Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/59204/145.jpg" width="145" height="113" alt="Река времён "></a> <span class="date"><span>07 мая 2010 10:07</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара) </h3> <h2>Река времён </h2> <P><B>Книга четвёртая </B></P> <P><B>«Большая» война</B></P> <P><B>Начало и конец</B></P> <P><B>Смирнова Зинаида Ивановна, 1923 года рождения</B></P> <P>22 июня 1941 года, на куйбышевском стадионе «Локомотив» работницы трикотажного комбината получали свидетельства сандружинниц. Накануне, готовясь к зачётным испытаниям, они не знали, что испытания эти будут очень долгими, что не один год придётся шагать девчонкам по дорогам войны. Это тем, кому повезёт остаться в живых.</P> <P>Сотни километров проползут они по снегу, по грязи, по иссушенной зноем земле. Спрятав за пазухой бинты, будут пробираться через минные поля вместе с разведчиками, форсировать реки вместе со штурмовыми группами, ходить с танковыми десантами.</P> <P>Девушки с передовой, ротные санинструкторы, сестрёнки…</P> <P>…Она удивительно смеётся, эта маленькая женщина, Зинаида Ивановна Смирнова. Ни годы, ни раны, ни война, отнявшая юность, ничего не смогли поделать с её смехом. Так смеются в восемнадцать. Ещё по-детски звонко, и неподдельно весело. Смеются без оглядки, не думая о том, как звучит их смех.</P> <P>Вряд ли в восемнадцать лет ей приходилось часто смеяться. Восемнадцатилетие совпало с началом войны. Она стирала окровавленное солдатское бельё. Под Вязьмой, в прачечном отряде.</P> <P>«Котёл» под Вязьмой, Богородицкое поле… На полвека укрытая Сталиным от истории трагическая страница Великой Отечественной войны. По самым приблизительным подсчётам полегло там не менее миллиона человек. В большинстве своём до сих пор не похороненных.</P> <P>У нас принято к торжественным датам вспоминать только о победах. Забываем, что поражения часто становятся предвестниками этих побед. Не «котёл» ли под Вязьмой, задержавший на пути к Москве три десятка немецких дивизий, дал возможность собраться с духом и с силами, и отстоять столицу?..</P> <P>Осенью сорок первого стало не до прачечных отрядов. Не хватало санинструкторов, некому было выносить раненых с поля боя. И Зине выдали громоздкую сумку с красным крестом на боку, а заодно и винтовку. С ними она прошла до самой Москвы. Потом до Сталинграда. Потом до Бендер. Девочка с тяжёлой косой и тяжёлой винтовкой на брезентовом ремне.</P> <P>Винтовка била в плечо короткими тупыми ударами. Берёзовый приклад с окованным сталью затыльником казался живым и недружелюбным. Зина покрепче прижималась щекой к его холодной, гладкой щеке, ловила мушкой растянувшиеся в цепь фигуры в тусклых касках. Они надвигались на неё неотвратимо, шли в полный рост, засучив по локоть рукава зелёных курток, не боясь ни девочки с седой от пыли косой, ни её неуклюжей винтовки.</P> <P>Приклад ударял в плечо, словно наказывал за промахи; и Зина вновь прижималась к нему, упрямо елозила мушкой по зелёным, неуязвимым фигурам.</P> <P>На обложке одного из номеров журнала «Смена» за 1944 год, был помещён большой портрет девушки в погонах старшины, с аккуратно заплетёнными косами. На перетянутой портупеей гимнастёрке ордена: Ленина, Боевого Красного Знамени, Красной звезды. И шесть нашивок – три жёлтые, три красные. Это означало, что трижды была она ранена тяжело – это когда между жизнью и смертью – и трижды не так тяжело.</P> <P>В правом углу обложки – цифра 570 и как бы поясняющая её фотография-плакат: подбитая тэ-тридцатьчетвёрка и танкист с забинтованной головой, бессильно опирающийся на санинструктора.