Девятая Луна : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/37859/index.shtml'>Сюньков Геннадий</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/56193/1451.jpg" width="145" height="113" alt="Девятая Луна"></a> <span class="date"><span>26 февраля 2010 14:53</span></span> <h3><i>Автор:</i> Геннадий Сюньков (г. Самара)</h3> <h2>Девятая Луна</h2> <P>На этот раз он проснулся не от привычной боли в ноге. Боль так же, как и всегда под утро начавшись точно с муравьиного покусывания, постепенно обволокла горячей тяжестью икры, а потом, медленно поднимаясь, словно приливной волной охватила спину и, наконец, завершив свой ежедневный ритуал, гвоздем застряла в поясничных позвонках. Всё было привычным. И всё-таки не этот выработанный за три госпитальных месяца рефлекс заставил Сергея открыть глаза, отряхнув с ресниц последние паутинки полуреальных сновидений. Его разбудил взрыв. </P> <P>Пространство, ещё мгновение назад заполненное сном, резко лопнуло, как там, на перевале Сату-Кандал. Он даже ощутил на щеках нечто похожее на ожог от горячего воздуха взрывной волны. Руки непроизвольно сжались в кулаки, и он отпрянул от подушки, пытаясь резко приподняться. Но, осознав, что над ним не черный полог ночного афганского неба, а уже изученный до каждого пятнышка потолок палаты, хрипло выдохнул и повернул голову к окну. По всей вероятности, источник его внезапного беспокойства был именно там. </P> <P>Но и за окном он не увидел ничего необычного. Всё так же нечетко темнели контуры деревьев с незнакомыми южными названиями, неярко проступало сквозь кружево ветвей бледно-лиловое, как на полотнах импрессионистов, курортное небо. И весь-то этот кусок пространства, окантованный квадратом оконной рамы, казался каким-то неживым, искусственным, словно и на самом деле это была всего-навсего картина Поля Сезанна или Альфреда Сислея. </P> <P>Полная неподвижность заоконного мира дополняла его сходство с холстом, где фантазия творца лишь чуть-чуть выявила черты реальности в расплывчатых пятнах застывших в калейдоскопической игре полутонов и полунамеков. Поздний рассвет едва-едва просачивался розоватым морсом сквозь вуалевую кисею туманного утра, хотя и чувствовалось, что где-то там, за пепельно-сизой пеленой низких облаков, уже набрякло до карминно-клюквенной красноты вынырнувшее из студеных морских вод холодное влажное солнце.</P> <P>Сергей помедлил немного и, решившись, нажал кнопку звонка. В коридоре послышались торопливые шаги, почти неслышные, угадываемые больше воображением, чем слухом. Сегодня дежурит Нина. Не стоило бы её отрывать от дела. Но дверь уже чуточку приоткрылась, и Сергей увидел настороженные глаза медсестры. Тень испуга почудилась ему в этом взгляде. За последние месяцы он научился определять по зеленоватым глазам Нины малейшие оттенки её настроения. Сергей смущенно отвел глаза.</P> <P>- Простите, я вас разбудила. Нечаянно разбила склянку.</P> <P>Медсестра секунду постояла в дверях, затем неслышно приблизилась к постели, бесшумно поправила одеяло и так же невесомо растворилась в матовой тишине больничных покоев. Сейчас она уйдет домой, чтобы вернуться через… Сергей уже давно вызубрил наизусть график её работы. Он задолго подгоняет свое кресло-каталку к эркеру полутемного вестибюля, чтобы первым заметить момент её появления в конце аллеи, ведущей к входу в госпиталь. Впервые увидев Нину озабоченно спешащей на ночное дежурство, Сергей испытал острое чувство жалости к этой женщине. </P> <P>Но скоро он, двадцатилетний инвалид, покинет этот тихий приморский городок и будет скрипеть своим протезом далеко от этих мест, воспетых за свои целебные грязи ещё Геродотом. Сергей представил себе, как он пройдет по деревянным тротуарам своей родной Коуровки. С погонами сержанта, с орденом на груди и… с клюшкой в руке. Озорник, драчун, первый танцор на поселковых вечеринках, теперь он выстукивает дробь своим протезом и тростью. И так на всю оставшуюся жизнь. Перспектива не из веселых, ведь жизнь-то, в сущности, ещё не началась. А могла закончиться там, между Гардезом и Хостом…</P> <P><B>* * *</B></P> <P>Каменные волны лиловых хребтов качались в такт шагам по выжженной беспощадным афганским солнцем горной тропе. Жалкое редколесье, раскиданное в долинах предгорий, казалось ехидной насмешкой здешнего бога над теми, кто пытался строить свое житье-бытье в этих неприветливых краях – хазарейцами, джемшидами, белуджами, пуштунами и десятками других древних племен, осевших среди раскинувшихся, подобно раскрытому вееру, горных цепей еще задолго до войн и походов Александра Великого.</P> <P>Что знал Сергей об этой стране? Все сведения исчерпывались тем запасом познаний, которые остались у него от школьных уроков географии. Теперь приходится добирать информацию. Вот они, древние камни, их можно пощупать руками. Редкие оазисы и пастбища с сочной травой – отрадой гиссарских отар и ахалтекинских табунов – и впрямь, должно быть, заставляли каждого, кто бывал здесь, вспомнить об аллахе. Он по чистой случайности просыпал эту благодать из дырявого мешка во время свободного полета над океаном каменистых, глинистых и песчаных пустынь овеянной легендами страны с названием Афганистан.