотя такие попытки делались и до сих пор делаются…<BR>Помню, как приходила к нам советоваться мать Супцá.<BR>– Вы же знаете, мой старший сын, Серёжик погиб, – говорила она моей маме. – Какой был красивый мальчик! Его невеста часто приходит ко мне. Поплакать. Плачем вместе, так легче. Я утешаю, конечно, молодая, мол, ещё найдешь свое счастье. Нет, отвечает, и искать не буду. Откуда ему взяться без Сергея?.. – губы её дрожали, она то и дело прикладывала к глазам платок. – Из-за Алика с Лёвиком сколько ночей не спала! Если б их тоже забрали, с кем осталась бы, кто нас с мужем в последний путь проводил бы? Чужие люди, да?.. Ваш Женя учится в техникуме, где бронь только с третьего курса дают. А в железнодорожном, куда мои поступили, сразу оформляют освобождение от мобилизации в армию. Как думаете, не изменят потом это правило, не обманут?..<BR>Их не обманули. Обо мне же разговор отдельный, чуть ниже.<BR>* * * <BR>Перед самым Новым годом в военкомате района имени Берии мне вручили приписное свидетельство.<BR>– Твой возраст призывается в мае, – с непонятной задумчивостью произнёс подписавший приписное капитан Кабаладзе (а может, Кобахидзе, не запомнил точно фамилию этого прохиндея).<BR>– В мае я перейду на третий курс техникума и получу бронь, – разочаровал я его.<BR>– Если получишь – молодец! А если не получишь, будешь призываться.<BR>– Почему это не получу?<BR>– Потому что у кого тройки, бронь давать не будут.<BR>Этот слух давно витал в воздухе. Кто его пустил, непонятно. Возможно, дирекция техникума, желая таким образом поднять успеваемость, но, скорее, сами военкоматские дельцы. Во всяком случае, никто официально слух не подтверждал, но и не опровергал его.<BR>– У тебя есть тройки? – поинтересовался капитан.<BR>– Одна. По немецкому.<BR>– Вот видишь. Какая тебе будет бронь?<BR>– Сдам на четвёрку, и будет.<BR>– Если сдашь – молодец! А если нет… – Он снова впал в задумчивость. – Потому говорю, что скоро в ТАУ 1 дополнительный набор начнётся. Сам понимаешь – ТАУ! Целый год здесь учиться, в Тбилиси; увольнительные каждую неделю, то-сё. Форма, видел, какая у курсантов? Все девочки от неё с ума сходят. По окончанию – два кубика в петлицы,2 тоже хорошо. Вообще всё хорошо, ну!<BR>Я не понимал, к чему он клонит, расхваливая ТАУ. Видя, что до меня не доходят его намёки, капитан перешёл к делу:<BR>– Без брони в техникуме тебя направим знаешь куда? В пехоту! «Годен-необучен» – что ты можешь? Придёт повестка: прибыть с ложкой-кружкой и всё – в маршевую роту! Вот это совсем нехорошо… Но можно подать заявление в ТАУ. Написать: желаю добровольно, досрочно и так далее. Между прочим, когда добровольно, это очень большое преимущество получается. Гораздо лучше, чем если просто по мобилизации. Но заявление надо сейчас писать, пока набор готовится, в мае его не будет… Смотри сам, моё дело – совет дать…<BR>У Чехова есть забавный рассказ о рыбах, в котором Антон Павлович подразделил их, согласно своеобразной табели о рангах; от рыб высокого достоинства и по нисходящей. Замыкает перечень уклейка, неприглядная рыбка, промышляющая в верхних слоях воды, за что её иногда называют верхоплавкой. Ей Чехов отвёл всего полстроки:<BR>«Уклейка. Нищенка. Клюёт на муху».<BR>Вот и я, как та чеховская рыбёшка, клюнул на муху, ибо по иному наживку Кабаладзе-Кобахидзе не назовёшь.<BR>Надежды получить у фрау Пильцер четвёрку не было никакой. Она и тройки мне ставила с большой натяжкой. Гарантий тому, что слух об избирательном оформлении брони останется лишь слухом, тоже не имелось. Возникало нечто схожее с рискованной игрой в орёл-решку. На такие раздумья и сомнения наверняка и рассчитывал военкоматовский хитрец, которому любыми средствами необходимо было компенсировать определённое количество срочно захромавших или откупившихся рекрутов таким же количеством «годных-необученных». Иначе не долго и самому загреметь в маршевую роту из-за несоответствия занимаемой должности.<BR>Рассчитывать на снисходительность фрау Пильцер не приходилось – при таком раскладе она просто побоится завысить оценку, дабы не заподозрили, что сделала это в корыстных целях, проще говоря, за взятку.<BR>Дома решили через Палавандова выяснить подробности относительно злополучной тройки. Виктору Васильевичу отвечали уклончиво: дескать, слух упорный, и откуда он взялся, неизвестно. Однако всё может быть, время такое…<BR>В ТАУ тоже ничего определённого не сказали, сославшись на существующее положение: необходимую информацию гражданские лица должны получать только в военкоматах. Опять – орёл-решка!