</P> <P>Девушка смотрит с обложки задумчиво и как-то отрешённо. Это последняя военная фотография гвардии старшины Зинаиды Смирновой, санинструктора стрелковой роты 47-го полка легендарной 15-й дивизии. Сталинградской, Харьковской, Пражской…</P> <P>570 человек обязаны Зине жизнью. Это, если по лицевому счету, по записям, сделанным в старой истрепанной книжице<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>1</A>. А сколько не попало в лицевой счёт, сколько осталось за пределами этой цифры – 570? Не попало, потому что не до лицевых счетов было на Северском Донце, и в Сталинграде, и на Курской Дуге, и на тонущих понтонах под Киевом осенью сорок третьего.</P> <P>Кроме того, в лицевой счёт заносились только те раненые, которых санинструктор выносила с поля боя вместе с оружием.</P> <P>– Это как понимать? – спросил я Зинаиду Ивановну.</P> <P>– А вот так: волокёшь из последних силёнок парня, порой недвижного, полуживого, а зубами в ремень его винтовки или автомата вцепишься и тоже, значит, тащишь за собой. Не ради записи, конечно. Требовалось так.</P> <P>– Кем требовалось?!</P> <P>– Войной, кем же ещё?..</P> <P>По меньшей мере полк солдат вынесла она из самой гущи огня. Хрупкая девочка, которой никто не давал больше шестнадцати.</P> <P>Будь на то моя воля, я назвал бы этот полк её именем. Гвардейский стрелковый полк имени Зинаиды Смирновой, кавалера международной медали Флоренс Найтингейл <A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2>2</A>. Потому как, если б не Зина, не было бы в живых целого полка. Погибли б парни…</P> <P>Сколько их лежало на развороченной земле! Уходили вперёд поредевшие роты, а они оставались наедине с ночью, лежали, стиснув от боли зубы, и думали: всё, конец. Конец, потому что холодеют руки, и кругом ночь, и останется лишь недолгое воспоминание о том, что был в роте солдат – парень с соломенным чубом, двадцати лет от роду.</P> <P><I>Не страшно быть в бою убитым.</I></P> <P><I>Крестом лежать в селе сгоревшем.</I></P> <P><I>Страшнее умереть забытым.</I></P> <P><I>И молодым. Не поседевшим…</I></P> <P><I>Не дай вам бог лежать забытым!</I></P> <P><I>Чтобы звезды, словно слёзы, стыли.</I></P> <P><I>Живым лежать, а не убитым,</I></P> <P><I>И думать, что тебя забыли…</I></P> <P>Лежали парни на украинской, на донской, на смоленской земле и думали, что это всё, конец. А маленькая девушка поднималась из окопа навстречу выстрелам и, задыхаясь от дыма, ползла по горящей траве. Ползла, потому что гибли парни. Бессильные, пробитые пулями, изорванные осколками, обожженные огнём…</P> <P>– Ничего, ничего! Потерпи, браточек, немножко. Главное – живой!..</P> <P><I>Когда отброшена пехота,</I></P> <P><I>Когда земля от мёртвых стонет,</I></P> <P><I>И смертью храбрых пала рота…</I></P> <P><I>Вас вдруг рукою кто-то тронет.</I></P> <P><I>Десятки пулемётных точек</I></P> <P><I>Со всех сторон глаза таращат,</I></P> <P><I>И вам шепнут: «Ползём, браточек…»</I></P> <P><I>И к жизни на себе потащат.</I></P> <P>Как невыносимо трудно тащить на себе безжизненное, обмякшее тело. Тащить под огнём, по самой кромке между жизнью и смертью. </P> <P><I>К живым потащат из убитых,</I></P> <P><I>Чтоб снова быть с живыми вместе.</I></P> <P><I>К живым потащат из забытых</I></P> <P><I>И из исчезнувших без вести…</I></P> <P>Боялась ли смерти ротный санинструктор Зина Смирнова? Все боятся смерти. Боялась и она. Но верила: не бросят её раненой, в случае чего вынесут из любого огня. А коли и погибнет, то и тогда не останется забытой.