</P> <P>Скудный материк! Но почему же так стремились сюда на протяжении долгих веков завоеватели всех мастей? Чья только нога ни ступала здесь - персов и ассирийцев, гуннов и монголов. Всё повидала эта земля – от крестовых походов до колониальной экспансии. «Но нет Востока, и Запада нет, что – племя, родина, род, если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?» – давненько это было сказано Редьярдом Киплингом, а словно бы о нынешнем дне.</P> <P>Сильный с сильным. Лицом к лицу. Сегодня, шагая след в след впереди идущему, Сергей чувствует это противоборство так остро, как, может быть, никто другой. Полкилометра подъема вверх по тропе, среди каменных осыпей и острой колючей поросли. Там – КНП, контрольный наблюдательный пункт подразделения. Столб, поддерживающий маскировочную сеть, кажется, касается самых облаков. И бросишь взгляд вокруг с этой подоблачной выси – повсюду, насколько хватает зоркости глаз, – безжизненное мертвое море, шершавая спина земного шара. </P> <P>Есть ли среди этого лилового безмолвия ещё хоть одна живая душа, кроме горстки советских и афганских солдат, обеспечивающих продвижение автомобильного каравана с грузами для отрезанных бандой Джелалуддина от центральной части страны и обреченных на голод племен? Трудно поверить, что в темных расщелинах скал ждет своего часа мятежная орда спаянных родоплеменными узами и религиозным консерватизмом джадранов, пятнадцать тысяч вооруженных до зубов фанатиков, оберегающих в традиционной вражде с государством свои извечные привилегии. </P> <P>Трудно поверить, но Сергей отлично знает, что вон там, за щербатой каменной челюстью хребта, лежит базовый район контрреволюции – Саран. На десятки километров вокруг него земля нашпигована тысячами мин. Американские и английские ракеты «земля-воздух» готовы ударить по каждому отряду, транспортному средству, которые посмеют приблизиться к укрепленному району душманских банд. Накануне выхода в горы, на инструктаже, командир роты капитан Никулин, не по уставу обнажив свою рано поседевшую голову, обращаясь к бойцам, хмуро сказал: «Обстановка сложная. Предупреждаю: до самого хребта, а это полтора десятка километров, - сплошное минное поле. На каждой высоте – враг. Придется идти с боями».</P> <P>Сергей крутил рифленое колечко настройки, вслушивался в льющуюся из транзистора уже ставшую понятной афганскую речь. Сводка последних известий не радовала. На предложение кабульской Лойя джирги приостановить кровопролитие и дать каравану с хлебом пройти через перевал джадранские экстремисты ответили отказом. Кроме того, в помощь им к Хосту стянуты банды из разных провинций Афганистана численностью около пяти тысяч штыков. По данным руководителя боевых действий афганской армии генерал-майора Имамуддина, в группировках мятежников действуют восемьдесят советников, преимущественно американцев и французов. На вооружении мятежников десятки тысяч ракетных снарядов, зенитных установок. Всё это с клеймами западных стран.</P> <P>Пожалуй, за два года службы Сергею ни разу не доводилось бывать в подобной обстановке, хотя ему случалось ползать под пулями, выбрасываться из объятой пламенем броневой машины, нарываться на кинжальный огонь душманских засад. Давно уже слетела с парня та леспромхозовская дурь и непутевость, которой был он в достатке наделен от любивших погулять беззаботных своих родителей. Давно уже забылись и его дружки-металлисты, готовые круглосуточно ловить кайф под нудную, как зубная боль, музыку западных шлягеров.</P> <P>- Пыль с ушей стряхни, салага, - сказал ему с серьезным видом, словно давая напутствие, в первом же бою получивший осколочное ранение в плечо земляк-уралец. В другое время Сергей, может быть, и не стерпел бы столь бесцеремонного обращения к себе, но тут промолчал. Жизнь начинала новый поворот. И всё, что было до этого момента, отступило назад, куда-то в область вполне телячьего и бездумного детства.</P> <P>Впрочем, романтика предстоящего участия в боевых операциях ещё теплилась в потайном уголке души. Не спешила уходить даже и при отчетливом понимании того, что здесь война, настоящая, кровавая, смертная, а не те вечерние потасовки из-за девок у клубного крыльца. Романтика слетела в одночасье, когда в боевом охранении автоколонны выдвинувшись к небольшому горному кишлаку, Сергей вдруг услышал, как из-за спины, где остался пришедший с повинной душман Юнус, ударил тяжелой свинцовой строчкой трофейный пулемет. Пули прошили пыльную тропу в полуметре от Сергея.