<BR>Опережая события, скажу, что все троечники, окончив второй курс, благополучно получили бронь; в том числе и мой приятель Толя Кукушкин, после войны работавший с моей женой на Тбилисском военно-картографической фабрике.<BR>Чтобы и впрямь не угодить в разряд «годных-необученных», я написал-таки заявление о добровольно-досрочном желании стать в перспективе лейтенантом горной артиллерии. Кабаладзе-Кобахидзе буквально вырвал листок из моих рук.<BR>– Молодец! Правильно поступаешь, умно…<BR>Через неделю пришла обещанная им повестка, где упоминалось о тех самых «кружке-ложке». Подлежало вместе с другими новобранцами отправиться на сборный пункт, куда впоследствии и придёт вызов из училища.<BR>Он до сегодня не пришёл. И не должен был прийти, хотя бы по той причине, что для поступления в ТАУ необходимо было иметь законченное среднее образование, о чём предупреждать меня капитан и не собирался. Муха есть муха…<BR>В отличие от всех других, мама с удивительной выдержкой восприняла известие о моём уходе в армию. Какое-то время её успокаивало ожидание пресловутого вызова. Этот мыльный пузырь лопнул примерно месяц спустя, когда я находился уже на учебной базе резерва Кубанского кавкорпуса.1<BR>А пока, полные надежд на светлое будущее, мы, военкоматские уклейки, нечётким строем прошагали через весь город к железнодорожному вокзалу. По тротуарам, не отставая от нас, шли провожающие, в основном женщины. Я договорился с мамой, что её среди них не будет. Она согласилась, и мы простились на пороге нашей квартиры.<BR>– Ты должен писать мне письма каждую неделю! – сказала мама.<BR>– Обязательно!..<BR>Это обещание я свято выполнял все три года, пока не вернулся к дверям, у которых мы простились с ней в феврале сорок третьего года.<BR>Как жаль, что я не сберёг свои письма; она хранила их в старинной шкатулке, подаренной ей когда-то моей бабушкой, Прасковьей Тимофеевной. В этой же шкатулке хранился и нательный крест с оберегавшей меня надписью: «Спаси и сохрани».<BR><BR>На сборном пункте нас, ещё не переодев в военную форму, принялись разбивать на группы «по пригодности», кого куда.<BR>– Кто имел дело с лошадьми, умеет ездить верхом, два шага вперёд!..<BR>Я уже понимал, что ждать вызова из ТАУ значило бы и впредь оставаться уклейкой, клюющей на уже жёваную муху; поэтому, вспомнив о государственной конюшне Манжелли, подумал: «Кавалерия как-никак предпочтительней пехоты», и шагнул из строя.<BR>Если применить по отношению к себе старинную русскую оценку родов войск, то сделанный мною выбор оказывался единственно верным. Народная молва гласит: умница – в артиллерии (не выгорело, увы!), щёголь – в кавалерии (звучит привлекательно), пьяница – во флоте (о флоте на сборном пункте речь не велась), и дурак – в пехоте (в смысле «годен-необучен»).<BR>Будущих кавалеристов набралось всего десятка два, главным образом, это были сельские ребята. Нас быстренько помыли в бане, остригли наголо, выдали обмундирование, так называемое «б/у третьей категории»1, то есть ношеное-переношенное, удушливо вонявшее дезинфекцией; кое у кого на шинелях темнели подозрительно бурые пятна.<BR>– С покойничков, что ли, одёжка?<BR>– С «по-ко-йничков»! – огрызнулся пожилой каптенармус. – Бывает, какие и с раненых попадаются, так не выбрасывать же добро, сгодится ещё.<BR>От ботинок с обмотками я отказался, оставшись в своих сапогах. После несчастного случая в горах, Николай не смог больше носить сапоги – любимую им обувь и, со вздохом сожаления, отдал мне две пары.<BR>– Носи по наследству, – сказал он. – Что поделать, сломанная нога короче стала, сапоги не для неё…<BR>С вожделением поглядывая на мою хромовую обувку, каптенармус предостерёг:<BR>– После отбоя под голову ложь их, не то в момент сопрут.<BR>Так и поступал. Дважды пытались спереть, но мне вовремя удавалось проснуться.<BR>В шинельке с обмахрившимися полами, в выгоревшей пилотке, я смотрелся совсем не так щеголевато, как полагалось бы кавалеристу; разве что сапоги скрашивали немного мой непрезентабельный видок. Остальные выглядели не лучше.