</P> <P>На всю жизнь запомнилось ей кукурузное поле у неприметного украинского села. Кажется, оно называлось Губаревка. Зина ползла по полю, раненная в плечо и в руку. И оглушённая взрывной волной. Поле было нескончаемым; она ползла, изнемогая, натыкаясь лицом на шершавые стебли. Её роту отбросили, Зина осталась одна, и казалось, что где-то совсем уже близко, хрустит под немецкими сапогами неубранная кукуруза.</P> <P>Поле кончилось неожиданно, когда Зина потеряла надежду выбраться из него. Зеленоватый полумрак, пропитанный запахом влажной земли, сменился ослепительно ярким солнечным светом.</P> <P>– Ребята-а! – крикнула Зина. – Я ранена, ребята!..</P> <P>Её заметили сразу. Кто-то из солдат бросился навстречу. И здесь же упал, срезанный автоматной очередью. Потом убило второго и ранило ещё двух. Зина видела, как перемахнул через бруствер Витя Бравославский.</P> <P>– Отставить! – скомандовал комроты.</P> <P>И, пригнувшись, побежал сам. Командир стрелковой роты Дима Кривобоков. Он подхватил её на руки и вдруг качнулся. Тонкая алая струйка засочилась из-под пуговицы гимнастёрки, словно родничок из-под камня.</P> <P>Комроты изо всех сил прижал Зину к простреленной груди, и пошёл. Назад, к траншее. Рота прикрыла их огнём, заставила немцев залечь.</P> <P>Нужно было пройти всего пятьдесят шагов по пашне. Пятьдесят шагов с пулей в груди и раненой Зиной на руках. Пятьдесят шагов под прицельным огнём. Это было невозможно, и всё же Дима дошёл. И упал в траншею вместе со своей ношей…</P> <P>Настоящие люди никогда ничего не забывают. Они помнят всё, до самых, на первый взгляд, незначительных деталей. Помнят имена однополчан, даты боёв, названия сёл, которые приходилось сначала отдавать, а потом, порой через годы, брать обратно.</P> <P>Сожжённые, обезлюдевшие, с мрачными глаголами виселиц на деревенских площадях.</P> <P>Не так уж много времени потребовалось для того, чтоб самоуверенные вояки с закатанными рукавами курток начали бы вести себя по-другому. Теперь они будут прижиматься к земле, отчего станут как бы меньше ростом, прятаться за каждый выступ, за каждый бугорок. И, наконец, попятятся.</P> <P>Впервые Зина увидит их бегущими зимой сорок второго, под Сталинградом. Вместе со своей ротой она пойдёт в штыковую атаку. Девочка в стёганой фуфайке, та самая, что стреляла по немецким цепям на изъеденной осенними дождями дорогах Смоленщины.</P> <P>Зина пойдёт с ребятами в штыковую. И немцы не выдержат, побегут…</P> <P>Но были не только победы. Всякое было, и от него не отмахнёшься.</P> <P>Сколько бы лет не прошло, а Зинаида Ивановна будет помнить хмурый рассвет у Рычковского разъезда весной сорок третьего года. Немецкие танки, что ползли со всех сторон, поднимая тучи едкой, горячей пыли. Пыль медленно садилась на лица убитых солдат. Чёрная пыль от сгоревшей полыни и перемолотой гусеницами земли.</P> <P>Пять бронебойщиков, окопались на высотке, под расщеплённым деревом. Их противотанковые ружья хлопали глухо и угрюмо, будто чувствовали, что обречены. Коптящими кострами горели подбитые танки.</P> <P>Зина добралась до бронебойщиков, перебинтовала троих.</P> <P>– Давайте на капэ батальона. Был приказ отходить к нему.</P> <P>Но они остались. И вновь захлопали их длинные, воронёные ружья.</P> <P>Потом Зина увидела, как меченный крестом танк вывалился откуда-то сбоку, из-за бугра. Сначала упало дерево, затем танк развернулся и долго утюжил окоп бронебойщиков, вдавливал в землю белые Зинины бинты и чёрные искорёженные стволы противотанковых ружей.