</P> <P>Ефрейтор Егор Домовитов вздрогнул, продырявленный смертоносным свинцом, выронил из рук автомат Калашникова и покатился, окропляя кровью редкие кусты жесткой травы, по откосу, у основания которого узкой змейкой вилась норовистая горная речушка. С быстротой молнии Сергей перекинул через дувал свое натренированное тело. Теперь пули Юнуса не достанут его, отгороженного крепкой каменной стеной, сложенной, должно быть, в те давние времена, когда здесь к просторам Согдианы вел свои лихие легионы сам Македонский. </P> <P>За спиной – бруствер, каких поискать. Но спереди! Из узкой бойницы глинобитного домишки смотрел на Сергея черный зрачок английского карабина. Инстинктивно выставив вперед ладонь, Сергей сжался в комок, чувствуя, как с громовыми ударами сердца идет отсчет последних мгновений его жизни. Горячая волна взрыва хищно лизнула его в лицо, приподняла и ударила о каменную кладку, ту самую, вековечную, на которую, может быть, ставил ногу, чтобы переобуть пыльные сандалии, неизвестного происхождения легионер Искандера Великого. </P> <P>И тот, в белой чалме, ещё минуту назад бравший Сергея на мушку, поднятый тротиловой мощью выше приземистых крыш, как подбитая хищная птица, крыльями распластав полы пешаварского халата, спикировал к ногам, словно пропущенного через барабан камнедробилки Сергея. И долго они лежали рядом. Живые, но полностью лишенные сил и способности двигаться. Вот только глаза душмана, окровавленной рукой конвульсивно роющегося в вытряхнутых из чрева на радужные полосы халата бугристых, как сбившийся в смертной схватке змеиный клубок, розовато-синих кишках, горели равнодушной ненавистью.</P> <P>Неужто прав был Киплинг – «Запад есть Запад, Восток есть Восток»? Сергей даже почувствовал испарину на лбу от этой, казалось бы, вовсе не к месту мелькнувшей мысли. Нет, не в Востоке дело. Известно же, как главарь исламской партии Афганистана Халес, отобрав в нарушение всех восточных обычаев полноту власти у джирги старейшин, поправ родоплеменную демократию и став единоличным диктатором, быстро нашел общий язык с западными банкирами. Нет, не в Востоке дело. Обычаи предков, законы исламской чести – какая это мелочь по сравнению с солидным банковским счетом где-нибудь в США, ФРГ, Саудовской Аравии, Пакистане!</P> <P>Душман сверлил Сергея угасающим взглядом, словно гипнотизируя. И даже уже подернутые предсмертной поволокой, начавшие стекленеть глаза джадранского мятежника выражали всё то же презрение и ненависть. Смахнув слабой рукой застилавший глаза пот, Сергей уставился в лицо душмана с каким-то странным любопытством и упустил момент, когда из багрового месива кишок брызнул ему в висок горячий сгусток крови и свинца.</P> <P> Два месяца госпиталя, медаль и отпуск на Родину. Вот чем было увенчано прощание Сергея с воинской романтикой. Но он всё-таки добился, чтобы его снова отправили сюда. Почему? Он и сам не мог себе этого толком объяснить. Начисто лишенный склонности к лирическим бредням, он, тем не менее, почти органически ощущал, что породнился с этой землей кровью своих ран. В нем жило смутное чувство вины за молчаливую покорность афганского народа фанатичным жрецам ислама. За голод, холод и нищету пуштунских мальчишек. За рабскую тоску в глазах той пятилетней девочки, которую Сергей нашел в ворохе тряпья в брошенном душманами кишлаке и которую врачам не удалось выходить от необратимой дистрофии.</P> <P>Многого он не мог понять в этой стране. Но то, что не сразу постигалось умом, скорее доходило через сердце. А оно было всего одно, и его нередко брали в прорезь прицела. Смелость Сергея можно было бы назвать безрассудной, если бы она не была осмысленной и выверенной логикой постигшего высший смысл существования ума. Только расчет заставил его броситься через простреливаемую со всех сторон площадь в горном селении на пути к перевалу Саланг. </P> <P>Собственно, какой расчет? Непостижимый для многих, но и многим понятный. Например, лейтенанту Харламову. Ведь это он первым бросился тогда сквозь огонь. И не добежал всего каких-нибудь пяти метров до подпертых бревном дверей горящей мечети, в которую отступающие душманы согнали местных дехкан. Пламя едва занималось, его языки лениво ощупывали почерневшие от времени стены мусульманского храма. Ещё от большого костра не нагрелся до трубного гудения окружающий площадь воздушный слой. Ещё не согнулись в дугу от нестерпимого жара близстоящие деревья. Ещё не слился в один душераздирающий вопль крик сжигаемых заживо мусульман… </P> <P>А лейтенант Харламов уже лежал, уткнувшись простреленной головой в серый камень, и рядом с его телом тенькали, как косо падающие крупные дождевые капли, душманские пули. Кто следующий? Холодок пробежал по спине Сергея. На обнаженной по локоть правой руке, прямо на черной ссадине дыбом поднялась русая шерстка. Сергей сглотнул хрустящую песком слюну. Встал во весь рост.</P> <P>Пламя уже полыхало над куполом мечети. Рыжие его космы тихо качались в полном безветрии, образуя большой гудящий столб, потрескивающий, как сухая солома стерни под копытами коровьего стада. Зеленая глазурь черепичного купола лопалась и разлеталась рваной шрапнелью далеко вокруг, до середины площадки, где в луже темной крови лейтенанта Харламова плясали отблески огненной гривы пожара. Уже покосился золотой полумесяц на шпиле мечети, полоснул по воздуху, как острая секира, и скрылся в ревущем пламени. Ну, кто следующий?