<BR>…Трое суток мы тащились по раздолбанным горным дорогам на крытом грузовике, без конца застревавшем в колеях. Приходилось вылезать наружу, толкать его, подкладывать под изношенные покрышки хворост и камни.<BR>– Навались! – кричал, высунув голову в окно кабины, сопровождавший нас старшина. – Мало каши ели!<BR>Каши мы вообще не ели. Полученный в дорогу сухой паёк, не удержавшись, сжевали досрочно.<BR>– Где ж эта самая учебная база, старшина? Долго ещё ехать до неё?<BR>– Сколько потребуется, столько и поедем!<BR>– Жрать охота и курить нечего!<BR>– Р-разговорчики! Давай, навались, сачки гражданские!..<BR>Так начиналась моя воинская служба. Подробнее о ней я расскажу в главе «Кавказский взвод». А пока о другом. О тех полутора годах войны, без которых не было бы Победы в сорок пятом.<BR>(Продолжение следует)<BR><BR><BR><BR><BR><BR><BR><BR>1 Главный Кавказский хребет (груз.).<BR>1 Н.Астахов. «Затемнение. Тбилиси – 1942 год». Из сборника «Избранное», Самара, 1992г.<BR>1 Продавец вина в разлив (груз.).<BR>2 Большой, в рост человека, глиняный кувшин для вина.<BR>3 Такой же кувшин, но с заострённым дном.<BR>1 Н.Астахов. «Друзьям поэтам». Сборник «Избранное». Самара, 1992г.<BR>2 В кинофильме «Человек-амфибия» он играл Бальтазара – отца Ихтиандра.<BR>3 Н.Астахов. «Неведомые барды». Сборник «Избранное». Самара, 1992г.<BR>1 Бурдюк с вином (груз.).<BR>2 Да здравствует ваша компания! – традиционный у грузин застольный возглас.<BR>3 Пьяница (груз.).<BR>4 Иначе – чувяки, тапочки с задниками (груз.).<BR>1 В грузинском языке отсутствуют понятия мужского, женского и среднего рода.<BR>1 Первые фильмы Кулиджанов делал совместно с Григорием Оганесяном и Яковом Сегелем, но лавры в основном достались ему одному.<BR>«Синюю тетрадь» он снимал по собственному сценарию, приобщившись таким образом к «ленинской теме». Стоит ли говорить, что и в первоисточнике, и особенно в его экранизации «вождь мирового пролетариата» предстал в традиционно буколичном обличии. Ничего иного во второй половине шестидесятых и не могло появиться.<BR>Но ведь можно было и не «приобщаться» к этому слащавому мифотворчеству.<BR>1 Незадолго до этой встречи вышло второе издание моей дилогии «Ботфорты капитана Штормштиля», вторую часть которой «Апсны, Страна Души», я посвятил Г.С. Дзоценидзе и через брата передал ему экземпляр книги с соответствующим автографом, подписанным «Ваш Кадэ». Всё-таки – Ваш…<BR>1 По разным данным от двух до пяти миллионов человек.<BR>1 Приказ 270 от 16 августа 1941 года, согласно которому все сдавшиеся в плен советские военнослужащие объявлялись изменниками и заочно приговаривались к смертной казни, а их семьи репрессировались.<BR>Подготовку к практической реализации этого, беспримерного по своей правовой несостоятельности приказа, Сталин начал в декабре сорок третьего, во время Тегеранской конференции и продолжил год спустя на Ялтинской. Главами союзных государств было принято секретное, постыдное по содержанию обязательство выдать советским карательным органам всех военнопленных, оказавшихся на контролируемых ими территориях Европы. А также и других бывших граждан СССР.<BR>Так что кровавую сущность приказа 270 в полной мере ощутили на себе сотни тысяч людей в первые же дни долгожданного мира. Кому светлый праздник, а кому смерть или лагеря.<BR>2 Такая цифра была недавно опубликована в открытой печати.<BR>1 В 80-х годах вместе с группой писателей я выступал в одной из воинских частей Приволжского военного округа. В зал клуба поротно привели батальон новобранцев. Всех выступающих благодарные слушатели награждали громом аплодисментов. В конце встречи, как принято, мы перешли к катехизису: ваши вопросы – наши ответы. Но зал безмолвствовал.<BR>На наш вопрос, с чем связана такая странная неактивность, замполит части простодушно ответствовал:<BR> – Да они почти ничего не понимают по-русски. Из Средней Азии пополнение получили.<BR> – Но ведь аплодировали же!<BR> – Командиры рот проинструктировали их, в какие моменты надо хлопать…<BR> Что уж тут говорить о начале сороковых годов!<BR>1 Тбилисское училище горной артиллерии.<BR>2 Звание лейтенанта.<BR>1 С августа 1942 года он стал Гвардейским.<BR>1 Бывшее в употреблении <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?55757'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> <br> • <a href='/meh/print.php?id=55757'>Версия для печати »</a><br><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]