</P> <P>За танками шла пехота. Как ненавидела Зина их подогретую шнапсом браваду, их пренебрежение к ребятам, оставшимся лежать на склоне высотки, с мёртвыми лицами, припудренными горькой пылью!..</P> <P>Прущие напролом немецкие танки и горящие блиндажи возле батальонного капэ. И сам комбат Константин Пищенко, раненый в живот, в голову и ещё в ноги.</P> <P>Две девушки-связистки, выбравшись из полыхающего блиндажа, поползли по окопу, подталкивая друг друга.</P> <P>– Назад, девчонки! – крикнула им Зина. – Там немец сейчас будет!</P> <P>Из-за бруствера ей был виден танк с десантом, облепившим башню. Лязгая гусеницами, он надвигался прямо на девушек.</P> <P>– Куда же вы?! Назад!..</P> <P>Но было поздно. Девушки прильнули к земле, словно испуганные жаворонки. Гусеницы танка на секунду замерли в воздухе, как занесённые кулаки, а потом обрушились на сжавшиеся комочки тел.</P> <P>И тогда Зина, не помня себя, выскочила из окопа. Рванув чеку лимонки, с размаха швырнула гранату в танк. Взрыв смёл с брони десант, толкнул её горячей ладонью в лицо.</P> <P>– Сволочи! Ненавижу!</P> <P>И тут ударила пуля; в бок, навылет, оборвала крик. Зина почувствовала, как уходит из-под ног земля.</P> <P>Танк продолжал надвигаться, что ему лимонка! Мелко дрожала земля. Отполированные до зеркального блеска траки гусениц подминали под себя остатки проволочных заграждений. Пахнуло бензиновой гарью. Зина зажмурилась, чтобы не видеть, как навалятся на неё страшные стальные суставы.</P> <P>Неожиданно кто-то снизу дёрнул за ногу, стащил в окоп. Сухие комья земли царапнули ладони и щёку. Танк прогромыхал мимо, но она уже ничего не слышала...</P> <P>Это Зойка. Зоя Никифорова<A title="" href="#_ftn3" name=_ftnref3>1</A>, санинструктор батальона, в последний момент выхватила Зину из-под гусениц.</P> <P>– Куда тебя зацепило?!. Сейчас перебинтую!</P> <P>– Пить, Зойка, пить!</P> <P>…Как хотелось ей пить! А ещё – закрыть глаза и заснуть. Прямо здесь, в окопе, под грохот продолжающегося боя. Слабость обволакивала тело, мешала ползти. Где-то рядом, за блиндажом, экономными очередями строчил «максим». Значит, батальон продолжает драться, остались ещё живые.</P> <P>Наложенная Зойкой повязка сжимала рёбра тугими обручами бинтов.</P> <P>– Терпи! Иначе изойдёшь кровью!..</P> <P>Комиссар Новосёлов принял решение: коммунисты будут сражаться до последнего патрона. Иного решения он и не мог принять – комиссар есть комиссар.</P> <P>– Живыми не сдадимся!..</P> <P>Можно сказать такие слова, можно услышать их, но понять сразу, до конца, невозможно. Как не просто понять смысл, спрятанный в словах привычного, и потому уже невпечатляющего лозунга:</P> <P>– Коммунисты приняли решение…</P> <P>А коммунистов к тому времени почти и не осталось. Сам Новосёлов, Миша Федоров из взвода разведки, да комбат Пищенко.</P> <P>– Костя лежал у стены блиндажа, – рассказывала мне Зинаида Ивановна. – Всё прижимал к себе автомат с последним диском. Слышим, по накату топочут во всю сапоги, орёт переводчик: «Эй, рус! Сдавайсь! Дадим водица и ам-ам!..». Миша взял у комбата автомат, полоснул очередью в дверной проём. Переводчик рухнул в ход сообщения, заткнулся со своей «водицей»… Ах, как мне хотелось пить!..</P> <P>Совсем ещё молодые люди, двадцати или двадцати с небольшим лет. Лишь Новосёлов был постарше остальных. Самые обычные, вовсе не супермены, если применить к ним современную терминологию. Ни кого из них не отличала ни фанатичная исступленность японских камикадзе, ни деланная фанатичность ура-патриотов, типа «За Сталина! За партию!». И Новосёлова, кстати, тоже.