</P> <P>Сергей в два прыжка одолел расстояние до того места, где лежал убитый лейтенант. Пуля, противно звякнув о бронежилет, словно только прибавила ему скорости. Он почувствовал её и удивился: «Всего одна?» Нестерпимый жар оттолкнул его от дверей мечети. Голова пошла кругом. Сергей против своей воли опустился на четвереньки. А вот и вторая! Только чиркнула по щеке. Обхватив бревно непослушными руками, он упал на него грудью. Изо рта хлынула кровь, но двери распахнулись, и обезумевшая толпа дехкан пронеслась по распростертому телу Сергея под пулеметные очереди засевших в холмах душманов.</P> <P>Пулю извлекал доктор Шаповалов. Может, он что-то слышал из того бреда, которым отводил душу мечущийся в горячке раненый солдат. Может, что-то понял из бессвязного потока слов, но только очнувшийся через несколько дней Сергей обнаружил на тумбочке рядом со своей кроватью третий том Пушкина с закладкой на сто пятидесятой странице. Несколько дней книга так и оставалась открытой. У Сергея не доставало сил даже взглянуть в текст, не только задуматься над ним. Но однажды он всё-таки приподнял голову над подушкой, повернул к себе книгу так, чтобы можно было видеть строчки, и медленно, по слогам начал читать, шевеля губами, как впервые постигающий грамоту посетитель ликбезовского кружка: </P> <P>«…кошка бегала по кровле пылающего сарая, недоумевая, куда спрыгнуть: со всех сторон окружало её пламя. Бедное животное жалким мяуканьем призывало на помощь. Мальчишки помирали со смеху, смотря на её отчаяние. «Чему смеетеся, бесенята, - сказал им сердито кузнец. – Бога вы не боитесь: божия тварь погибает, а вы сдуру радуетесь», - и, поставя лестницу на загоревшуюся кровлю, он полез за кошкой. Она поняла его намерение и с видом торопливой благодарности уцепилась за его рукав. Полуобгорелый кузнец со своей добычей полез вниз…»</P> <P>Дочитав страницу, Сергей задумался. В школе родного поселка над ним смеялись ровесники, когда он вдруг заплакал, слушая, как его любимая учительница Александра Федоровна Савина читает эпизод пожара в Кистенёвке из романа «Дубровский». Он не мог объяснить себе, почему тогда ударился в слезы. Пожалуй, уже и в раннем возрасте он не был ни слезливым, ни слишком чувствительным. Скорее наоборот. </P> <P>Он не уронил ни слезинки даже когда, чиркая бруском по косе, расхватил себе лезвием ладонь и шел с покоса три километра до поселковой поликлиники, сжав до боли кулак и сцепив намертво губы. А тут! К стыду Сергея – забияки, драчуна и ребячьего заводилы – он пустил слезу над вымыслом писателя о безвестной, давным-давно истлевшей в земле кошке. И вот снова ему напомнили об этой истории. Зачем?</P> <P>- Это я в бреду вам наговорил про кошку? Неужели просил прочесть? - спросил Сергей совершающего обход доктора Шаповалова. </P> <P>- Не просил, - серьезно ответил доктор. – Но я тебе объясню, зачем здесь эта книга. Я на тебе опыт ставлю. Дело в том, что ты можешь перейти грань допустимого в упрочении своего мужского начала. Так сказать, потерять чувствительность к боли, привыкнуть к ней, очерстветь. Вот эта история про кошку – как лакмусовая бумажка. Тронет, как в детстве, этот эпизод, значит, ты ещё не перешел черты. Понял?</P> <P>- Нет, доктор, - грубо ответил Сергей. – На мне вы диссертацию не защитите. Атрофия болевого нерва мне не грозит, потому что я весь состою из боли. И это неизлечимо. Сегодня по телевизору показывали, как падал сгоревший «Челленджер». А мне казалось – это я там падаю. И при чем тут инстинкт самосохранения, если наша с вами планета того и гляди вспыхнет. Вся! Философски спокоен в подобной ситуации может быть только подлец… </P> <P>Ещё у подножья, где они нашли заколотого штыками старого афганца, Сергей почувствовал, что сегодня всё будет сложней, а, может, и страшней того, с чем он уже сталкивался. Старик лежал в ручье, лицо его было закрыто посеревшим лоскутом бумаги. Переводчик Ахмет разобрал арабскую вязь. Это было воззвание Лойя джирги к джарданским мятежникам: «Уважая традиции достопочтенного народа, призываем вас откликнуться на наше предложение: открывайте дорогу на Хост для колонны с мирными грузами…»</P> <P>Теперь над застывшими серыми валами хребтов кое-где медленно поднимается в небо сизый дым. Там уже началось. Душманы бьют по колонне, по вертолетам, летящим над нею на бреющем полете, суперсовременными ракетами «Стингер». Запад есть Запад. Его не смущает, что проданные душманам «Стингеры» сегодня перережут путь хлебу для голодающих детей Афганистана. Но мы пройдем через перевал! </P> <P><B>* * *</B></P> <P>Утренний обход выздоравливающих главврачом госпиталя закончился, как решил Сергей, к полному удовлетворению обоих сторон. В частности, у него отчетливо вырисовывалась перспектива близкой выписки. Следовательно, недолго ему осталось пребывать под крымскими небесами. Порядком наскучило однообразие ежедневного лечебного ритуала. Да и вся атмосфера, словно специально созданная, чтобы лишний раз подчеркнуть принадлежность пациента к отряду инвалидов, чье увечье носит отнюдь не производственный характер. </P> <P>Вопреки стараниям медперсонала Сергей всё больше ощущал собственную неполноценность для будущей жизни. Особенно резко он её почувствовал после визита отца. Розовощекий сорокалетний отец неловко улыбался, успокаивая Сергея, что он вовсе не тот калека, за которым нужен уход. С протезом якобы жить можно. У Маресьева их аж два было, а он воевал. Но весь смущенный вид и интонации в голосе отца только резче обозначили границу между ними, будто они поменялись ролями. По крайней мере, Сергей чувствовал себя значительно старше этого белозубого крепыша, который от рождения, пожалуй, никогда и не задумывался ни о чем серьезном и который никогда не голодал, не сочувствовал чужому горю, не ведал своего. </P> <P>И как-то само собой получилось, что Сергей больше жалел отца, чем себя. Ведь вот так проживет свою жизнь без натуги, без поисков смысла существования, без необходимости рисковать, так и не поймет истинной цены каждого из мгновений отпущенного ему судьбой срока. Но, похоже, и отец о чем-то задумался. В день расставания он, почтительно протирая ладонью ордена Сергея, с нескрываемой завистью произнес: «Обскакал ты меня, сынок. Я у себя в делянке почетной грамоты не заработал, а ты вон - два боевых ордена, медали. Повезло…» И, словно спохватившись, перевел взгляд на несгибающуюся ногу сына. «Повезло, что живой остался. Ведь там, говорят, очень много наших полегло».</P> <P>Может, оно и верно – повезло. Нога не гнется, но руки - целы, голова - на плечах. И это ничего, что до армии Сергей не успел обучиться никакой профессии. Зато теперь он найдет своим рукам и голове достойное применение. Какое, он ещё не знал. И вообще мысли его были обращены больше в прошлое, чем в будущее. Каждый день Сергей писал по пять-шесть писем туда, откуда вернулся запеленатым в рыжие от проступившей крови бинты. Несколько его писем не дошли до адресатов. Это могло означать только одно – боевой товарищ вернулся на родину в цинковом гробу. Те, кто, как и он, прибыли домой по ранению, писали, но не столько о себе, сколько о тех местах, где вместе воевали, о людях, с которыми шли под огонь, об общих друзьях.</P> <P>- И всё-таки я вас не пойму, - сказала Сергею журналистка местной газеты. – Нам долго не позволялось писать о тех, кто воюет в Афганистане. И теперь мы невольно сравниваем героев, исполнивших свой интернациональный долг, коих изобразил Михаил Кольцов в «Испанском дневнике», с вами. Какие это были люди! Сколько из них вышло в ранг всемирно известных интеллектуалов? Достаточно назвать Хемингуэя. А вы, не в обиду будь сказано, иные. Что-то там, в Афганистане, оставляете, утрачиваете, как-то эмоционально обедняетесь, зацикливаетесь на страданиях, на крови…</P> <P>Что ж, этой юной особе в наблюдательности не откажешь. Действительно, Афганистан обрубил концы многому из того, что раньше привлекало Сергея. Он не раз ловил себя на мысли, что не может без глухого внутреннего раздражения говорить с ровесниками из тех, кто каким-либо образом втягивается в госпитальную орбиту. Какая пустота в башках! О чем талдычат! Что за убогие у них интересы! Как можно так безобразно относиться к себе - не чувствовать, что происходит вокруг. </P> <P>Удивительное дело, но к ровесникам его не тянуло. Собеседников он искал среди лежавших в соседних палатах ветеранов войны. Да и среди них мгновенно и безошибочно вычленял всякого рода канцеляристов, писарей, тыловиков, которые формировали свои наградные колодки по большей части в дни юбилейных дат в послевоенные времена. С одним из фронтовиков – Михайловым – Сергей даже подружился. Тот оказался поэтом. И как ни стыдно было признаваться Сергею в своем невежестве, пришлось сказать, что ни одной из его книг он не читал.</P> <P>- Ну, это немудрено, - не обиделся Михайлов. – Мой труд специфический. Я поэт-песенник. Нас мало кто знает. Мы работаем почти анонимно. По радио и телевидению автором песни в лучшем случае называют композитора, а то и вообще этого не делают. </P> <P>Встречи с Михайловым, ровесником деда Сергея, с которым тот воевал в частях, освобождавших Феодосию, вносили в жизнь Сергея нечто такое, что оправдывало его госпитальное времяпрепровождение. Это<I> нечто </I>делало более содержательным, небесполезным его пребывание здесь не в смысле восстановления физической формы, а в плане обретения веры. Многое из жизненных установок Сергея совпадало с позицией Михайлова, хотя случалось им спорить. И то, в чем Сергей не находил общего языка со своим молодым отцом, становилось легко разрешимым в разговоре с человеком на три десятилетия старше отца. </P> <P>Неужто и вправду их объединял фронтовой опыт? Но далеко не каждый и из тех, кто не раз встречался лицом к лицу со смертью, сохранил в себе способность до конца и во всем оставаться самим собой, не подлаживаться под чьи-то мнения, суждения, вкусы. Как бы там ни было, Михайлов во всех жизненных передрягах остался прямодушным человеком, чье отношение к людям казалось намеренно лишенным всякой дипломатии и этикета.