</P> <P>Нечто иное делало их такими, какими они были тогда, там, у разъезда Рычковский. Знать бы что?..</P> <P>Не больно уж эти люди были осчастливлены большевистским режимом, чтобы костьми за него ложиться. Кто – из батрачивших в колхозах семей, случалось, и раскулаченных в тридцатых, как Павлиновы, кто-то – из барачных рабочих посёлков и забитых под завязку городских коммуналок, как Шамрай, Чернец, да Зина с Зойкой. Другими словами, они принадлежали к той же категории советских граждан, что и те пять миллионов красноармейцев и командиров, сложивших оружие летом сорок первого.</P> <P>Почему же такой расклад получился в этой человеческой трагедии с классическим единством места, времени и действия?</P> <P>Тот, кто найдёт верный ответ на этот вопрос вопросов, сумеет потом написать самую великую книгу о минувшей войне. Да только вряд ли это произойдёт. Я имею в виду и ответ, и книгу…</P> <P>Взломанная немцами оборона у Рычковского разъезда… Полутёмный капэ батальона. Зоя, обняв Зину за плечи, приподнимает её – так легче дышать. Они отворачиваются, чтобы не видеть Мишиных глаз. Сидя на корточках, тот медленно поднимает автомат. </P> <P>– Живыми не сдадимся…</P> <P>Приказ 270!.. Приказ 270!.. Уж лучше самим, чем попасть под него. Спасибо вам, товарищ Сталин, за нашу счастливую жизнь! Кончилась она…</P> <P>Но сверху, через пролом в накате, ударяет тугая волна взрыва, и всё сразу исчезает. И жажда, и Миша, и мягкие Зойкины руки. И неподвижно лежащий у стены комбат…</P> <P>– В Солонцах, в лагере, меня военврач выходил, – Зинаида Ивановна смотрит в окно, за которым постепенно стихает вечерний шум большого города. – Тоже военнопленный, подполковник медицинской службы. Грузин, между прочим…Охрана запрещала ему носить гимнастёрку с петлицами, била за это. А он всё равно надевал её. И шпалы на петлицах краснели, точно кровавые следы от побоев… Да… Когда немного оклемалась, помогли нам с Зойкой сбежать из лагеря. С трудом добрались до своих, и тут же упекли нас особисты в каталажку. Что, да как, да почему?.. Долго мытарили. От смершевцев не убежишь – цепучие, почище немцев! Но всё же вызволили нас оттуда. А вот, что с остальными стало, с кем мы вместе в подвале сидели, не знаю<A title="" href="#_ftn4" name=_ftnref4>1</A>. Был там танкист, обожжённый весь. Трое суток уползал от немцев. И дополз. До того самого подвала. Зойка с матом добивалась, чтобы разрешали повязки ему менять. Она, ещё в Солонцах, марганцовку заначила и бинты. Пригодились… Сколько же в войну сволоты всякой было! Наряду с нормальными ребятами. Земля им пухом! Мало кто до победы дожил…</P> <P>Как можно было после этого воевать по-прежнему, до последнего патрона? Не из-за страха перед изуверским сталинским приказом, а по долгу совести перед самим собой, перед товарищами, которых завтра, а то и через минуту может не стать.</P> <P>Ещё один вопрос вопросов. Перед кем-то, я уверен, он вставал. Далеко не перед всеми, конечно. </P> <P>– Да ты что! – говорила мне Зинаида Ивановна. – Ничего подобного и в голову не приходило. Хотя обида, конечно, осталась. На всю жизнь…</P> <P>Я верю этим словам, ибо знаю, и не только по её рассказам, о том, что произошло дальше…</P> <P>Быстрая речушка Ингулец. В начале марта на ней ещё держался лёд, залитый сверху водой.</P> <P>Форсировали Ингулец с ходу, и Зина пошла вместе с пулемётными расчётами. Шли по колено в воде, под огнём, держа пулемёты на поднятых руках. Солдаты падали один за другим; Зина, хватаясь за холодную станину, пыталась удержать пулемёт. Лёд трещал и проваливался под ногами, тяжёлая станина тянула вниз.