</P> <P>- Ты, друг мой, редко улыбаешься, - налетел Михайлов на Сергея. – Я понимаю, что твое угрюмство несколько извинительно, но, поверь моему опыту, мировая скорбь – не лучшее средство для человека, решившего переделать не только свою жизнь, но и, насколько я успел понять, жизнь общества в целом. Если будешь озлобляться, глядя на твоих шалопаистых ровесников, толку будет мало. Тебе надо делать их своими союзниками, а не противниками. Ну чего можно добиться в одиночку? Ничего!</P> <P>- Почему – в одиночку? У меня хватает и друзей, и единомышленников. Все, кто прошел через Афганистан, мыслят так же, как и я. Если нас объединить, знаете, какая это будет сила. А разве можно терпеть, когда вокруг только одни разговоры о деле, а самого его не видно? Мы же сами окрестили перестройку революцией. Где же она? Вот в Афганистане действительно – ломка так ломка.</P> <P>- Афганистан – страна феодальная. Не забывай. Нам тоже многое надо сломать, но не через колено.</P> <P>- Вот такими полумерами мы и сведем на нет всё, что намечено перестройкой. </P> <P>- Максимализм – вещь хорошая, но до определенных пределов. Нетерпение твое объяснимо. Мне тоже порой хочется спрямить линию, перескочить через какой-то временной промежуток. Но историю не обманешь. Авангардизм внешне привлекателен, но бесперспективен.</P> <P>- Да хотя бы очистить страну от жулья! Неужели и с этим надо тянуть? – не сдавался Сергей.</P> <P>- Вот тут я с тобой согласен. Да, твой гражданский темперамент как раз очень подходящ для такого дела, но я хочу завербовать тебя по поэтическому ведомству. Очень у нас это хозяйство запущено. </P> <P>Сергей смутился. Его проницательный собеседник попал в самую точку. Ещё в Афганистане, он почувствовал горячее желание доверить бумаге самое сокровенное, чем были полны его душа и мысли. Первые опыты убедили, что он, увы, не поэт. Стихотворная форма давалась с трудом: «негнущиеся» строчки торчали в разные стороны, не подчиняясь заданному ритму, как корявые сучья из вязанки хвороста. Но и сознавая свою творческую беспомощность, Сергей не расстался с мыслью когда-нибудь всё же найти те единственно возможные слова, что точнее и полнее математических формул выразят всё, что он хотел бы поведать миру.</P> <P>В госпитале к афганским мотивам его поэтических опытов добавилась новая тема. Она постепенно почти вытеснила первую, но давалась еще трудней и вся шла в корзину. Сергей тщательно скрывал от посторонних свое неожиданное увлечение. Но однажды ему пришлось на своем опыте убедиться в мудрости старой пословицы «Нет ничего тайного, что бы ни стало явным». Сентябрьским утром к нему тихо вошла пожилая санитарка Анастасия Петровна. Поводив больше для виду, нежели для пользы, шваброй, она остановилась перед кроватью Сергея.</P> <P>- Я чё тебя хотела попросить. У Ниночки завтра день рождения. Может, ты бы написал стихи.</P> <P>Сергей был ошарашен этим предложением. Не найдя, что ответить, он невежливо промолчал, а когда вдруг нашел спасительный выход из затруднительного положения, санитарка уже прикрыла за собой дверь. Всю ночь он писал посвящение Нине, но не показал его никому. И было странным, что, как всегда заглянув на минутку перед уходом в его палату, Нина посмотрела на Сергея с особым любопытством и даже, как ему показалось, с нежным сочувствием.</P> <P>С того дня между ними установилась новая манера общения. Разговаривать они стали меньше, но бывать рядом - чаще. Взгляды их, случайно встретившись, торопились скользнуть в сторону. Привычную Нинину печаль он объяснял бременем её семейных забот. Ночные дежурства, муж, дети. Интересно, какой у нее муж? Каким бы ни был, всё равно всех его достоинств едва ли достаточно, чтобы иметь право на такую женщину, как Нина. Он понимал, что не прав в своей ревности к незнакомому человеку, но неприязненное чувство к нему не проходило, усиливаясь при встречах с Ниной.</P> <P>Думал он о ней постоянно, уже не пытаясь отвлечься от горьковатой безнадежности своих размышлений. И даже Михайлов заметил его замкнутую сосредоточенность на предмете, далеком от темы их постоянных бесед и споров. Впрочем, он не оставил попыток вовлечь Сергея в лоно поэзии. В итоге Сергей положил перед ним несколько тетрадных листочков со своими стихами.</P> <P>- «Баллада о перевале»? – прочитав название первого стихотворения, он поднял на Сергея глаза. – Нечто подобное я где-то встречал. Но заимствование заголовка не есть плагиат. Главное, чтоб текст не был вторичен.</P> <P>Сергея подобная преамбула смутила. Он разозлился на себя за неуместную сговорчивость. А Михайлов между тем углубился в чтение.</P> <P>- Ну что ж, - наконец произнес он. – Ты, очевидно, рассчитывал положить стих на музыку. Боюсь, тема отпугнет. Что-то я не слышал песен, в которых было бы слово «душман». А учитывать запросы и требования песенного рынка мы обязаны. Это правила игры, принятые в нашей сфере. Ты можешь написать гениальные стихи, но они не станут песней, если не удовлетворят прихотям господствующей моды. Мало уметь писать стихи, необходимо их пробивать через все рогатки эстрадной иерархии. А это, брат, наука тонкая.