</P> <P>– Отпускай к хренам, санинструктор, утопнешь ведь вместе с ним! Его после вытащим, а тебя?</P> <P>– Не утопну-у!..</P> <P>У самого берега расчёты бросились в схваченный ледяной коркой ил. Когда убило пулемётчика, Зина, разомкнув его сведённые последней судорогой кулаки, легла за пулемёт – сзади шла через Ингулец рота, и нужно было прикрыть ребят огнём.</P> <P>Больше часа лежала она в ледяном крошеве, больше часа строчил «максим», словно хорошо смазанная швейная машинка.</P> <P>Зина любила старенькую мамину машинку. Шила на ней себе летние платьица. Когда-то, сто лет назад, в другой жизни. Что была без обид, без боли, без смертей… </P> <P>А сейчас, на берегу Ингульца, её ждали раненые. Их надо было переправить в медсанбат, и снова, с бинтами за пазухой, догонять ушедшую вперёд роту…</P> <P>– Ещё знаешь, что мне запомнилось? – Зинаида Ивановна смеётся своим звонким, девичьим смехом. – Мина немецкая неподалёку жахнула. Никого осколками не задело, но здорове-енного сома оглушило. Течением его в мою сторону понесло, прибило к берегу. Так и лежали мы: я за пулемётом, а сомище рядом, вроде второго номера. Когда отбросили немца, закрепились на плацдарме, такую уху из него сварганили! На всю роту хватило… – Она погрустнела. – Вообще-то, от роты тогда едва половина осталась. Полегли ребятки на том Ингульце, не суждено им было горячей ушицы похлебать, согреться.</P> <P>Сотни и сотни парней… Обожжённых, прострелянных, изорванных осколками. И каждый из них, коль остался жив, помнит сероглазую девочку с толстыми косами, слышит её голос:</P> <P>– Ничего, ничего! Потерпи, браточек. Главное – живой!..</P> <P><I>Десятки пулемётных точек</I></P> <P><I>Со всех сторон глаза таращат,</I></P> <P><I>А вам шепнут: «Ползём, браточек…»</I></P> <P><I>И к жизни на себе потащат.</I></P> <P><I>К живым потащат из забытых,</I></P> <P><I>Чтоб снова быть с живыми вместе!</I></P> <P><I>К живым потащат из убитых</I></P> <P><I>И из исчезнувших без вести…</I><BR clear=all> <HR align=left width="33%" SIZE=1> <P></P> <DIV> <DIV id=ftn1> <P><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>1</A> Книжки санинструкторов появились только с лета 1942 года.</P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>2</A> Медаль была учреждена в память британской медсестры, которая во время Крымской войны 1853-1856 годов возглавила женский отряд, добровольно вызвавшийся ухаживать за ранеными. С той поры, от имени английской королевы ею награждались те, кто проявил особую самоотверженность при спасении раненых на поле боя.</P> <P> Эту медаль получили всего сорок с небольшим советских граждан. В их числе и З.И.Смирнова.</P></DIV> <DIV id=ftn3> <P><A title="" href="#_ftnref3" name=_ftn3>1</A> Я познакомился с Зоей в Харькове, в августе 1968 года, на встрече ветеранов 15-й стрелковой дивизии. Позже были и другие встречи. Зоя послужила прообразом одной из героинь моего романа «Блажен, кто посетил…», причём ни имя её, ни фамилия не были изменены.</P> <P>Доподлинно знаю, что она, как и Зина Смирнова, вынесла из огня сотни однополчан, но так и осталась с единственной медалью «За отвагу», полученной в сорок первом. Эту награду давали тогда реже, чем Золотые Звёзды героев в сорок пятом. </P></DIV> <DIV id=ftn4> <P><A title="" href="#_ftnref4" name=_ftn4>1</A> По опубликованным данным, с 1943 по 1946 годы через руки СМЕРШа прошло порядка десяти миллионов советских военнослужащих.</P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?59204'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]