</P> <P>Больше он ничего сказать не успел. Сергей тяжело поднялся, сгреб исписанные листки и, волоча правую ногу, вдоль стены двинулся к своей палате. К нему подбежала Нина, схватила за руку, подставила свое плечо, предлагая опереться. Но он ещё больше смутился и, отстранившись от неё, вжался спиной в стену, беспомощно ища ладонями точку опоры. Встретившись взглядом с недоуменно поднявшими брови Михайловым, Сергей сказал вполголоса, но достаточно твердо:</P> <P>- И вы фронтовик? О перестройке судачите…</P> <P>- Может, я и сгустил краски, но жизнь есть жизнь. Она такова, даже если нам что-то в ней не нравится.</P> <P>Нине всё-таки удалось скользнуть Сергею подмышку, и ему волей-неволей пришлось подчиниться медсестре. Они медленно дошли до палаты. Нина, осторожно сняв с плеч полосатый халат, уложила Сергея в постель, накрыла одеялом иссеченную грубыми, как швы электросварки, синими рубцами ногу. Он открыл глаза и вдруг почувствовал, как что-то теплое и невыразимо нежное на мгновение коснулось его щеки. И еще не совсем поняв, что это было, - может, вовсе и не поцелуй, – он схватил Нину за руку и прижал её к бешено колотящемуся сердцу. Нина медленно убрала ладонь, словно боясь разбудить спящего. И вот уже кончики её тонких пальцев выскользнули из его руки. Напрасно Сергей пытался отыскать в пустоте то ощущение, которым был наполнен пролетавший миг.</P> <P>- Тебе надо поспать, - впервые обратившись к Сергею на «ты», проговорила Нина. – Силы тебе ещё будут нужны. Я тебе помогу. Твою балладу будут петь, вот увидишь…</P> <P><B>* * *</B></P> <P>Поджидать появления Нины Сергей отправился сразу же после тихого часа. Заняв свою привычную позицию, он с нетерпением вглядывался в просвет между деревьями в надежде, что сегодня судьба подарит ему несколько счастливых мгновений раньше положенного срока. Но уже пролетело время пересменки, а Нина всё не появлялась. Анастасия Петровна, звякнув ручкой ведра, поставила его почти к самым ногам Сергея, тем самым вывела его из оцепенения. </P> <P>- Ты, Серёжа, прямо как на часах здесь, - завела она разговор. – Но сегодня не дожидайся, в отпуске она. Уехала. К мужу.</P> <P>И, нисколько не заботясь, какое впечатление произведут на парня слова, санитарка как близкому другу начала рассказывать о том, как год назад приехала в эти края молоденькая медсестра с четырехлетней девочкой. Аж из самой Припяти. А Федор-то, муж её, в то время уже в больнице лежал, безнадежный. Родных к нему не допускали, он же на четвертом блоке Чернобыля крышу тушил. Не поберегся. Там ведь, говорят, очень уж большой пожар был. Теперь Ниночке только и осталось, что его могилку навестить. Разве любимого-то человека скоро забудешь? А у таких, как она, это и вовсе на целую жизнь. Уехала вот. А её Наташка-то у меня живет. </P> <P>Так и не проронил Сергей ни слова в продолжение всей неторопливой речи Анастасии Петровны. Так и не сдвинулся с места, пока она не ушла. Стало темнеть, проходившая мимо медсестра щелкнула выключателем, но, отметив безучастность Сергея, вернулась и погасила свет.</P> <P>Со следующего дня Сергей перечитал о Чернобыле всё, что можно было найти в больничной библиотеке. Искал знакомую фамилию Нининого мужа, но почему-то никто из авторов книг и статей не назвал Федора в числе героев чернобыльской трагедии. Несправедливо. Но разве мало безымянных героев осталось там, откуда прибыл Сергей? Сколько их полегло в «кандагарских воротах», где вдоль пыльных трасс немо смотрят теперь в знойные небеса остовы сожженных автомашин, танков и бронетранспортеров. Только опаленные взрывами камни застыли безмолвными свидетелями гремевших здесь боев. Камни молчат. Молчит небо.</P> <P>Разбередив душу воспоминаниями о пережитом, Сергей и во сне долго ещё не мог уйти из цепких объятий настороженной памяти. Он снова был в десяти шагах от горящей мечети. Чувствовал на лице жар свирепого пламени. Пытался заслониться от него ладонью, спрятаться за каменные выступы. Вот уже совсем было его прикрыла собой черная скала, зной отхлынул, качнув воздетый к небу столб огня в сторону. Сергей бросил взгляд на оголенное огнем пространство и похолодел. За прозрачной пеленой пламени он увидел Нину. Она стояла на крошечном пятачке каменной площадки, пытаясь уберечь от огненного вихря, заслонить собой распростертого у её ног человека. </P> <P> Два сердца забились одновременно в груди у Сергея. Одно, безрассудное, бросило его вперед, на помощь сквозь сплошную стену огня. Но едва он сделал первый шаг, как другое ревниво подсказало: «Остановись. Не будет его - она твоя». Пламя уже полыхало над куполом мечети. Его рыжие космы тихо качались в полном безветрии, всё больше отделяя огненной стеной тот ничтожный клочок каменистой земли, откуда безмолвно простирала к Сергею руки хрупкая, как степная былинка, женщина. </P> <P>Большой гудящий столб, потрескивающий, как сухая солома, рос и ширился, всё ближе придвигаясь к краю площадки. Зеленая глазурь черепичного купола лопалась и разлеталась рваной шрапнелью далеко вокруг. Её осколки метеоритным дождем осыпали попавших в огненную западню людей. Уже покосился золотой полумесяц на шпиле мечети, полоснул по воздуху, как острая секира. Ещё мгновение, и он опустит свое раскаленное острие туда, где в кольце пламени стоит Нина. В отчаянии, с безголосым протяжным криком Сергей бросился в огонь.</P> <P>«Нервы сдают, - невесело признался себе утром Сергей, пытаясь распутать пеструю вязь ночных сновидений. – Надо что-то делать». Мимо него прошел с виноватым видом Михайлов, чуть кивнул, но заговорить не решился. Тогда Сергей окликнул его первым и протянул вчетверо сложенный тетрадный листок. Михайлов достал из футляра очки и, подойдя к окну, прочел вслух:</P> <P><I>Город в пыли, как в ночном тумане,</I></P> <P><I>Солнце лежит, словно дыня на грядке.</I></P> <P><I>Я после боя пишу своей маме:</I></P> <P><I>«Ты не волнуйся. Я в полном порядке».</I></P> <P><I>Всё в этой жизни привычно, заученно.</I></P> <P><I>Радуюсь так же, и так же грущу.</I></P> <P><I>Только меня неизвестность замучила:</I></P> <P><I>Где ты, которую столько ищу?</I></P> <P><I>Только к тебе, моя главная женщина, </I></P> <P><I>Страх за которую сжигает,</I></P> <P><I>Миной, запрятанной в каменной трещине,</I></P> <P><I>Чувство высокое ждет-поджидает.</I></P> <P>Михайлов несколько секунд молча разглядывал Сергея. </P> <P>- Ну, что тебе сказать? Шаг вперед ты сделал. Не в форме, нет. Тут ещё огрехов хватает. Но тебе удалось раскрепоститься до искренности. Главное в поэзии, запомни, быть самим собой. И всё-таки твоя женщина очень уж абстрактна. Не верится, что ты действительно ждешь её. </P> <P>Сергей был несколько разочарован оценкой Михайлова. Ему ещё утром казалось, будто он написал нечто едва ли не выдающееся. Оказывается, до совершенства ещё очень далеко. Может, Сергею его и не достичь никогда, совершенства, раз в главной женщине даже Михайлов не смог узнать Нину. С мрачным видом поэт-неудачник побрел в свою палату, но на его пути вдруг появилась Анастасия Петровна. За руку она держала белобрысую девчушку в голубом платьице, с большим бантом в жидкой косичке. Она с любопытством смотрела на Сергея. Да и он взглянул на неё с удивлением. Конечно же, это Наташка, хоть и не очень похожа на мать. Только вот глаза… </P> <P>- Ах ты, солдатик, как хорошо, что я тебя встретила, - затараторила санитарка. – Уж, ты, милок, уважь пожилого человека. - И, не давая Сергею опомниться, выпалила: - Ниночку мы должны были сегодня встретить с доченькой её. А у меня как на грех забило стояк, надо сантехника вызывать, а то неприятностей не оберешься. Так я о чем тебя хочу просить: сходил бы ты к поезду. И сам маленько развеешься. А одёжу я сейчас принесу.</P> <P>Через четверть часа смущенный Сергей уже держал маленькую ладошку девочки в своей. И ощущение счастья уже не покидало его до самого вокзала. Когда они выбрались на перрон, почти совсем стемнело, и огни электрички, показавшейся из-за полосы деревьев, рядами выстроившихся вдоль железнодорожного полотна, пролетели мимо них, слившись в одну сверкающую полосу. Как ни силился Сергей разглядеть в этой световой ленте за стеклами электрички знакомое лицо, ничего не вышло. </P> <P>- Мама, мама! – закричала Наташка, показывая на промелькнувший мимо них вагон и, схватив Сергея за руку, повлекла его вдогонку за замедляющим ход составом.</P> <P>С вокзала они шли медленно. Взрослые по краям, Наташка, держа их за руки, - посредине. Она трещала про кукол, про котят, но Нина, откликаясь на возгласы дочери, думала о чем-то своем. Сергей шел молча, словно винясь за свой неожиданный поступок, за скорую свою податливость на очевидную хитрость Анастасии Петровны.</P> <P>- Мама, смотри, какая луна! – воскликнула Наташка, обращаясь почему-то не столько к матери, сколько к Сергею. </P> <P>Взрослые подивились лунному диску, который и в самом деле был необычен – огромный и словно начищенный до серебряного блеска. И тут Наташка стала считать, сколько сегодня на небе таких больших и таких замечательных лун. Они снова увидели луну, когда вышли из-за новой девятиэтажки на главный проспект города. Потом она показалась за грядой пирамидальных тополей городского парка. Несколько раз они сворачивали в переулки, и всякий раз навстречу им выплывал магический диск. А всего их оказалось восемь. Потом, когда Наташка уже спала, а Сергей и Нина стояли на тихом берегу уснувшего залива, Нина вдруг удивленно воскликнула, показывая на зеркальную поверхность воды:</P> <P>- Девятая!</P> <P>Эта луна была самой роскошной. Купаясь в ночном безмолвии залива, она, словно осыпала с себя золотые искры, которые вспыхивали и гасли на низких гребешках медленно движущихся в неизвестные дали волн.<B></B></P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?56193'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]